Красно-Чёрные лилии

Хэ Сюань вынырнул из небытия с беззвучным, разрывающим грудь криком. Горло свело мучительным спазмом, словно его стиснула ледяная ладонь. В ушах, заполненных вязкой, густой тишиной, пульсировал лишь бешеный, отчаянный стук собственного сердца, готового выпрыгнуть из грудной клетки. Холодный, липкий пот пропитал пижаму, оставляя неприятный след на спине и приклеивая волосы к вискам. Рядом, буквально в полушаге, в спасительном контрасте, лежало теплое, твердое, живое тело. Хуа Чэн. Его супруг. Его несокрушимый якорь в бушующем океане. Но эти первые, леденящие секунды Хэ Сюань был не здесь. Он был пленником. Пленником «там», в прошлом, которое с безумной точностью стало кошмарным сном, а сон, в свою очередь, – заточенным кинжалом, вонзенным прямо в память. *** Ему всего восемнадцать. Легкий, почти невесомый, он летит с последней пары, мчась домой, словно на крыльях, чтобы успеть на день рождения младшей сестры. В кармане брюк, трепеща от каждого шага, лежит скромно запечатанный конверт. Внутри — его первая, самостоятельно заработанная тысяча. Она предназначалась ей: на новое, то самое платье, или на те сережки, которые она с восторгом показывала в замусоленном журнале. Он влетает в парадную, задыхаясь от бега и предвкушения, и чуть не падает, споткнувшись о внезапную баррикаду из гостевой обуви в коридоре. В нос бьет резкий, тошнотворный запах дешевой кожзаменительницы, смешанный с пылью и влажным осенним воздухом. Этот запах. Теперь он — триггер, яд, который он будет ненавидеть до конца своих дней. — Простите, простите! — шепчет он, задыхаясь, продираясь сквозь спины, попадая в пахучую, шумную, залитую ярким светом квартиру. В гостиной — настоящее столпотворение. Родня, добродушные соседи, визжащие от восторга подружки. И в самом центре этой суеты, сияя ярче всех свечей, — она. У торта с семью, весело горящими огоньками. Ее лицо светится чистой, незамутненной радостью. — Успел! — выдыхает Хэ Сюань, ощущая, как напряжение уходит. Он присаживается на корточки рядом, обнимая ее тоненькие плечи. Общий, теплый смех. Одобрительные, радостные возгласы. Она зажмуривается, набирает полную грудь воздуха — и одним могучим выдохом гасит все огни. Шквал аплодисментов. Он хлопает громче всех, чувствуя в этот момент себя самым счастливым, самым нужным старшим братом на свете. Позже они остаются на кухне, словно в собственном тихом убежище. Она доедает свой, самый большой кусок торта, а он — моет посуду, которую гости еще не успели принести в раковину. — Ну что, именинница, раскрывай тайну, что загадала-то? — спрашивает он, пуская под краном целое облако белоснежной пены. — Так не сбудется же! — смеется она, смахивая крем с уголка рта. — Да ладно тебе, скажи. Я никому. Это наш секрет, — он оборачивается, подмигивая, вытирая пену со щеки. Она косится на дверь, чтобы никто — даже стены — не подслушали, и шепчет, ее глаза горят от серьезности момента: — Чтобы у нас всегда было так много гостей. Чтобы всегда было так весело. Хэ Сюань фыркает, вытирая руки полотенцем. — Ага, чтобы потом было столько же много обуви в коридоре? И наступать на нее? — Брат! — она легонько бьет его по плечу, и они оба взрываются звонким, беззаботным смехом. Этот смех. Он до сих пор, спустя годы, звенит в его ушах. Звенит, как хрустальная посуда, а затем — резко обрывается. *** Резкая, жестокая склейка. Монтаж, вырванный из горла кошмара. Теперь он стоит в той же самой прихожей. Та же немыслимая куча обуви. Та же давка, которая должна бы означать праздник. Но воздух, кажется, стал тяжелее свинца, пропитанный едким запахом ладана, затхлых, перестоявших цветов и тихого, сдавленного, почти осязаемого горя. Вокруг — море черного. Черные платья, черные костюмы, черные, пустые глаза. Поминки. Его семья погибла. Все. Погибла по прихоти, по чудовищному, расчетливому замыслу Ши Уду, который этим мерзким, дьявольским поступком уберег от беды своего драгоценного, братца. Он отдал чужие жизни за благополучие родной крови. Ирония судьбы, от которой Хэ Сюаня до сих пор рвет, даже во сне. Он стоит, прислонившись лбом к холодному косяку, и не может двинуться. Эта обувь. Та самая, чертова, гостевая обувь. Она не веселая, не праздничная. Она — часть похоронного ритуала. Каждый ботинок, каждая туфля — словно плюет ему в душу, напоминая о том, сбывшемся проклятии, о том невинном, загаданном желании: «Чтобы у нас всегда было так много гостей». Желание сбылось. Только ценой стало всё. *** — Сюань-эр. Голос. Он был негромким, но предельно четким, словно удар хрустального колокольчика, прорезающий липкую, ночную мглу. Теплая, надежная рука легла на его влажную от пота щеку. Большой палец Хуа Чэна, двигаясь с невероятной нежностью, провел по мокрой траектории слезы, о которой Хэ Сюань даже не подозревал. Он вздрогнул, окончательно возвращаясь. В настоящее. В спальню, где пахло спокойствием и домом. В их кровать. К Хуа Чэну. Не зажигая света, Чэн приподнялся на локте, становясь над ним защитной тенью. В темноте его единственный глаз казался бездонным, безразличным к миру, но в этой бездне горел сосредоточенный, непоколебимый, нежный огонь. — Кошмар? — спросил он без единой лишней эмоции, без суеты. Это было утверждение, не вопрос. Сюань лишь смог выдавить сухой кивок, не в силах вымолвить и звука. Ком в горле — наследие беззвучного крика — не позволял. Чэн не стал спрашивать: «что приснилось?». Он не нуждался в словах. Все тени, все травмы прошлого своего супруга он давно изучил, запомнил, принял, как часть себя. Он просто перетянул Сюаня к себе, прижал с силой, в которой было больше обещания, чем объятия, к своей груди, где под тонкой тканью пижамы ровно и надежно стучало сердце. — Я здесь, — произнес Хуа, прямо в его волосы, вдыхая запах сна и страха. — Это был всего лишь сон, Сюань-эр. Они ушли, но ты остался. И я с тобой. Сюань вцепился пальцами в ткань его пижамы, как в последнюю надежду, глубже зарылся лицом в изгиб его шеи, жадно впитывая знакомый, спасительный запах — чистого тела, дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было самой сутью Хуа Чэна. Его единственного дома. Его настоящего. Он больше не стоял в той проклятой прихожей. Не было ни злорадного веселья гостей, ни гнетущей тишины поминок, ни зловещей груды обуви, что издевательски насмехалась над желанием сестры. Была только эта тишина, прерываемая его собственными, предательскими всхлипами, и крепкие, держащие руки, что не давали ему утонуть в ледяных отголосках давно пережитого ада. И пока ночь за окном медленно, нехотя начинала светлеть, Хуа Чэн не шелохнулся. Он просто гладил его по спине, беззвучно, но властно напоминая: самая страшная гроза осталась запертой во сне. Здесь, наяву, всегда будет тихая гавань. Всегда будет он.