Стань моей тенью

      Мингли что-то знал и скрывал. Снова.       С этими мыслями Дэмин покидал храм, чувствуя, как тревога нарастает внутри него.       Мингли не был тем, кто делает что-то просто так. Это единственное, в чём Дэмин был уверен наверняка. Так что же происходит? Что он творит? Он пытается навести его на какую-то мысль? Сбить с пути? Проверить его? Или… предупредить?       Может, и та нелепая записка в ванной это его рук дело?       Дэмин нахмурился, пытаясь вспомнить почерк Мингли.       Когда они впервые стали сближаться, то демон был не так хорош в синторском языке, как сейчас. Он иногда путал слова или не мог подобрать нужное. А что до письма, то в этом он был просто ужасен.       Дэмин улыбнулся своим мыслям и бросил взгляд на демона.       Он сам взялся помочь ему разобраться в том, как правильно писать иероглифы. Сам показывал и вёл его руку, вырисовывая чёрточки.       Сверху вниз.       Слева направо.       Горизонталь, затем вертикаль.       В мыслях всплыло воспоминание. Одно из тех, что Дэмин предпочёл забросить в дальний угол сознания и не возвращаться к нему.       Запах летней ночи, что стал сильнее, когда он склонился над Мингли. И то, как тот сидел за столом, небрежно вращая кисть для письма в тонких пальцах. Она плавно крутилась, а на губах Мингли играла улыбка.       «Ты правда хочешь мне помочь?»       Он хотел. Хотел тогда и хочет сейчас. Но демон не подпускал его к своим мыслям, чувствам и планам.       Взгляд. Лёгкое касание к плечу. Непрошеная мысль. Всё это снова всплыло в сознании. Как и лёгкий утренний солнечный свет, что вкрадывался в его кабинет. Как звуки и ощущения.       Дэмин тогда нахмурился. Иероглифы на листе, выведенные Мингли, походили на рассыпанные крошки. Строчки скакали, а линии дёргано взмывали в разные стороны.       — Неверно, — холодно сказал он, и демон снова принялся за письмо.       Он тщательно выводил линии. Так сосредоточенно, что даже свёл брови к переносице.       — Вот так? — спросил он.       И повернулся, поймав взгляд Дэмина именно в тот момент, когда тот изучал его лицо.             Дэмин тут же отвёл глаза и посмотрел на написанное.       Иероглиф «Хуамэй».       Прекрасная птица с белой полосой вокруг глаз, словно маска, и чарующим пением. В неволе она не поёт, лишь кричит и бьётся о прутья, пока сердце не остановится. И это также часть слова, обозначающего красные азалии — цветы, выросшие, по легенде, из её крови. Поэты часто используют это как символ, чтобы сказать о том, кто кричит о запертых чувствах, пока не пойдёт кровь, и смолкает навечно, так и не став услышанным.       Красивый иероглиф.       Но только не в исполнении Мингли.       Дэмин взял кисть. Чёрный плотно сбитый мех заскользил с шорохом по бумаге. Мингли чуть сдвинулся, и его тепло прошло сквозь одежду, находя кожу Дэмина.       Рука вздрогнула, и финальный штрих закончился странным кривым хвостиком.       Спустя время Дэмин вновь увидел этот иероглиф. На песке у пруда. Тот с точностью повторял изгиб его дрогнувшей руки. Как напоминание. Как укор. Как чувство, спрятанное в значении крохотной птахи. Скрытая эмоция, известная только тому, кто писал.       Игра слов и значений. В Синторе это отдельный язык. И, кажется, Мингли его понял быстрее, чем научился без ошибок произносить слово «обязанность».       Дэмин невольно улыбнулся.       «Обезьянность», — повторил он мысленно.       А тот иероглиф на песке он стёр ногой. И тут же пожалел.       Его мысли снова вернулись в настоящее. И они стали куда мрачнее.       Почему Мингли не напал на того человека на тракте? Правда ли он был в борделе, когда сгорел архив? Откуда у него на столе взялся обломок храмовой печати? Почему в доме Ляо он так посмотрел на карту? Что он там ощутил? Почему в лавке торговца сразу понял, куда указать? Откуда у него это знание о торговле? Это уровень профессионального преступника или следователя, а не демона, не так давно постигающего мир людей. А передатчик? Правда ли Дэмин его потерял? И Мингли явно что-то знает про этого демона, иначе зачем все эти вопросы? И что за слова он ему сказал на таком странном языке?       Дэмин непроизвольно прижал ладонь к груди, вспоминая недавние чувства. Чувства Мингли в его теле.       Он едва заметно улыбнулся, но тут же сжал губы в прямую линию.       Он вспомнил плащ чароплёта. Утерянную записку. Неловкую усмешку Мингли.       «Я просто забыл».       Забыл ли?       Был ли похож его почерк на те две записки?       Всё это одна паутина? Но чья?       И всё же Мингли сам помог выйти на торговца. И это он гнался за тем силуэтом на крыше храма. И он спас ему жизнь. Дважды. Он привёл его в храм. Зачем?       С ним рушаалась любая логика и факты теряли вес, а сам Дэмин переставал ощущать привычную опору. Он сбивал его с ритма каждым словом, каждым движением, вытягивал наружу то, что тот привык держать под замком. И самое опасное, что Дэмин не заметил, когда это началось. Когда наблюдение стало зависимостью. Когда попытка понять превратилась в необходимость. Когда раздражение стало слишком похоже на... что-то другое.       Он резко отдёрнул руку от груди.       Маятник уже сорвался с оси. Он это понимал. И теперь весь его мир качался под одним и тем же углом, указывая в сторону Мингли.       За последнее время он терял контроль так часто, что перестал уже считать.       Он в открытую злился. Позволял себе улыбаться в ответ на его глупые шутки. Обнажал себя перед ним, подпускал ближе, чем кого бы то ни было.       А его имя? Да оно буквально припеклось к его губам. Каждый день он его произносил по десятку раз.       А его глаза? Он их просто ненавидел. Тот мог так посмотреть, что Дэмину хотелось хвататься за чарку. Потому что только в эти моменты он чувствовал себя ослепительно живым. Будто кто-то сорвал с него все слои: долг, звание, привычную холодность, скованность правилами. Он выхватывал его из сумрака, как огни чароплётов на башнях вдоль длинных трактов, оставляя его стоять перед беспощадным янтарным светом.       Но более пугающим оказалось другое. Стоило Мингли отвести глаза и мир гас. Всё становилось тусклым и приглушённым, как внутри метели в самый разгар синторской зимы. И сам Дэмин тоже растворялся, превращаясь в тень, блёклую и неправильную. И он не знал, чего боялся сильнее: снова ошибиться или не совершить эту ошибку.       Однажды он уже оступился. И это чуть не стало крахом всей его жизни. Тогда он так испугался, что сковал всё льдом, спрятал за ширмой из вежливых мёртвых улыбок, поклонов, приличий и слов, заученных на каждый случай. Он стал тем, кто он есть, и поклялся больше никогда не заглядывать в ту часть своего сердца.       А если Мингли и тот преступник заодно?       Мысль сместилась и снова вернула тревогу.       Если смотрящие выйдут на его след? Это ведь возможно? Что он всё время пытается сказать? И как добиться от него правды? Если спросить его прямо, он ведь опять не ответит.       Они шли вдоль рыночной улицы. Но теперь Дэмин не замечал ни лиц, ни домов, ни звуков. Он слышал лишь свои размышления и видел только спину Мингли. И поймал себя на мысли, что здесь, среди людей, тот выглядит слишком естественно. Так не должно быть, казалось ему. Ему здесь не место, ни в их мире, ни в его жизни. Он чужак. Его родина где-то далеко, как далеко его сердце.       Он вдруг тяжело вздохнул, опустил взгляд на рукава и заметил, что всё ещё идёт в краденом плаще. Он раздражённо остановился, стянул его с плеч. Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь закричал «Держи вора!» и они, словно подростки, позорно бросились бы бежать.       — Верни, где взял, — сказал он, протягивая плащ Мингли       — Не понравился? — усмехнулся демон.       Он резким движением выкинул плащ через плечо, даже не обернувшись, и снял свой. Небрежно взмахнул рукой и швырнул его на ближайший прилавок.       Послышался громкий возглас недовольного торговца, а за ним возмущённое бормотание:       — Опять эти безумцы из столицы!       Мингли только хмыкнул и, не оборачиваясь, пошёл дальше.       — Значит, — сказал Дэмин, — всё-таки тут замешан демон. Там чароплёт, здесь это...       Он тяжело выдохнул.       — Это полный провал.       — Полный провал — это творение богов, — отозвался Мингли с ленивой усмешкой и в тот же миг протянул руку к прилавку с пирожками.       Движение было быстрое и точное, как у вора или зверя. Но Дэмин успел. Поймал его за запястье прежде, чем пальцы демона коснулись теста.       — Прекращай, — сказал он.       Рядом кто-то с интересом бросил на них взгляд, но глаза Дэмина обожгли его холодом и потушили любопытсво.       — Что ты творишь? — он строго обратился к демону — Ты голоден? Я куплю тебе всё, что захочешь.       — Значит, можешь купить абсолютно всё? — Мингли прищурился, уголки губ приподнялись. — Привык получать желаемое деньгами, приказами, званиями?       Дэмин сжал его запястье крепче.       — Это не шутки. Есть законы.       — Законы, — протянул Мингли . — Ты их любишь. А я вот люблю красть.       Он наклонился чуть ближе, и голос его стал тише:       — Увлечение у меня такое: забирать чужое.       Он легко выдернул руку.       — И знаешь, — добавил демон, — ведь многие даже рады, когда я это делаю.       Дэмин уже не мог сосчитать, в который раз за день вздыхает рядом с ним.       — Что ты хочешь? — спросил он устало. — Сладкое, овощи, мясо, острое?       Мингли прищурился, медленно повернув голову.       — Хочу то, что не продаётся на рынке, — в голосе прозвучала мягкая насмешка.       Он шагнул ближе, почти касаясь плечом.       — Не горячее, не пряное... скорее, наоборот. Что-то холодное, сдержанное, но с очень обжигающей начинкой.       Дэмин отвёл взгляд.       — Не представляю о чём ты.       — Конечно, — Мингли улыбнулся уголком губ. — Я же говорил: у всех вкусы разные.       — Тогда куплю тебе шашлыков.       Спусят время они завернули в одну из лавок. Аромат жареного мяса смешивался с запахом кунжута и красного перца. Очередь была небольшая.       — Мне её жаль, — вдруг сказал Дэмин.       — Дочь Чжоу? — Мингли не отрывал взгляда от прилавка, присматривая, чтобы ещё взять к мясу.       Дэмин молча кивнул.       — Она полюбила того, кого не следовало.       — Но ведь сердцу не прикажешь, ты сам говорил, — ответил Мингли, словно рассуждал о погоде.       — Да. Поэтому это так печально, — Дэмин задумался. — Знаешь, это ведь даже хуже, чем любовь между разными сословиями.       — Неужели? Почему это? — Мингли поймал взгляд торговца и обратился к нему. — Мне два.       — Потому что, — продолжил Дэмин, протягивая торговцу деньги за шашлыки, — там люди просто стоят на разных ступенях, а её любовь разделяет куда большее. Это было обречено с самого начала. Ей следовало перестать его любить.       — Перестать любить? — поражённо вскинул брови Мингли. — Это же невозможно. Эмоции так не работают, Дэмин. Ты хоть понимаешь, что такое любовь?       Девушки, стоявшие в очереди позади, нагло разглядывали их. Дэмина немного смутила такая тема в общественном месте.       — Думаю, что понимаю, — очень тихо отозвался Дэмин.       — А я думаю, что нет, — громко ответил Мингли.       Огонь, что жадно облизывал мясо, чуть вспыхнул. Оба теперь молчали, пока торговец наконец не протянул Мингли две деревянные шпажки с дымящимся мясом.       — Знаешь, — продолжил демон, когда они отошли, — я и сам не сразу разобрался в ваших эмоциях. Я был сбит с толку. Ни одно из чувств не единое. Это узел. Та же любовь, например. Там всё. Страх. Жадность. Притяжение…       Он рассказывал, но его взгляд при этом блуждал с любопытством по товарам, разложенным на прилавках. Помимо еды встречались предметы быта, детские игрушки, талисманы и множество странных безделушек, на которые Дэмин редко обращал внимание.       — То есть, любовь ощущается не как одно ощущение, запах или вкус? — уточнил Дэмин.       — Да, именно, — отозвался Мингли, откусывая очередной кусок мяса. — Это про сотни корней, что держат дерево человеческой души в земле его же желаний. Чем их больше и чем глубже они уходят, тем больнее их вырывать. Один, два, десятки. Разве можно взять и перестать это чувствовать?       — Это выбор. Человека, — упрямо сказал Дэмин.       — Выбор? — хмыкнул Мингли. — Тебе так нравится это слово. Ты всегда и во всём пытаешься заранее распланировать и вход, и выход, и пару запасных троп. Так удивительно. Я предпочитаю просто идти по следу и ориентироваться по мере движения. А тебе нужна карта. Но в данном случае это точно не похоже на выбор.       — Любовь — это всегда выбор, — повторил Дэмин. — Любой здравомыслящий человек способен отказаться от эмоций, что его разрушают. Нет.       Он чуть помолчал.       — Он обязан это сделать.       — Значит, это не любовь, — фыркнул Мингли. Он уже всё доел, но, кажется, так и не насытился.       Они шли какое-то время молча. Людей стало заметно меньше. Теперь они могли не толкаться плечами, а спокойно прогуливаться вдоль улицы.       — Ты говорил, что демоны не так уж и жестоки. Но разве это не жестоко? — В голосе Дэмина скользнуло разочарование. — Если он и правда собирается её убить… сожрать сердце.       — Это только её слова, Дэмин. Женщины такое могут рассказать о бывших. Потом даже демону страшно на улицу выходить.       — Но, если это правда, почему он хочет так поступить?       — Дэмин, — вздохнул Мингли и повернулся к нему с мягкой улыбкой на губах. — Я не в ответе за всех демонов. Я не знаю, что там у каждого на уме и сердце. Плохих людей тоже хватает. Почему ты спрашиваешь это с меня? Что ты на самом деле хочешь услышать?       — Я просто… — немного замялся Дэмин, отведя взгляд. — Пытаюсь понять, что случилось.       — Случилась любовь, — отмахнулся Мингли, — по её же словам.       — Нет, это скорее зависимость какая-то. Или слабость. Любовь — это то, что не разрушает.       Мингли помолчал какое-то время, поднял взгляд, скользнул по тёмному небу, испещрённому звёздами.       — Тогда ты никогда её не видел.       Шум рынка вдруг стал громче. Где-то началась ожесточённая схватка за сбивание цены.       Дэмин скрестил руки за спиной.       — Продолжай.       Мингли чуть наклонил голову.       — Всё, что обладает силой, может как создать, так и разрушить. Но форм любви множество. Бывает любовь тихая. Та, что прячется и не требует. Бывает жадная. Та, что хочет владеть. Бывает слепая. Когда ты всё видишь, но выбираешь не видеть. И каждая по своему, как создает, так и разрушает.       — Ты описываешь крайности, — покачал головой Дэмин. — Перекосы. И называешь это любовью. То, что происходит, когда человек теряет себя.       — Я понял тебя. Ты не отрицаешь. — Уголок губ Мингли чуть вздёрнулся, а сам он бесцельно рассматривал прохожих. — На самом деле ты ищешь причину. Например, почему, даже понимая, что любить демона опасно, она всё равно с ним спуталась. Я прав?       Дэмин молчал.       — Хорошо, — продолжил Мингли. — Вот тебе одна из причин: эмоции меняют людей. И даже самый здравомыслящий, самый чёрствый и самый непреклонный ломается под их натиском. И вдруг получается удивительное. Ты знаешь о том, в кого влюблён, многое. И хорошее. И то, от чего бы стоило отвернуться. Но всё равно не отворачиваешься. Даже понимая, что должен. Потому что внутри уже нет согласия. Ты расколот надвое. И тут ты, конечно, скажешь: вот он и выбор. Нужно отречься и вернуться к прежнему. Но прежним ты уже никогда не будешь. И пусть ты заглушишь в себе чувства, они не исчезнут, а станут иной формой любви. Сожалением. И с ним ты проживёшь всю жизнь, а если оно окажется слишком тяжёлой ношей, то ты станешь прекрасной коллекцией Цинянь. Слышал о слезах Цинянь?       Дэмин слышал когда-то давно эту легенду. Кажется, какая-то певичка пела о цветах на поляне богини ночи. Но что там было и о чём именно, он уже позабыл.       — Есть место, — бархатный голос глушил собой остальные звуки, — где можно увидеть, что такое сожаление и как оно губительно для души человека. Там растут цветы, с тонкими и полупрозрачными лепестками, что раскрываются только под лунным светом. У них лёгкие аромат, а сердцевина темнее самой ночи. Они и есть души, обречённые не получить перерождения. Потому что их сожаления, их непрожитые чувства так велики, что душа не может уйти в чертоги Деликтоса. И со временем их имена стираются из книги жизни и смерти.       Дэмин задумчиво провёл пальцами по рукаву, словно по воображаемому лепестку.       — Они навечно там, — продолжил Мингли, — где память не смогла отпустить. Где не было прощания и осталась лишь вина. Или слова, которые так и не сказали и чувства, что заперли и не прожили. Например, из-за страха.       Он произнёс последнее слово с нажимом и сделал шаг ближе. Плечи соприкоснулись.       Они остановились, смотря друг на друга.       — Такие души остаются на поляне Цинянь вечно. Пускают корни. И превращаются в цветы. Красивые. Но мёртвые.       Дэмин невольно выдохнул.       — И что? — спросил он нарочно безразлично. — Ты хочешь сказать, что если бы дочь Чжоу отказалась от любви к демону, то всё равно была бы обречена?       — Я хочу сказать, — тихо ответил Мингли, — что любовь не исчезает только потому, что ты решил, что так правильно. Знаешь, те цветы, они видят сон. Один и тот же. Снова и снова. Вечное «если бы». И боль их так велика, что всё, что всё живое рядом с ними погибает или забывает, кем оно было.       Мингли смотрел куда-то вдаль, словно разглядывал ту поляну.       — Любовь может истязать и превратить тебя во что-то... другое. Но исчезнуть?       Он отрицательно покачал головой.       — Нет. Никогда.       Дэмин сжал руки за спиной и холодно ответил:       — Тогда тем более её нужно остановить.       Мингли усмехнулся и одновременно возмутился.       — Остановить?       — Да.       — Ты правда думаешь, что корни можно вырвать приказом?       — Если говорить о дочери Чжоу, то ей следовало прекратить такие отношения с самого начала. А точнее, даже не допустить их. А тому демону надо был взяться за голову и не лезть к ней.       Мингли вскинул раздражённо руки, будто отмахиваясь от услышанного. Он фыркнул. Затем отвернулся как-то слишком резко. Сделал шаг в сторону, замер, потом развернулся и подошел обратно к Дэмину. Взгляд его стал острым.       — Просто не допустить? — повторил он, и в голосе скользнул затаённый гнев. Но он был не похож на тот холодный и жестокий. Скорее напоминал знакомый Дэмину человеческий и полный разочарования.       — Вот так? Решил и не любишь?       — Да, это работает, — спокойно ответил Дэмин. — Ты просто останавливаешь себя.       — Да ты… — Мингли не договорил, покачал головой и скривился в презрении. — Боги даровали вам чувства. Сердце. А ты отказываешься от него? Ты слушал, о чём я говорил? О том, что случается с теми, кто так поступает? О тех, кто думал, что остановился, но так и не отпустил на самом деле. Ты хоть понимаешь, что такое жизнь без сердца? Ты правда хочешь ничего не чувствовать?       Голос его стал резче.       — Гнить под луной? Вечность видеть один и тот же сон? Это твой выбор?       Он отвернулся и вдруг, засунул руку в ближайшую бочку с рыбой у прилавка. Вытащил одну. Скользкую и холодную. Сжал в пальцах и встряхнул перед лицом Дэмина.       — Вот, — бросил он со злобой. — Вот это ты.       Рыба безвольно мотнулась в его руке.       — Холодный и дохлый.       Он с презрением покосился на неё и швырнул обратно в бочку, вода плеснула через край.       — Думаешь, можно просто взять и «решить»? — он усмехнулся, но в усмешке было что-то болезненное. — Сказать себе: «Это неправильно» и всё?       Он покачал головой, уже тише и выдохнул:       — Какой же ты… удобный.       — Почему ты так рассердился? — спросил Дэмин, немного смутившись от происходящего. — Я же не сказал, что твоя легенда плохая. Очень… образно. Красиво.       — Образно? Красиво? — горько хмыкнул Мингли. — Души, которые гниют от собственных чувств это красиво для тебя?       Глаза Мингли вспыхнули янтарём. Сам он казался напряжённым, но не так, как тогда, когда сдерживал внутри себя нечто пугающее. Нет. Сейчас он сдерживал что-то очень острое, что ранило его самого.       — Я не могу понять твоё сердце.       В звуках низкого голоса дёрнулась струна сожаления. Словно он и сам был тем цветком, что каждую ночь поднимал голову и раскрывал лепестки к лунному свету. А следом разочарование. Потому что свет, к которому он обратился не тот, что даёт ему распуститься.       — Как не стараюсь.       Он по-прежнему смотрел куда-то мимо, словно говорил с собственными мыслями.       — Не могу.       Где-то совсем рядом торговец громко расхваливал лепёшки с капустой. Зазвенели монеты. Чей-то смех разнёсся из соседней едальни. Жизнь шла, как ни в чём небывало, и только между ними двумя что-то остановилось.       Дэмин не нашёл, что сразу ответить. А грудь Мингли приподнялась в глубоком вздохе, а сам он развернулся и пошёл вдоль улицы.       — Мингли… — начал Дэмин, протянув руку.       — Не касайся меня, — прозвучал его ответ, и рука Дэмина опустилась.       Он пошёл следом за демоном, внезапно осознав, что не решается с ним поравняться.       — Представь, что ты умираешь от жажды, — вдруг сказал Мингли, не оборачиваясь, — а перед тобой только кусок огромного льда. Он — то, чего ты хочешь больше всего. Но его холодность делает желание мучительным. Ты пробовал когда-нибудь напиться льдом?       Сказано было тихо, но каждое слово он отчеканил.       — Не отказывайся от собственного сердца, Дэмин, — добавил он уже с лёгкой грустью, — без него нет никакого смысла жить.       А затем он добавил ещё тише:       — Без него ты даже не знаешь, что такое жить.       Каждый раз после таких странных разговоров Дэмин, как раз, был бы рад отказаться от сердца. Что-то странное, как тонкая игла, впивалось в грудь и вращалось там потом неделями, а то и месяцами.       Он тяжко выдохнул и бросил быстрый взгляд на демона. И невольно подумал: а какой смысл жить с чувствами, которые не имеют права существовать?       Мингли говорил так, будто чувства это вода, без которой человек умирает от жажды. Будто отказаться от них, это значит отказаться от самого себя. Но Мингли не был рождён в Синторе. Он не знал, просто не мог знать, что есть земли, где сердцу с самого детства учат молчать. Где ребёнка с малых лет приучают не показывать ни радости, ни горя, потому что и то, и другое одинаково неприлично. Где улыбка широкая, как у уличного торговца, считается признаком низкого происхождения. Где слёзы у взрослого мужчины это позор, который потом не отмыть и десятью поколениями. Где даже супруги, прожившие вместе всю жизнь, не произносят вслух того, что чувствуют, потому что чувства, названные словами, теряют достоинство.       А есть и такие чувства, которые нельзя не только назвать, но и допустить внутри себя. Которым не существует в Синторе ни имени, ни оправдания, ни даже тихого угла, где можно было бы их спрятать. Которые с самого их первого движения в груди, уже преступление перед родом, перед предками, перед провинцией, императорам и даже самим небом.       Что с ними делать?       Куда их деть?       Напиться льдом. Каждое утро. Каждый день. Каждую ночь. До сведённых челюстей.       Не думать вовсе. Вот что проще. Потому что нет никого, кто бы ответил на его вопрос. Никто и не мог ответить, потому что в Синторе самого этого вопроса не существовало. Не было слов, которыми его можно было бы задать вслух. Не было собеседника, перед которым было бы безопасно его произнести.       А Мингли говорил: не отказывайся от собственного сердца. И говорил это так, будто сердце это право. Будто чувствовать это естественно. Будто можно просто жить с тем, что у тебя внутри, не пряча, не давя и не выскребая каждую ночь до белизны кости.       Тебе легко так говорить. Ты не знаешь.       А потом, почти сразу же, он подумал: а если бы знал? Сказал бы то же самое? Если бы знал всё? Сказал бы это мне?       И от этой мысли стало ещё хуже, а идти рядом вдруг показалось невыносимо. Потому что лёд, к которому ты тянешься от жажды, всё-таки тает. Хотя бы по капле. Хотя бы у самых губ.       А что останется, когда его не станет?       — Подождёшь меня? — вдруг спросил Мингли, — я быстро. За лекарствами.       Он не стал дожидаться ответа и свернул в сторону. Там, где среди домов стояла лавка лекаря.       Дэмин остановился, видя, как Мингли быстрыми лёгкими шагами уже оказался у порога. Первым из дверей выскочил Лигэн. Он что-то быстро начал говорить, но слова терялись в шуме. Мингли положил ему ладонь на голову, потрепав и без того взъерошенные волосы. Следом вышел лекарь. Они перекинулись парой слов. Мужчина, кажется, нахмурился и посмотрел на Лигэна, а тот неотрывно, задрав голову вверх, смотрел на Мингли. Разговор был короткий, но Дэмину показалось, что он был полон напряжения. Так не смотрят на того, кто пришёл купить лекарств. Так смотрят на того, кто принёс в дом беду.       Мингли похлопал по плечу Лигэна, затем попрощался и вернулся к Дэмину.       — Лекарств не нашлось? — холодно спросил тот.       — В другой раз, — отмахнулся Мингли. — Видимо, всё раскупили.       — Я же купил тебе для ран, — настаивал Дэмин, ощущая, что лекарства это была очередная ложь демона.       Если Мингли замешан… Если он действительно связан со всем этим… Тогда ему надо разобраться во всём, прежде чем приедут смотрящие. Если он замешан, то Дэмин разберётся с ним сам. Если нет, то он защитит его. В любом случае. Даже от тех, на кого у него нет власти. Он его мечник. Его демон. Он сам решит, какое тот заслуживает наказание. Он сам решит, как с ним быть.       Это его выбор.       — Раны сильно тревожат? — подыграл его лжи Дэмин. — Я намерен отправиться до местной тюрьмы. Пойдёшь со мной?       Мингли удивлённо посмотрел на него.       — Ты же говорил, что твои руки теперь связаны и надо ждать чароплётов?       — А ты говорил, что мне всегда нужна карта. Что ж, на этот раз попробую сам её нарисовать.