Красно-Чёрные лилии

Пыльный полуденный свет лениво просачивался сквозь высокие окна, заливая вязкий, пропитанный запахом проявителя воздух золотисто-янтарными пятнами. В самом сердце этой творческой анархии, на импровизированном помосте, застыл в демонстративно-неестественной позе Хэ Сюань. Его темные, небрежно растрепанные волосы венчал объект, от одного вида которого его нутро скручивалось в тугой узел ярости, — длинная, каскадная белая фата, накинутая поверх головы. — Сними. Сейчас же, — его голос был низким, идеально ровным, но в нем слышалось отчетливое шипение готовой к броску кобры. Хуа Чэн, стоявший напротив с фотоаппаратом наизготовку, лишь беззаботно усмехнулся, глядя в видоискатель. — Почему? Тебе невероятно идет. Прямо как богине в подвенечном наряде. Мой ангелочек. Взгляд Хэ Сюаня, горящий из-под полупрозрачной белой ткани, был способен сжечь дотла. Его пальцы сжались в кулаки так туго, что костяшки побелели и заныли. — Я предупреждаю в последний раз. Убери эту пародию на тряпку, или я организую твои похороны. Бесплатно. И в белом платье ты фату надел... — Хуа Чэн продекламировал с показным пафосом, с триумфом игнорируя смертоносную ауру, исходящую от «невесты». — В глазах увидел, как ты этого хотел. — Я?! — Хэ Сюань отчаянно попытался сорвать фату, но она предательски запуталась в сережке. Он злобно дернул головой. — Сейчас я хочу лишь одного — прибить тебя к той стене! Криво! И не по центру! – ...И голова моя теперь потеряна, хочу, чтоб от меня ты... — ...Дал прикурить? Отстал? Сгинул в бездне ада? Стал моим пресс-папье? — язвительно подсказал Хэ Сюань. С дивана у стены, где расположились зрители, донесся сдавленный смех. Му Цин, двоюродный брат Хэ Сюаня, скептически приподнял бровь, наблюдая за этим цирком. Он сидел, вытянув свои длинные ноги, его апатичное выражение лица было невозмутимо, но уголки губ едва заметно дрогнули. Рядом с ним Ши Цинсюань, его муж, беззастенчиво заливался смехом, уткнувшись лицом в плечо Му Цина. — Ой, не могу! — всхлипывал Ши Цинсюань, задыхаясь. — Смотри, А-Цин, они как настоящие женихи! Только грандиозной драки не хватает! — Похоже, этот момент не за горами, — сухо констатировал Му Цин, поправляя строгие очки. — Если Хуа Чэн не прекратит дразнить змею, нам придется отмывать эту мастерскую от крови. И это ты будешь делать. — Мин-сюн, не злись! — крикнул Ши Цинсюань, подбадривая. — Держись! Ты самая красивая невеста этого сезона! Хэ Сюань резко повернул голову в их сторону, и его взгляд из-под белого кружева стал еще более леденящим и убийственным. — Му Цин. Напомни этому идиоту, что происходит, когда он меня провоцирует. Му Цин тяжело вздохнул, словно неся на себе все тяготы мира. — Происходит массовое уничтожение имущества, и мне потом приходится часами слушать твои жалобы. Но, — он сделал небольшую паузу, — на этот раз зрелище того стоит. Продолжайте. Хуа Чэн, воодушевленный циничной «поддержкой» зрителей, сделал еще несколько кадров, щелкая затвором. — Превосходно! Ангел, сделай взгляд еще более страстным! Ну знаешь, как тогда, в прошлый четверг, когда я съел твой пудинг... Это была последняя капля. С оглушительным, глубоким рыком Хэ Сюань рванулся с места. Фата, которую он наконец сорвал, полетела в сторону, а его пальцы, изогнутые, как когти хищной птицы, устремились к горлу Хуа Чэна. — А-Чэн, беги! — заверещал Ши Цинсюань, хлопая в ладоши. — Невеста пошла в атаку! Медовый месяц отменяется! Хуа Чэн с визгом отпрыгнул, но широкая, озорная улыбка не покидала его лица. Он ловко увернулся от первой атаки, закружившись по мастерской в стремительном, комично-смертельном танце. — Ну вот, опять ты за свое! Невеста должна быть нежной и покорной! — Я покажу тебе «нежность»! Прямо в гробу! Му Цин наблюдал, как его кузен гонится за фотографом вокруг дивана, с невозмутимостью человека, видевшего конец света и не впечатленного. Он потянулся к чашке с чаем, стоявшей на подлокотнике. — И часто у них такое? — спросил он у Цинсюаня, сделав неторопливый глоток. — О, это еще цветочки! — весело ответил тот. — Однажды Хэ Сюань пригрозил заморозить сердце Хуа Чэна в ледяном блоке и использовать как пресс-папье. Му Цин кивнул, как будто это было совершенно логичное предложение. — Звучит разумно. В этот момент Хэ Сюань поймал Хуа Чэна за шиворот. Фотоаппарат с грохотом полетел на диван, едва не задев Ши Цинсюаня. Борьба длилась ровно три секунды, закончившаяся тем, что Хуа Чэн оказался прижат к стене, как он того и заслуживал, а Хэ Сюань, тяжело дыша, впился в него жгучим взглядом. — Сдаешься? — прошипел Хэ Сюань. Хуа Чэн, задыхаясь от нехватки воздуха и смеха, но все так же сияя, посмотрел на него снизу вверх. — Ни за что. Ты слишком красиво выглядишь, когда злишься. Моя грозная, идеальная невеста. Хэ Сюань издал еще один горловой рык и уже собрался врезать ему, но его взгляд случайно упал на смятую белую фату, лежавшую на полу, потом на смеющееся лицо Ши Цинсюаня и на невозмутимого, пьющего чай Му Цина. Вся ярость вдруг схлынула, сменившись глубочайшим, всепоглощающим утомлением. Он отпустил Хуа Чэна и провел рукой по лицу. — Я ненавижу тебя, — пробормотал он беззвучно. Хуа Чэн, потирая шею, подошел и поднял фату. — Знаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке была странная, безрассудная, несокрушимая нежность. — Но это твоя фата. И твой жених. Он снова потянулся, чтобы накинуть ее на голову Хэ Сюаня, но получил сокрушительный, отточенный удар в ребро. Отшатнувшись с комичным «Уф!», он снова громко рассмеялся. Ши Цинсюань, обняв Му Цина, вздохнул с притворным умилением. — Какая прекрасная пара. Просто образцовая. Правда, А-Цин? Му Цин отпил последний глоток чая и поставил чашку на столик. — Идиоты. Оба. Пойдем, пока они не разнесли всю мастерскую. Мне нужно еще закупить материалов. Он встал, потянув за собой расчувствовавшегося супруга, и бросил на прощание своему кузену: — Хэ Сюань. Не забудь прибраться за трупом. На новом ковре пятна остаются особенно хорошо. Дверь мастерской мягко закрылась, оставив внутри двух «женихов» — одного, готового на убийство, и второго, готового принять смерть с улыбкой. И белую фату на полу, как немого, ироничного свидетеля их очередной ссоры, которая, как и всегда, была лишь еще одной странной, шумной формой признания в любви.