Глава четвертая
1 ноября 2025 г., 18:02
Дэмин шёл по коридору размеренным шагом, прислушиваясь к тому, как гулкие удары его ног отзывались от каменных стен. Сейчас шёл первый месяц осени — месяц Чернильный теней. Это время года в Синторе любили больше остальных. Во-первых, потому что приходила спасительная прохлада, а во-вторых, наступал праздник Середины Осени — Чжунцю. Один из самых красивый, шумных и помпезных. Каждый город и каждое поселение, от огромной столицы до маленькой деревеньки, отмечали это событие фестивалем. В Вите он был невероятно прекрасен. Магические фейерверки, разнообразных форм и размеров всполохами озаряли ночное небо, каждая улочка была украшена фонарями, флагами, лентами и бумажными фигурками богов, духов и мифических созданий. Над крышами парили шёлковые полотна цвета заката, расписанные иероглифами благопожеланий. На карнизах покачивались гирлянды с разнообразными подвесками. Украшали даже фонари вдоль улиц: на них вешали фигурки животных, фруктов, овощей и злаков. В общем, всего, что олицетворяло и притягивало богатый урожай. Внутри таких фигурок мерцали магические огоньки.
У главного храма города — храма Хитера — из бамбука, привезённого из провинции Фьёк, возводили огромного небесного дракона, слугу бога. Его тело было соткано из шёлка, бусин и золотых пластин, которыми обтянули бумажный остов.
А поскольку осень была ещё и временем духов и демонов, веьсма опасной порой для человека, то, чтобы отвести их от людей, по старому обычаю ткачихи целый год создавали тонкие нити, похожие на лунный свет, и эти перламутровые пряди вплетали в медальоны с ликом богини Цинянь — богини ночи, боли и прощения. Считалось, что она отведёт от человека как злых духов, так и существ вроде пепельных бабочек — душ, сгоревших от сильных чувств и стремящихся вернуться к тому, кто эти чувства в них пробудил.
Дэмин в это всё не верил, но праздник любил. Но сейчас, видя, как слуги начинают украшать его поместье, чтобы поспеть к фестивалю, он думал не о радости предвкушения этого события, а о предстоящем деле. Он бы хотел успеть его завершить до начала праздника. Чтобы суметь вернуться в столицу и насладиться им. А ещё, он считал, что это может сыграть ему на руку. Особенно, когда совет, как обычно, суетится перед событием, ища поводы и способы показать себя с лучшей стороны перед императором.
Он переживал из-за этого, как и из-за чёткого осознания, что его позвали не просто так. Семейный ужин перед отъездом в уезд. Его первое серьёзное дело в роли линши. Он был уверен: отец непременно захочет что-то сказать.
Он любил своего отца, уважал и даже излишне превозносил. У них всегда были отличные отношения, полные теплоты и понимания. Насколько это возможно для синторцев между отцом и наследником рода. Тот привил ему все те идеалы и принципы, которые стали основной мировоззрения Дэмина. И потому, как его сын, он всегда поступал так, чтобы не замарать имя семьи, а лучше приумножить ее славу. Не разрушить репутацию, а укрепить. Он делал все, даже то, что делать не хотел. Потому что был старшим сыном и таков был его долг. Поэтому они с отцом не имели поводов для раздора, но лишь до того момента, когда Дэмин впервые сделал свой собственный выбор — согласился принять должность линши.
Зал для ужинов находился в восточном крыле дома. Просторное помещение с высоким потолком опиралось на тёмные резные балки. Пол был выложен гладкими плитами нефритового оттенка, так что свет ламп отражался в них мягким золотым сиянием. В нишах вдоль стен стояли высокие фарфоровые вазы с ветвями персикового дерева весной, а зимой их заменяли сосновые ветви, как символ стойкости и долголетия.
В центре зала располагался длинный низкий стол из красного дерева, отполированный до блеска, вокруг него стояли широкие сиденья с подушками из зелёного шёлка. Слуги уже накрыли его: фарфоровые чаши с дымящимся рисом, блюда с тушёной рыбой в пряных травах, тарелки с маринованными овощами, жареное мясо в сладком соусе. Кухня Синторе была разнообразна, благодаря торговых отношениям. На столах людей с достатком можно было увидеть всё тоже самое, что Лиоре или Тивии. Отличием были лишь способы приготовления. Синторцы обожала смешивать сладкое и острое. Например, в пирожке с яблоком легко мог запрятаться горчичный корень. Это становилось большой неожиданностью для приезжих. А были такие жгучие блюда, что дух перехватывало. Но народ этой провинции славился сильным характером и негласным законом, что мужчины не плачут, даже когда жуют сизо-зелёные стебли слёзного пера — растение, родственное чесноку и луку, но способное прожечь дыру в вашем желудке. Если такой стебель надломить, из него выступает прозрачный сок с резким запахом, и только от того этого уже хочется зарыдать.
Но семья Каведа вела свой род из другой провинции и еда в их доме была значительно мягче.
Дэмин остановился у входа в зал, пригладил складки на ханьфу и, сделав глубокий вдох, вошёл.
— Отец, мать, — произнёс он, низко поклонившись.
Отец встретил его со строгим лицом, и на миг Дэмину показалось, будто тот не рад видеть сына. Мать же тут же наклонилась вперёд, чуть ли не встав со своего места. Суетливая, любопытная до ужаса, она то и дело поправляла украшение на шее и разглядывала сына так, словно он вернулся из многолетнего странствия.
— Дэмин, проходи, садись, — в её голосе прозвучало плохо скрытая тревога.
Сначала они ели молча. Слуги бесшумно подносили блюда и так же бесшумно исчезали за дверями. Лишь мать изредка нарушала тишину, обращаясь к сыну:
— Возьми это... попробуй то... — она заботливо подкладывала ему то кусочек рыбы, то ломтик овощей, словно Дэмин всё ещё был ребёнком.
Когда первое блюдо было съедено, в зале воцарилась тишина. Дэмин аккуратно сложил палочки на подставку рядом с миской риса. У синторцев даже для еды были свои правила, например, нельзя было класть палочки поверх посуды, так делали только на поминках, или когда приносили жертвенную еду предкам, или когда выказывали неуважение к действиям и словам хозяина дома.
Отец прочистил горло и посмотрел на Дэмина. Его взгляд был строг.
— Я рад, что ты отправляешься по долгу службы в уезд, — произнёс он. — Тебе будет полезно увидеть, как живут люди вне стен столицы. — Он сделал короткую паузу, а затем добавил: — Но я беспокоюсь за тебя. Не только как отец, но и как глава семьи.
Дэмин не показал вида, но мысленно вздохнул. Вот и настал момент истины этого ужина.
— Я горжусь тем, как ты справился с предыдущим делом, — начал отец, откинувшись чуть назад и сложив руки на коленях. — Это было непросто, и ты сумел удержать себя и имя нашей семьи от позора.
— Благодарю, отец, — тихо ответил Дэмин, опустив взгляд.
— Но при этом, — голос его стал твёрже, — я не могу быть доволен твоим выбором. Отказаться от должности судьи ради того, чтобы стать линши? Это ниже твоего статуса. Это грязная работа, и она не для тебя. Более того, она может оказаться довольно унизительной для благородного господина.
Дэмин поднял голову. В его взгляде не было вызова, но и не было покорности:
— Я понял, что прежде, чем выносить решения, мне необходимо лучше узнать людей. Судья смотрит на них сверху, через документы и показания. А я хочу видеть их ближе, понять, чем они живут, о чём думают, почему совершают ошибки. Только так я смогу быть справедливым.
Отец нахмурился, долго вглядываясь в него.
— Желание стать честным судьёй и стремление к проницательности достойны похвалы. Но ты сделал неверный шаг, сын. Должность линши — ошибка. Человека можно понять и без того, чтобы каждый день копаться в чужой грязи.
Дэмин стиснул зубы, но не показал раздражения на лице. Он был воспитан уважать и почитать слова и решения отца и матери. И все же он был полностью не согласен с этими словами.
— Возможно, — мягко сказал Дэмин. — Но для меня это не шаг назад. Это дорога, которая ведёт туда же, куда и судейское кресло, только с другой стороны.
— Ты слишком упрям, — с лёгким вздохом произнёс отец, — и слишком похож на свою мать.
Мать, услышав это, тут же улыбнулась.
— Ты, как и она, всё время пытаешься залезть слишком глубоко в души людей, — продолжил отец, глядя на сына строго. — Вероятно, ты, как и она, слишком мягок сердцем и хочешь верить, что всему в этом мире найдётся оправдание. Ты должен стать твёрдым, если хочешь, чтобы тебя слушали. Мир не щадит тех, кто сомневается, жалеет или слишком страстно ищет оправдание злу. Находить справедливость — тяжкая ноша, и нести её способен лишь тот, кто не дрогнет.
Дэмин медленно поднял глаза на него.
— Мир, отец, не становится справедливее, если быть жёстким, — сказал он тихо.
Отец с сожалением усмехнулся.
— Возможно. Но он становится куда опаснее, если ты настолько жалостлив, что позволяешь оказаться рядом тем, кому не стоит доверять.
Он на миг замолчал, а потом добавил со сталью в голосе:
— Может, именно из-за этой мягкости ты и обзавёлся таким никчемным мечником.
Дэмин едва удержался, чтобы не вздохнуть с тоской. Эта тема всплывала в их доме слишком часто. Отец никогда не скрывал, что Мингли ему не по нраву. Считал его недостойным и отвратительным человеком, невоспитанным, как дворовый пёс, что ворвётся на пир и раскидает лапами блюда со стола. И кто знает, не предаст ли он однажды своего господина, с таким-то нравом? Не бросит ли тень на того? Отец никогда не понимал, что именно углядел в нём Дэмин и явно считал это ребяческим протестом против его воли.
Чувствуя, что старая буря начинает разрастаться, вмешалась мать.
— А мне Мингли нравится, — вдруг сказала она.
Эти слова удивили обоих мужчин. Отец нахмурился, а Дэмин поднял глаза, думая, не ослышался ли.
— Я его почти сразу раскусила, — добавила она спокойно. — Вы, мужчины, никогда не замечаете деталей. Вы видите только общий образ и делаете поспешные выводы, не присматриваясь к мелочам.
Слышал бы это Мингли, — подумал Дэмин, — вот бы вытянулось его лицо.
— Несмотря на все его недостатки, — продолжила мать, — я абсолютно спокойна, когда он прикрывает спину моему сыну.
Отец откашлялся, не решаясь вступать с ней в спор, и перевёл разговор на другое.
— Уезд Фушань — неплохое место, — сказал он, чуть помедлив. — Я бывал там проездом, когда составлял перепись чиновников. Но запомни, что к приезжим городским там относятся настороженно, доверия почти нет. Это как войти в чужую семью: все будут улыбаться, стараться казаться приветливыми, но сделают всё, чтобы их тайны не вылезли наружу. Не жди откровенности.
— Благодарю за предупреждение, отец, — сдержанно ответил Дэмин.
— А ещё я волнуюсь в свете того, что сейчас происходит при дворе, — продолжил он, нахмурившись. — Ты, наверное, уже слышал, какой шум навёл указ двенадцати министров о проверке чиновников и их работы? За многие годы я выработал привычку быть подозрительным к любым совпадениям. И меня озадачило, что сразу после того, как указ был подписан, Гувэй решил отправить тебя подальше от столицы.
Дэмину даже в голову не приходило сопоставить эти два события.
— Ты думаешь, это как-то связано? — осторожно поинтересовался он.
— Я не знаю, — ответил отец, медленно покачав головой. — Тут может быть множество вариантов. Либо Гувэй убрал тебя с глаз проверяющих... хотя зачем ему это делать, учитывая твой успех в прошлом деле? Либо на него надавили сверху, и он поспешно стал закрывать свои долги, проигнорированные дела в уездах. А так как мало кто любит ездить по таким местам, то он и обратился к тебе. Ведь он знает, что ты ни за что не откажешься исполнить свой долг, даже если придётся делать это в выгребной яме.
Мать недовольно покосилась на мужа за столь грубое сравнение за столом. Отец смутился и тихо извинился.
— В любом случае, — продолжил отец, — я прошу тебя быть очень осторожным. Ты мой сын. Старший сын, — с нажимом отметил он. — Ты будущий глава рода. Ты — лицо и репутация семьи. Не теряй ни того, ни другого.
Дэмин поклонился и пообещал, что не допустит подобного.
Но слова отца легли на него тяжёлым грузом. Продолжить дело рода, сохранить его честь и имя...
На самом деле, всё это тянуло его вниз, и иной раз давило и душило. Иногда Дэмин ловил себя на крамольной мысли: убежать от всего этого и впервые вдохнуть свободно. Но признаться в подобном даже самому себе он не смел.
Где бы он ни был, что бы ни говорил, он всегда помнил, что является лицом семьи. Он был сдержан, старался разбираться во всех темах, чтобы уметь поддержать разговор с представителями знатных родов. Вынужден был общаться со всеми, даже с теми, кого презирал. И в то же время успевать учиться, строить карьеру. С детских лет он старался ни в чём не подвести отца. И всех восхищали его холодность, беспристрастность, рассудительность и умение держать себя в руках.
Но на самом деле, для него это было непросто.
С каждым годом он учился стойкости так же тщательно, как другие учились письму или владению оружием. Сначала отказывался от мелочей: прикусывал язык, когда хотелось возразить, гасил улыбку, если что-то радовало слишком явно, прятал раздражение глубже, скрывал одно чувство за другим. Потом пришла очередь большего — собственных желаний. Он запрещал себе мечтать о том, что не соотносилось с обязанностями старшего сына. Запрещал позволять себе лишние слова, лишние мысли, лишние чувства. Он учился превращать слабость в молчание, а сомнение в выверенную уверенность.
Но разве можно полностью заставить сердце молчать? Мысли всё равно приходили. Как и чувства, и желания. Он стыдился их, особенно тех, что могли слишком многое рассказать о том, каким человеком он был на самом деле. Но об этом никто никогда не узнает. Он давно смирился с тем, что навсегда останется наедине со своими противоречиями. С тем, что запер глубоко внутри себя.
И так, год за годом, он постепенно выстроил в себе настолько прочные стены, и так привык к ним, что они стали казаться естественными. Даже для самого себя он вдруг стал недосягаемым, спрятанным за невидимой маской, что прочно приросла к лицу. Приросла настолько сильно, что иной раз он и сам уже не знал, где заканчивается то, кем он должен быть и начинается тот, кто скрыт под всеми этим.
Вот почему, Мингли стал для него испытанием. Демон словно не замечал этих стен и не уважал его маски. Там, где другие видели в Дэмине только старшего сына и будущего главу рода, Мингли видел простого человека и не упускал случая ткнуть его в это. С ним было невозможно хранить привычное молчание: он провоцировал, поддразнивал, обнажал то, что самому Дэмину хотелось бы спрятать, как можно глубже. И случались короткие мгновения, когда панцирь трескался. В шутке, в случайном взгляде, в резкой фразе Мингли, после которой Дэмин вдруг ловил себя на том, что хочет рассмеяться или вспыхивает от гнева. В эти секунды он позволял себе быть живым и чувствовал, как притягательно и опасно это желание. Ведь стоило хоть раз снять защиту, и весь мир мог увидеть его без маски. А он этого боялся.
Боялся, но почему-то не мог оттолкнуть демона. Напротив, всё чаще ловил себя на том, что тянется к его обществу. Казалось, он идёт по тонкому льду, и это, к его удивлению, доставляло странное удовольствие, как игроку в кости, что поставил на кон собственную жизнь. Может, отец прав, и всё это лишь тихий протест против того, чего от него требуют? А может, он просто испытывает себя, чтобы наконец принять решение и перестать метаться между постыдными мыслями о бегстве и долгом быть старшим сыном семьи.
А может, всё было куда хуже... Но об этом Дэмин, вообще, предпочитал не думать.
— Этого шакала тоже держи на привязи, — сказал строго отец, явно говоря о мечнике. — Ему самое место на поле боя, а не среди горожан. Он бы отлично подошел твоему брату, что служит на границе с Тивией. Там таким псам раздолье. Рассмотри такой вариант.
— Я не буду менять мечника, — упрямо сказал Дэмин.
— Тебе все равно придется от него отказаться, — настоял отец. — Мы с твоей матерью подбираем тебе сейчас невесту. И такого человека, как твой мечник, никто не захочет видеть рядом со своей дочерью.
Дэмин едва заметно нахмурился. Да, конечно, настал момент вспомнить и о другой обязанности старшего сына — о браке. Он оттягивал это, как мог. Ему совсем не была интересна семейная жизнь, особенно с той, кто будет выбрана только ради обоюдной выгоды семей.
Его рука, лежавшая на коленях, сжалась в кулак.
— Я хотел бы... — начал он, но замолчал.
Хотел бы что? Сам выбрать себе жену? Разве это возможно в его положении? Будь он средним сыном или младшим, тогда можно было еще иметь шансы на такое. Или он хотел и вовсе не женится? Но кто подобное допустит? Или хотел не быть сыном своего отца? Отказаться от всего и трусливо скинуть груз ответственности и долга? Хотел бы жить так, как хочется ему, а не так, как того требовало общество? Просто, потому что так хотело его сердце, чьи эмоции он всегда старательно прятал? Кому он может о таком сказать, кто захочет услышать такое, и кто поймет его?
Дэмин сжал челюсть так, что в висках отозвалась тупая боль.
— После возвращения из уезда мы еще поговорим о свадьбе, — сказал отец, недожавшись продолжения ответа Дэмина, — о твоем мечнике, о продолжении учебы и возможности вернуть тебе достойную должность.
Дэмин резко вскинул взгляд на отца.
— Тебе не следует быть линши. Ты вернешься на должность судьи, — строго сказал тот, — Ты мой сын и ты уже достаточно взрослый мужчина, чтобы начать осознавать и исправлять собственные ошибки.
Дэмин вздрогнул как от пощечины. Отец считал его выбор, — единственный собственный выбор, что он сделал, — ошибкой.
Что-то неприятно завертелось в груди, так сильно сжимаясь, что Дэмин испугался не сдержать своих слов. А сказать ему хотелось многое. Но решился только на единственное: он отодвинул от себя чашку риса, положив на нее сверху палочки. Встал, поклонился и направился к выходу.
Он впервые проявил такое ужасающие неуважение к своим родителям. Но это все, на что хватило его смелости. Он просто не представлял, как еще противостоять воле отца. А самое главное, что он понимал рассудком, что слова отца правильные, но вот его сердце этого не принимало. И он не знал, что делать с собственными чувствами.
Дэмин шел, не разбирая того, что было громче: эхо от его шагов или гул сердца в ушах. Когда услышал позади оклик:
— Дэмин, — тихо позвала его мать.
Он развернулся и мать подошла ближе. Она привычным жестом стала поправлять и без того идеально лежащую на нём одежду.
— Не переживай так сильно, — сказала она, доводя его образ до совершенства. Она всегда так поступала: наводила порядок вокруг, чтобы успокоить саму себя. — Твой отец иногда слишком много требует от тебя. Не волнуйся, мы все обсудим по поводу свадьбы. Ты же не думаешь, что я допущу, чтобы тебе выбрали никчемную жену?
Дэмин тихо вздохнул. Он не этого боялся.
— Что же до твоего дела в том уезде. Не переживай из-за него так сильно, даже если совершишь ошибку, это не страшно и не конец света. Всё можно исправить. Главное не забывай хорошо питаться и высыпаться.
Дэмин вежливо улыбнулся. Его мать во всём поддерживала отца, кроме одного — его чрезмерной строгости к сыновьям. Для неё они всегда оставались беззащитными и ранимыми, а мир вокруг, как она считала, только и ждал случая, чтобы причинить вред её детям.
Мать ещё раз поправила ворот его ханьфу и тихо добавила:
— И я поговорю с ним насчет твоего мечника, а ты постарайся, чтобы тот не слишком пугал и не злил жителей уезда. А то подумают, что из столицы им выслали демона.
— И будут правы, — ответил Дэмин, зная, что она не воспримет слова всерьёз.
— Это хорошо, — сказала мать. — В таком месте, как Фушань, нет лучшего помощника, чем демон. Вокруг будут сосланные чиновники, и негодяев там хватает. Пусть твой мечник держит ухо востро, иначе я с него семь шкур спущу.
— Охотно в это верю. Но, молю тебя, не поступай с ним так, — едва заметно улыбнулся Дэмин.
Мать нежно похлопала его по груди.
— У тебя и правда слишком доброе сердце. Я верю, что ты не ошибся с выбором. Твой мечник неплохой человек, но ему иногда не помешало бы воспитательное наказание, — сказала она с легким укором. — А теперь иди, отсыпайся. Я прослежу, чтобы утром всё было готово.
