Эксперимент с судьбой

***

POV Шикамару Нара

Шикамару уже около часа лежал на спине и смотрел в потрескавшийся и местами пожелтевший потолок больничной палаты. За небольшим окном медленно плыли синие облака. Воздух в палате был влажный и густой, тени листвы на деревьях за окном отбрасывали причудливый и зеленоватый узор на стены. В комнате, кроме шелеста листвы, был слышен едва различимый потрескивающий шорох. Чёрная тень в углу то вытягивалась в тонкую полоску, то снова сворачивалась клубком, не способная обрести форму. Шикамару лениво следил за ней. Шикамару и представить не мог, что его жизнь так резко изменится. Если бы кто-нибудь полгода назад сказал ему, что судьба забросит его в череду странных событий, он только бы пожал плечами и решил, что это преувеличение. Шикамару всегда был уверен, что встретить свою вторую половинку ему не суждено, по крайней мере, ни так рано и ни так банально. Ему казалось, что это случается только в очень драматичных историях, ну или… как с его родителями. Шикамару с детства слышал разные истории о родственных душах. Его отец всегда твердил, как встретил свою половинку. Вот только мама, по мнению Шикамару, была крайне проблемной женщиной. Она вечно ворчала и ругалась, часто на отца, но он почему-то любил её. Когда Шикамару размышлял о своем возможном соулмейте, он был уверен, что ему не может попасться кто-то похожий, ни женщина, ни мужчина. Но жизнь решила иначе. Судьба жестоко подшутила, и в его жизни появилась Сакура. Причем, по мнению Шикамару, она оказалась ещё проблематичной его матери. С малых лет Шикамару отличался наблюдательностью. Он ловил мельчайшие детали там, где другие не замечали. Хотя он не стремился специально наблюдать за Сакурой, ему всегда удавалось узнать о ней больше, чем знали самые близкие её подруги. Слишком многое в ней не укладывалось в рамки обычного поведения. По его мнению, у Сакуры было какое-то расстройство личности. Иногда, очень редко, всплывали другие её стороны, поведение менялось, хоть и не слишком резко. Учителя в академии таких мелочей не замечали. Но Шикамару замечал. Например, он хорошо запомнил, как на первом курсе Сакура помогала Наруто с экзаменом. Несмотря на свою часто раздражающую манеру, она без лишних эмоций объясняла материал даже такому, как Наруто, у которого, похоже, были СДВГ и дислексия. Парень не мог сосредоточиться и почти не умел читать, а она терпеливо помогала ему работать над ошибками. Позже Шикамару узнал, что у Сакуры есть сторона, которая буквально одержима ядами и анатомией человека. Она могла часами сидеть в библиотеке, погружаясь в медицинские книги, полностью игнорируя Ино и остальных. Ему даже было жаль Ино, как только в Сакуре включалась её научная личность, то подруга становилась для неё просто пустым местом. Постепенно Шикамару начал замечать, что во всех этих личностях у Сакуры есть что-то общее, ей доставляло удовольствие наблюдать за чужими страданиями, иногда даже провоцировать их. Он не раз видел, как она нарочно кого-то доводила, и не только наблюдала, но и анализировала реакцию. Одной из жертв, кажется, стала их одноклассница, которая внезапно умерла, официально, от сердечного приступа, но Шикамару всегда подозревал, что здесь всё не так просто, и Сакура как-то была замешана. Однажды, чтобы позлить Ино, она начинала разыгрывать чувства к Саске, слишком усердно восхищаясь им. Чего стоили только её нарочитые «Саске-кун!» в коридорах, от которых едва ли не у всех шла дрожь по спине, особенно у самого Саске. И Ино это жутко раздражало, что, впрочем, почему-то лишь забавляло Сакуру. Шикамару и сам не раз замечал это странное удовольствие, стоило Ино всерьёз занервничать, Сакура тут же оживала. Порой ему казалось, что на самом деле ни Саске, ни кто-либо ещё не интересуют Сакуру. Он вообще сомневался, что она способна кого-то по-настоящему любить, кроме самой себя. Для неё важнее всего был собственный комфорт, её желания и настроение. Другие же существовали где-то на заднем плане. Шикамару заметил, что ещё в детстве Наруто каким-то образом уловил перемены в поведении Сакуры. Он часто пристально вглядывался в неё, иногда задавал осторожные вопросы, пытался понять. Но, несмотря на все свои попытки, Наруто так и не догадался, что дело не просто в настроении, а что у Сакуры раздвоение личности. Что касается Ино, то она, пожалуй, из всех имела бы наилучший шанс разгадать перемены в Сакуре. Всё-таки Ино с детства прекрасно чувствовала людей вокруг, как-никак, была наследницей своего клана, и умела читать эмоции и мотивы собеседников. Наверняка, если бы она присмотрелась внимательнее, ей бы не составило труда понять. Однако в те дни Ино была слишком увлечена их бесконечными спорами и поддразниваниями из-за Саске. Их с Сакурой разговоры постоянно сводились к тому, кто из них завоюет его сердце. Кажется, именно из-за этого Ино была слишком поглощена своими мыслями и соперничеством, чтобы заметить перемены в подруге. Кроме того, во время этих неожиданных смен личности Сакура старалась держаться от Ино подальше, избегая диалога. А сама Ино, ни о чём не подозревая, наверное, просто считала, что Сакура обиделась на неё или снова переживает из-за их очередного спора… Однако спустя несколько месяцев, после выпуска, Асума-сенсей неожиданно пригласил всех в ресторан. Уже тогда Шикамару почувствовал подвох, учитель явно что-то задумал. Конечно, Асума всегда отличался лёгкой сентиментальностью, но пригласить целый выпуск, да ещё и заплатить за всех, такого он за сенсеем раньше не замечал. Это совсем не вписывалось в его обычный стиль. Шикамару мог бы понять подобную инициативу, будь речь только о команде восемь. Всё-таки их руководила Куренай, к которой Асума явно был неравнодушен. По слухам, они и вовсе стали соулмейтами, и вся деревня только и делает, что обсуждает эту парочку. Было бы логично провести вечер за одним столом, побыть поближе к Куренай, заодно завоевать расположение её подопечных. Но нет, Асуму потянуло почему-то на весь выпуск и на куда более масштабное мероприятие. Поначалу Шикамару отнёсся ко всему с ленивым безразличием. Бесплатная еда, да и ладно, лишних причин для тревоги он не видел. Только когда в ресторан зашла команда семь, его внимание невольно заострилось, Асума тогда встрепенулся и оживился, в его глазах мелькнула искра особого интереса. Причём интерес этот явно был направлен не на всю команду, а преимущественно на… Сакуру. Это его удивило. Честно говоря, Шикамару не сразу понял, что именно привлекло внимание сенсея к Сакуре. Неужели он что-то заметил или хотел узнать? Сам Шикамару редко лез в чужие дела, слишком хлопотно. Но всё равно не мог отделаться от нарастающего любопытства вперемешку с лёгкой тревогой. В какой-то момент Шикамару услышал мельком, что у Сакуры недавно случилась амнезия. Самое удивительное, Ино, которая не пропускала ни одной свежей сплетни, ничего об этом не знала. Это было странно и даже слегка настораживало. Значит, Сакура либо тщательно скрывала случившееся, либо ситуация была куда серьёзнее обычной потери памяти. Как ни странно, новость о её амнезии удивила и самого Асуму. Отсюда следует ещё один вывод, если сенсей ничего не знал, значит, интересовался он Сакурой совсем по другой причине. Шикамару снова стал наблюдать за Сакурой, мысленно сопоставляя детали. Первым делом бросилась в глаза её походка, что-то изменилось, движения стали чуть другими, как будто их склеили из разных частей. Он вспомнил, что и прежде замечал у неё такие микроскопические перемены, каждая личность Сакуры проявляла себя по-своему. Но сейчас впервые ему показалось, что в её жестах одновременно отразились несколько личностей сразу. Шикамару заметил, с каким необычным интересом Сакура расспрашивала о насекомых. Он точно помнил, подобные вещи всерьёз занимали лишь одну из её личностей, особую, дотошную и склонную к разного рода исследованиям. Смотря на это вполглаза, Саске тяжело вздохнул и что-то буркнул по поводу «очередной странности» Сакуры. Какаши же, напротив, понимающе кивнул, заметив, что последнее время девушка стала как никогда рассудительной. И тут Шикамару стало ясно, на первый план сейчас вышла та самая личность, что появлялась крайне редко, не чаще раза в год. Но когда Сакура взялась за еду, изменения стали ещё явнее. Она не просто ела, она смаковала каждый кусочек с какой-то необычной для неё удовольствием. Так себя вела обычно только другая её сторона, та, что была добрее, терпимее остальных, умела сострадать и делиться последним. Именно эта личность когда-то без раздумий поделилась с Наруто ланчем и кормила бездомную собаку. Шикамару знал, обычно у Сакуры проявлялась только одна личность, и чтобы произошла смена, между ними проходили дни, если не месяцы. Никогда раньше он не видел, чтобы две проявлялись одновременно. Это не просто удивило его, в груди неприятно сжалось от тревоги. Изменилась ли её психика после амнезии так сильно, что личности научились существовать вместе? В эти минуты Шикамару ощутил подступающее беспокойство. Он вдруг захотел посмотреть Сакуре в глаза и убедиться, прав ли он в своей догадке. И вот Сакура обернулась, встретившись с ним взглядом. Первое, что он увидел, её глаза. Настолько яркие, настолько прозрачные, что в них можно было утонуть, утратив связь с реальностью. Цвет насыщенный и изумрудный, как те драгоценные камни, что когда-то он видел у матери среди безделушек. Нет… эти были глубже, живее, сотканы из сияния жизни, а не только минерала. Такие глаза невозможно забыть, и невозможно описать словами, они манили, звали, обещали покой и шептали о буре. В этот миг Шикамару почувствовал странное и невыносимое притяжение. Оно налетело внезапно, без предупреждения. И весь мир сжался до этой минуты, до этого взгляда. Было ощущение, как если бы его душа внезапно вспомнила нечто древнее и родное, что давно было забыто, но всегда жило где-то внутри. Это было затягивающее, не похожее ни на что прежде, мягкая волна разлилась по венам и наполнила всё его естество. Сердце бешено забилось, он даже не сразу понял, что это его собственный пульс. Он понял, что ему нужно, нет, жизненно необходимо прикоснуться к ней. Это было почти животное желание. В этот момент каждая клеточка тела тянулась к Сакуре. Он боролся с желанием подойти и обнять её, потому что иначе больше не смог бы жить. Шикамару ощутил себя частью чего-то вечного. Он вдруг ясно понял, что теперь он всегда будет тянуться к ней, искать её взгляд. И вот он понял пронзительно, Сакура была его родственной душой. Внутри него вспыхнула надежда, и, сам не осознавая, он протянул к ней свою тонкую нить, неуловимое прикосновение души к душе. Он вложил в это все свои чуства… Но… что-то пошло не так. Едва ли не физически Шикамару ощутил, как нить внезапно оборвалась. Сакура… оборвала её. Внутри в ту же секунду разлилась ледяная, оглушающая пустота, такая плотная, что с трудом было дышать. Мысли рассыпались, как осколки зеркал. Он не успел понять, не успел даже почувствовать, как она уже отвернулась и шагнула прочь. Он остался стоять потерянный и ошарашенный… В груди осталась зияющая дыра. Казалось, что кто-то схватил и вырвал его сердце. В ушах зашумело, горячие слезы подступили к глазам, но он не мог даже заплакать, тело было парализовано волной отчаянья и шока. Хотелось броситься вперёд, догнать, остановить её, ощутить её тепло, но он не мог ни пошевелиться, ни крикнуть, ни вдохнуть. С каждым разом в груди пустело все больше, а страх и отчаяние только росли, смешиваясь с болью и яростью. Как она могла! Как могла отвернуться? Уйти так? Она не имела права так поступить. Не имела! Шикамару сам себя не узнавал, в нем вскипала бушующая, слепая ярость. Он снова и снова, умирая от каждого разрыва, тянул нити к ней, чувствовал, как внутренняя боль уже почти физическая прожигала все мышцы. Пальцы дрожали, зубы сжимались до скрежета, глаза застилала красная пелена. Он не мог сдаться. Не мог отступить. Не мог пережить эту бездну разрыва. Ты не уйдёшь… Ты моя… Он звал её в отчаянии, в надежде на чудо, готов был кричать, умолять, ползти за ней до конца, только бы она не исчезла. Сердце раскалывалось на куски, каждая нить была уколом боли… он уже не мог дышать от боли. Внутри не оставалось ничего ни гордости, ни логики, ни тени разума. Оставалась только мучительная, всепоглощающая жажда, вернуть её, не потерять, не отпустить никогда. Даже полностью раздавленный и обессиленный, Шикамару не мог остановиться. Всё, чего он хотел в этот миг, это почувствовать её… Шикамару тогда было так больно, что в ту минуту ему казалось, что он больше никогда не сможет дышать полной грудью. И всё же… проснувшись он смог почувствовать нить, тянущуюся к Сакуре. Остатки былой злости, обиды, бессильного гнева, что так долго терзали его изнутри, вдруг растворились… — Ну же, вставай, мы должны увидеть её, — прошептал тень, на миг приобретая подобие рта. — Заткнись, — устало буркнул Шикамару, даже не повернув головы. Разговаривать с собственной тенью казалось нелепым, но ещё нелепее было признавать, что это не просто галлюцинация. Ах да, как только он пришёл в себя, говорящая тень тут же принялась донимать его разговорами. Он оказался куда более навязчивым, чем любое существо, что Шикамару когда-либо встречал. Странный, вязкий, он буквально лип к нему. Поначалу Шикамару раздражался, кому бы понравилось, чтобы тень вдруг обрел голос и характер? Он решил, что понимать и слышать его, сущий геморрой. Говорят, богиня Судьбы по древней легенде отмечает соулмейтов, наделяя их уникальными способностями. Кому-то достаётся лишний источник чакры, кто-то обретает власть над животными, кто-то становится сильнее, быстрее, выносливее, чем прежде. А ему вот выпало, умение понимать и говорить со своей тенью. На первый взгляд этот дар казался бесполезным. Его тень практически не умела приобретать какую-либо форму, и как он вскоре выяснил, с весьма скверным характером. Почти сразу тень продемонстрировал жёсткость. С едва сдерживаемым остервенением он твердил о Сакуре. Однако очень скоро Шикамару понял, что его дар приносит вполне ощутимую пользу. Пока он был без сознания, именно тень помог ему. Он же подробно пересказал ему всё, что произошло в тот момент, когда он был без сознания. За это, признавался себе Шикамару, он был ему даже благодарен, несмотря на его резкий нрав. Саму себя тень называл именем Ями… — Она так далеко, — вновь тихо протянул Ями, его голос низко вибрировал, исходя из глубины пола, — Сакура. Ты скучаешь по ней. Я тоже. Мы должны быть рядом. — Почему ты всё время о ней? — раздражённо пробормотал Шикамару, нахмурившись и стараясь не смотреть на вытянувшуюся рядом тёмную линию. — Потому что она часть тебя, — спокойным, но твёрдым тоном отозвалась тень. — Не притворяйся. Без неё в тебе зияет дыра, так же как без тебя не было бы меня. Мне невыносимо видеть, как ты сам себя рвёшь изнутри. Шикамару попытался возразить, но Ями продолжил, заглушая его малейшее колебание. — Я хочу быть с ней, — почти свирепо выдохнул Ями, прорезая пространство неуёмной жаждой. — Настолько, насколько ты сам себе не признаёшь. Барахтаешься тут в сомнениях. — Ты не её тень, — упрямо бросил Шикамару, сжав зубы. — У неё есть своя. — Нет, но я твой, — Ями шелестел почти с упрёком, — И я знаю, что нам нужно. Не юли, тебе ведь хочется её увидеть. Признайся себе. — Хватит лезть в мою голову! — вспылил Шикамару и досадливо махнул рукой. — Можешь замолчать хотя бы на пять минут? Ями усмехнулся, и Шикамару показалось, что в темноте возникла широкая ухмылка. — Могу, — согласился он, хрипловато, угрожающе, — но только, если увидишь её. Вот тогда я и утихну. Шикамару раздражённо зажмурился, мысленно проклиная тень. — Думай что хочешь, — буркнул Ями. — Я твоя тень. Никто не знает тебя лучше меня. На какое-то мгновение повисла тишина. Только низкое, давящее присутствие Ями не отпускало Шикамару. — Ладно, — пробурчал он устало, — я и вправду хочу к ней… Ями тут же расплылся в неестественную улыбку, его рот растянулся в слишком широкую, лукавую ухмылку. Затем он дёрнулся, тень слегка задрожала. — Кто-то идёт, — прошептал Ями, голос его теперь был с хрипотцой, царапая слух, — с сильной тенью… — и перед глазами Шикамару тень исчезла, растекаясь по полу и обратно забираясь ему под ноги. В тот же момент Шикамару подался вперёд, напрягся, перевёл насторожённый взгляд на дверь. Почти сразу она медленно и глухо скрипнула, впуская в палату нового посетителя. Вошёл его отец. Шикаку выглядел утомлённым и даже постаревшим, глубокие тени пролегли под глазами, в тяжёлом взгляде затаилась усталость и тревога. Лицо Шикаку было суровым, он едва держится на ногах, но стоило ему увидеть сына, как она тот час наполнилось нежностью. Шикамару кольнуло чувство вины. — Прости, — тихо произнёс Шикамару, голос его был виноватым и севшим. Шикаку едва заметно улыбнулся, той самой мягкой, тёплой улыбкой, как умеет только отец. Мягко подошёл, осторожно сел рядом, обнял сына и аккуратно погладил по голове. — Ничего страшного, — сказал он глубоким голосом. — Главное, что ты жив, и теперь в порядке. Тишина в палате показалась теперь уютной. В груди у Шикамару оттаяла тревога. Он был рад видеть отца. Однако мысль всё же сверлила мозг, не давая покоя: — Отец… а где Сакура? В этот момент лицо Шикаку заметно изменилось, по нему на миг проскользнула тень вины. Но уже через секунду отец вновь обрел самообладание, лицо стало спокойным, серьёзным. Всё же от Шикамару этот едва заметный миг не ускользнул. — Ты что-нибудь помнишь? — спросил он осторожно, пристально глядя на сына, пытаясь прочитать ответы в его глазах. В голове у Шикамару всё смешалось. На лбу выступила предательская капля пота. — Помню… — нехотя начал он, подбирая слова, — Асуме-сенсей устроил обед для выпускников, в ресторане. Кажется, команда семь пришла последней… я тогда даже не особо обратил на них внимания, просто… Сакура была среди них, и я… Говорить было тяжело. Каждый раз, вспоминая тот момент, Шикамару ощущал невыносимую острую боль. — Потом… — Шикамару замялся, чувствуя внутри странную пустоту. — Я встретился взглядом с Сакурой, и меня к ней потянуло. В тот момент во мне будто что-то щёлкнуло. Я сразу понял, она моя родственная душа. А дальше… всё как в тумане. Шикаку слушал молча, и его лицо стало ещё печальнее. Вид у отца был уставший, но в глазах, мягкое сочувствие. — Ты, наверное, уже догадываешься, — произнёс он тихо. — Тогда, Сакура отвергла вашу связь. Из-за этого твоя тень вышла из‑под контроля и подчинила тебя. Какаши и Асума едва тебя удержали, пока я не пришёл и не усмирил твою тень. Слова отца словно отозвались глухой болью внутри. Шикамару мельком взглянул на свою тень, дрожащую и извивающуюся под ногами. Всё действительно происходило так, как рассказывал Ями. Ему стало тяжело дышать. Шикаку продолжил, его голосе звучала тревога: — Вас обоих доставили в больницу. Тебя ввели в медикаментозную кому на день. Но с Сакурой всё оказалось сложнее. Твоя тень защищала её, не давала врачам сделать то же с ней. Пришлось использовать сильные лекарства. Шикаку резко замолчал, переводя взгляд на сына. Между ними повисла тягучая, полная невысказанных эмоций пауза. — Ночью Сакура пришла, чтобы убить тебя, — продолжил уже Шикаку, приложив пальцы к переносице, явно уставший от воспоминаний. — Если бы Асума немного задержался… буквально на секунду, ты бы не выжил. Тишина накрыла комнату. Шикамару невольно сглотнул, чувствуя, как внутри холодеет. Значит, Ями не лгал. Его родственная душа действительно приходила, чтобы убить его. Сердце болезненно сжалось. В голове лихорадочно крутились вопросы. Презирала ли она его настолько сильно? Или просто ненавидела? В груди стало так горько, будто он сам занес нож над собственной мечтой. Шикаку тихо продолжил, избегая смотреть в глаза сыну: — Потом ты с силой привязал ее связью. Это был вынужденный шаг, — задумчиво добавил он, явно что-то недоговаривая. — Я закрыл ее… чтобы она больше не причинила тебе вреда. Шикамару поймал взгляд отца, в его груди стало особенно пусто. Вместе с этим прокралось новое ощущение, предательство. К нему пришло осознание, отец не просто недоговаривает, он умалчивает, что сам чуть не убил Сакуру… Раньше Шикамару был уверен, отец тот человек, на которого всегда можно положиться, который защитит любой ценой семью. Шикаку всегда был сильным, умным, но вместе с тем внимательным и заботливым. Но сейчас Шикамару стало не по себе. Ведь тот, кого он считал самым близким, способен был разрушить что-то настолько важное в сыне, связь с его соулмейтом… Шикамару не смог поднять глаза на отца, не решился спросить вслух… Почему ты был готов убить её? Почему не сказал мне всю правду? Он чувствовал себя обиженным, почти как ребёнок, который вдруг понял, что взрослые тоже могут вести себя неправильно. Только эта обида была гораздо глубже, потому что он и не хотел злиться на отца, но не мог иначе. Он пытался убедить себя мыслью, что отец поступил так, чтобы спасти ему жизнь. Да, это логично. Шикаку всегда ставил семью выше всего, всегда защищал их, даже если приходилось быть жестоким. Но Шикамару не мог представить, что тот самый близкий человек, бросивший ради него всё, мог бы пойти на убийство его родственной души… даже если это было ради его же блага. Что-то сломалось между ними в этот момент. Даже если Шикамару понимал, что с точки зрения логики отец был прав, изнутри его не отпускала тяжёлая боль и разочарование. — Кто ещё знает, что она пыталась меня убить? — глухо спросил Шикамару, не отрывая взгляда от пола. — Только я и Асума, — тихо ответил Шикаку. Он положил руку на плечо сына, стараясь поддержать, хотя слов утешения не находилось. Шикамару медленно поднял голову и посмотрел отцу в глаза. В них всегда была мудрость, уверенность, ведь именно таким он запомнил его с детства. Сейчас там появились тревога и некое безмолвное согласие. Он уже принял то, что Шикамару выберет. — Я поддержу любое твоё решение, — сказал Шикаку спокойно, но твёрдо. Шикамару сразу понял, что значат эти слова. Покушение на наследника клана, этого вполне достаточно, чтобы Сакуру ждала казнь. Свидетелями были глава клана Нара и сын самого Хокаге. Стоило Шикамару только сказать, и Сакуру уже никто бы не спас. Но мысль о том, чтобы отдать приказ на её смерть, причиняла Шикамару почти физическую боль, намного сильнее, чем он ожидал. Он не хотел терять её. Не мог. Даже сейчас он не мог перестать думать о ней. Однако была и другая дорога, он мог бы забрать Сакуру под свою защиту, объявив всем, что она больна или что ей требуется строгое наблюдение. Он мог запереть её в доме клана Нара, держать под контролем, ограничить свободу, поступить так, как велела его тень. Она была бы рядом, у него под рукой. Но такой ли он хотел видеть Сакуру? Лишённую воли, сломанную, вынужденную подчиняться только потому, что у неё нет иного выбора? Шикамару снова опустил взгляд на руки, ладони дрожали. Он поймал себя на странной для такого прагматика мысли, что хочет узнать её. Он хочет понять её снова, хочет разглядеть все стороны её личности, увидеть, кем она станет, если ей дать возможность быть самой собой. Внутри всё сжалось от страха, что она уйдёт. Что не выберет его, что вся эта тяга окажется односторонней, казалась ему невыносимым. Но мысль о том, чтобы контролировать приносила облегчение. Шикамару не знал, выстоит ли он перед этим выбором, не сломается ли под грузом зависимости от её решения. В паузе, в тишине, заполненной эхом чужих шагов и тревогой, он поднял глаза на отца. Сейчас в этом взгляде было так много ранимости и искренности. — Я хочу дать ей выбор, — выговорил он наконец, и голос его дрожал, хоть Шикамару никогда бы этого не признал. — Хочу, чтобы она была свободна… достаточно свободна, чтобы не чувствовать себя пленницей. Чтобы у неё осталась иллюзия выбора… Шикамару тяжело выдохнул, уставившись куда-то в сторону, чтобы спрятать появившуюся в глазах боль. — Чтобы думала, что всё решает сама. Но… — он стиснул кулаки. В этот момент в его взгляде мелькнула темная тень: — По правде говоря, у неё нет и не будет выбора, — уже спокойнее и жёстче добавил он. — Я уже решил это для себя, чтобы ни случилось, Сакура будет моей. Я не позволю никому, ни обстоятельствам, ни ей самой, разлучить нас. Она останется со мной. Взгляд его стал холоднее, в голосе появилась твёрдость: — Но я не хочу, чтобы она это поняла. Пусть думает, что свободна, пусть верит, будто что-то решает в своей жизни. Мне важно, чтобы у неё была хотя бы иллюзия выбора. Так проще… для нас обоих. Он снова посмотрел на отца и вздохнул ещё раз, как будто отпуская что-то изнутри: — Я сделал свой выбор, отец. А ей… я позволю верить, что выбор есть и у неё. Даже если это не так. Шикаку слушал сына внимательно, и в этом внимании ощущался опыт человека, привыкшего мыслить несколькими ходами вперёд. В уголке его глаз промелькнуло тепло. — Значит, так ты решил… — Шикаку чуть пожал плечами, соглашаясь не только с словами Шикамару, но и с его правом принимать решения. — Порой нам, мужчинам вроде нас, приходится выбирать между прямой властью и искусством играть на тонкой грани доверия, — заметил он. — Ты выбрал второй путь. Он положил ладонь на плечо сына. — Позволь женщине поверить, что она сама управляет своей жизнью, — продолжил он уже более мягко. Шикаку задержал взгляд. — С твоей матерью я поступил точно так же. Как ты знаешь, она из тех людей, кому нужно всё держать под контролем, всё решать самой… Она спокойна, когда у неё иллюзия власти. Я дал ей эту иллюзию… сделал так, что она поверила, главная в нашей семье именно она. Что я полностью в её власти. Хотя на самом деле… — он хмыкнул и склонил голову, — всё иначе. Он взглянул на Шикамару с этой своей особой, чуть ироничной улыбкой, той самой, от которой всегда казалось, что отец видит тебя насквозь. — Но с Сакурой, — начал Шикаку медленно, — такой трюк не пройдет. Она не такая, как твоя мать. Она не из тех, кто цепляется за иллюзии безопасности или ищет банальной заботы. С ней обман не сработает. Придётся дать ей нечто, чего не предложит никто другой. Что-то уникальное… Показать, что получить желаемое можно только рядом с тобой. Он чуть вперед подался, понижая голос: — Узнай, чего же она по-настоящему хочет, Шикамару. Пойми, Сакура…психически нестабильна. Она действует не по правилам, не так, как мы привыкли. Уже сама её попытка убить тебя говорит больше, чем любые слова. Нет ни одного психически здорового человека, который пошёл бы на подобное… Даже псих, не попытался бы убить своего соулмейта. — Такие, как она, живут ради какой-то своей «идеи Икс». Любовь для неё… возможно, она вообще не способна любить так, как мы это понимаем. Шикамару чуть усмехнулся, откинувшись спиной на спинку кровати: — Пожалуй, мне повезло, что я Нара. У меня есть достаточно ресурсов, чтобы исполнить даже самые странные её мечты. Шикаку улыбнулся в ответ, уж слишком хорошо он знал этот упрямый блеск в глазах сына. — Я хочу увидеть её, — негромко произнёс Шикамару. Шикаку кивнул, не задавая лишних вопросов: — С этим проблем не будет. Я проведу последние обследования и пришлю за тобой человека. А мне, пожалуй, стоит поговорить с Какаши. Шикамару вскинул на отца вопросительный взгляд. Шикаку коротко рассмеялся. На мгновение он показался немного моложе, в этой улыбке читалась хитрость прожжённого стратега: — Недавно Какаши оформил опеку над Сакурой. Как её опекун, он теперь отвечает за все вопросы, касающиеся её безопасности. Мне придётся обговорить с ним некоторые моменты… Шикамару мгновенно понял, о чём речь. Его голос стал задумчивым: — Какаши… насколько я знаю, он не из тех, кто бы стал брать опеку над гражданской… Шикаку немного изменился, став жёстче, почти отчуждённым. Шикамару это не ускользнуло, и, хотя он понимал причины, неприятный осадок остался. Особенно беспокоило то, что взять Сакуру под свою опеку будет сложнее. Может быть, с Какаши ей будет чуть легче? Шикамару задумчиво сжал пальцы в замок, его взгляд стал хмурым. — Тогда пусть остаётся её официальным опекуном, — сказал Шикамару. — Так Сакура будет чувствовать себя в большей безопасности. Шикаку улыбнулся краем губ: — Как пожелаешь, сын. Она твоя, и тебе решать. Он поднялся с места, задержал взгляд на сыне и мягко потрепал его по голове. Потом слегка наклонился и, понизив голос до почти неразличимого шёпота, сказал: — Твоя мама скоро должна прийти. Я… не говорил ей про попытку убийства. Шикамару кивнул, вздыхая: — И не стоит. Зачем тревожить её лишним. На мгновение в глазах Шикаку мелькнула тёплая забота. Он тихо поцеловал сына в лоб, чуть дольше, чем обычно, а после выпрямился и, ничего больше не говоря, вышел в коридор. Из угла палаты медленно выползла густая, плотная тень. Она, тихо шелестя, вытянулась у ног Шикамару, приобретая смутно-зримую, зыбкую форму. Тишину нарушил глубокий, хрипловатый голос Ями: — Это был он. Он чуть не убил её… Шикамару кивнул, внутренне стиснув зубы. Было мучительно признавать, что отец не рассказал всей правды, и ещё тяжелее, что сейчас он верит своей тени больше, чем родному человеку. Ями сгустился плотнее, чёрная масса извивалась, силясь стать осязаемой, голос прозвучал почти одержимо: — Мы увидим её. Я хочу её увидеть… Я хочу её забрать. — Не торопись, — Шикамару покачал головой, голос его был отстранённым. — Сейчас Сакура либо ненавидит нас, либо боится. Если мы заберём её сейчас, её чувства только обострятся. Всё станет только хуже. Действовать нужно постепенно. Он опустил взгляд, резче, чем обычно двинул челюстью, на скулах заиграли желваки. — Она не сможет сбежать… Ями улёгся ниже, недовольно ворча в своей тёмной глубине. — Отец всё уладит, — продолжал Шикамару, уже скорее рассуждая вслух. — За такое, что она сделала, обычно карают смертью. Её опекун, чтобы уберечь её, согласится на любые условия… Все козыри у нас… Он замолк, уставившись в темноту, где расплывалась и шевелилась химерная тень.

***

Шикаку закрыл за собой дверь палаты, стараясь сохранять спокойствие, но тревога уже засела глубоко в сердце. Ему не давало покоя ощущение, что Шикамару что-то от него скрывает. Джонин покачал головой, машинально провёл рукой по чуть заросшей щеке. Мог ли Шикамару узнать, что он пытался убить Сакуру? Теоретически нет. Тогда, он был без сознания. Асума не проболтался бы ни за что. Но Шикамару… Его сын всегда отличался особой наблюдательностью. Он впитывал детали на лету, всегда складывал их в общую картину. Слишком уж тонкое чутьё. Шикаку не исключал, что Шикамару мог что-то заподозрить, или даже почти догадаться. Это заставляло нервничать ещё сильнее. Почему, если у мальчика действительно были подозрения, он не сказал ничего прямо? Почему не попытался вывести отца на чистую воду, как это бывало в детстве? Или Шикамару научился скрывать свои мысли так же, как и он сам? Шикаку тяжело выдохнул, не замечая, как сжимает пальцы до побелевших костяшек. Он боялся не разоблачения, он боялся разрыва. Боялся потерять доверие сына… Шаги глухо отдавались в пустых коридорах больницы, когда он направлялся к лифту. Чем дальше он уходил от палаты, тем сильнее становилось ощущение, что всё происходящее ускользает из-под контроля. Решение, которое принял Шикамару, всё больше казалось Шикаку непродуманным, даже опасным. На месте сына он поступил бы иначе, не стал бы рисковать, не позволил бы этой психопатке выйти за пределы квартала Нара. Не проявил бы слабости, не дал бы ей второго шанса. Но Шикаку любил сына. Любил настолько, что был готов поддержать любое его решение… — Шикаку! Он замер, медленно обернулся и увидел, как к нему быстрым шагом приближается Какаши. В сером глазе, было едва сдерживаемое раздражение, а в походке напряжённость. Шикаку невольно внутренне вздохнул, как же не вовремя. Он уже и так опаздывал на встречу с Иноичи, сейчас было не до лишних разговоров, особенно с Какаши. — Какаши, — коротко кивнул Шикаку. — Где моя ученица? — спросил тот напрямую. — И с каких пор ты занимаешься переводом пациентов в другие палаты, не оповещая меня, её опекуна? От резкости в голосе Какаши помещение будто стало теснее. Шикаку на секунду оглядел пустой коридор, затем открыл ближайшую дверь, кажется, кабинет для забора анализов. Поманил Какаши внутрь. Тот, не скрывая недовольства, зашёл первым, скользнул взглядом по столам, лоткам для пробирок и блестящим инструментам. Шикаку прикрыл дверь. Шикаку спокойно вынул из жилета маленькую печать, приложил к стене, по комнате прошла еле заметная рябь. Какаши насторожился, уловив характерное покалывание чакры. Шикаку заметил, как правая рука коллеги невольно скользнула ближе к оружию. — Не люблю, когда разговоры выносятся наружу, — тихо произнес Шикаку, убирая печать обратно. Голос звучал спокойно, но в глубине пряталось напряжение. — Сакаура находится в безопасности. Всё, что я делаю, исключительно для её блага. Он медленно встретился взглядом с Какаши, позволяя тому расслышать не только слова, но и вес скрытой угрозы. — Что значит «безопасности»? — не унимался Какаши. — Почему я ничего не знаю? — Твоя ученица попала в крайне сложную ситуацию. Тебе не понравится то, что ты услышишь… — Что с ней случилось? — его вопрос прозвучал тише, чем обычно, хрипловато. Шикаку по-прежнему не отводил взгляда. В его лице не читалось ни сострадания, ни гнева, только выверенная отчётливость: — Сегодня ночью твоя подопечная, Харуно Сакура, совершила попытку убийства Шикамару. Эти слова будто вспороли тишину. На секунду Какаши перестал дышать, по спине пробежал ледяной холод. Неужели он ослышался? — Невозможно… — прошептал он, потеряв гордую осанку, — Сакура никогда… не могла бы навредить своему соулмейту. — Но она это сделала, —жёстко оборвал Шикаку. — Она чуть не убила моего сына собственными руками. Какаши мотал головой, не в силах поверить: — Нет… нет… Это невозможно… Шикаку продолжал настаивать, его голос был холоден, словно лезвие: — Асума собственными глазами видел всё. Если бы он опоздал, мой сын был бы мёртв. Наследник клана Нара был бы убит твоей ученицей. Какаши глубоко втянул воздух, пытаясь найти объяснение происходящему. — Она не могла совершить такую глупость, — едва слышно проговорил он. — Она слишком умна для этого… Шикаку вскинул бровь. В его глазах мелькнула тень разочарования. — Она отказалась от своего соулмейта, — резко оборвал его Шикаку, брови выдавали усталость и злость. — Совершила отступничество. И ты думаешь, она не могла навредить моему сыну? В комнате воцарилось тягостное молчание… Какаши внутренне лихорадочно перебирал варианты. Если правда всплывёт, последствия обрушатся стремительно. Коноху сотрясут слухи, дочь гражданской семьи, опекаемая сенсеем, чуть не устранила наследника знатного клана… Сакуру казнят, а его статус наставника и главы клана Хатаке пошатнётся. Только недавно, они смогли смыть позор, связанный с именем его отца. Неужели теперь грянет новый? И всё же… Шикаку не пошёл к Хокаге, не затребовал немедленного суда. Пока что… Значит, есть надежда на компромисс. Какаши медленно поднялся, плечи выпрямились. Годами выработанная маска главы клана легла на лицо. — Полагаю, клан Нара желает уладить этот инцидент не вынося его за стены? — спокойствие в голосе Какаши выглядело почти ледяным. В уголках рта Шикаку мелькнула едва заметная усмешка, да, он получил нужную реакцию. — Девочка, вероятно, была перепугана, — сказал Шикаку, будто бы немного смягчившись. — На неё слишком много навалилось. К счастью, всё обошлось, Шикамару завершил процедуру скрепления родственной души. От этого сообщения Какаши внутренне стиснул зубы, раздражение укололо особенно остро, его собственная ученица поставила его в такое скверное положение? Хорошо хоть, что Шикамару успел закрепить их связь, если Сакуру убьют, то страдать будет и Шикамару. А Какаши по рассказам Генмы знал, что Шикаку ни за что не допустит, чтобы его сыну стало плохо. — Я так понимаю, у вас есть предложения? — нейтрально спросил Какаши. — Не буду скрывать, Харуно Сакура сейчас не в лучшем психологическом состоянии, — ответил Шикаку, не теряя холодной рассудительности. — Мы не заинтересованы, чтобы ситуация стала общественной, это невыгодно ни мне, ни вам. Но мы не можем игнорировать произошедшее. Нас интересует гарантия безопасности для моего сына. Какаши не был наивен. Ему прекрасно было ясно, что Шикаку может выставить любые требования, от усиленного наблюдения за Сакурой, до временной изоляции, формального отказа от возражений Нарам в вопросах её дальнейшей судьбы. — Мы понимаем серьёзность положения и ожидаем формального предложения, — официально произнёс Какаши. — Надеюсь, условия будут реалистичными. Какаши в первую очередь должен думать о благополучии своего рода. Он, конечно, постарается уладить ситуацию, сделать всё, что в его силах, чтобы спасти Сакуру. Но если всё зайдёт слишком далеко, ему придётся пожертвовать Сакурой ради чести и безопасности клана. — Я рад, что мы пришли к пониманию, — слегка кивнул Шикаку, — В ближайшее время клану Хатаке будет направлено приглашение для обсуждения деталей. Он тронул печать, сняв барьер, и степенно вышел из кабинета, оставляя Какаши размышлять. Шикаку быстро дошёл до лифта, дверцы лифта распахнулись перед ним. Он зашёл в лифт, набрал код, и тот медленно поехал вниз. Мысли путались от усталости, Шикаку совсем не так представлял себе этот разговор, но сил на разбор уже не хватало. Шикаку уже почти полтора дня не спал, и теперь ощущал это буквально каждой клеткой. Обычно шиноби могли обходиться практически без сна несколько суток: боевой опыт, практика и работа с чакрой помогала им держаться на ногах до четырёх дней, иногда даже дольше. Организм шиноби в этом смысле был уникален. Но для клана Нара всё обстояло иначе. Мозг представителей этого клана работал в постоянном напряжении, обрабатывая огромное количество информации, продумывая на десятки ходов вперёд и анализируя малейшие детали. Такая интеллектуальная нагрузка постепенно истощала силы куда быстрее, чем бы хотелось. Если обычный шиноби мог держаться и на адреналине, то мозг Нара требовал отдыха уже через сутки. После этого работоспособность резко падала, внимательность притуплялась, решения принимались всё медленнее и тяжелее, а мелкие ошибки становились опасными. Не зря говорили, что в детстве маленькие Нара могли проводить во сне если не половину, то значительную часть своего времени, с ранних лет им требовалось куда больше сна для восстановления. Уже взрослея, они учились управлять своими биоритмами, но всё равно не могли пренебрегать отдыхом, иначе рисковали сломаться буквально на ровном месте. Сон для любого Нара был не просто удовольствием, это была насущная необходимость, залог продолжительной жизни и ясного ума. На пределе выносливости, Шикаку проглотил таблетку от Якимичи для поддержания работоспособности, чтобы хоть немного обмануть свой переутомлённый мозг, и собрался с силами идти дальше по коридору. Шикаку быстро дошёл до нужной двери. Не сбавляя шаг, он набрал очередной код, пальцы действовали практически на автомате. Дверь мягко щёлкнула и отъехала в сторону, впуская его внутрь. В просторном полутёмном помещении первое, что бросалось в глаза высокая фигура, главы клана Яманака. Иноичи стоял совершенно неподвижно у противоположной стены, покрытой сложными, мерцающими печатями. Благодаря особенным печатям вся стена была полностью прозрачной лишь с их стороны, они могли наблюдать за тем, что происходило по ту сторону. Комната за стеной казалась неестественно белой и стерильной. Там почти ничего не было, лишь одна широкая кровать с мягкой обивкой и белоснежное бельё. Под потолком регулируемый свет и система контроля состояния воздуха. Острые предметы, стекло, провода и углы, всё тщательно учтено и устранено. По палате босиком и неторопливо ходила Сакура в больничной рубашке. Иноичи даже не обернулся, его голос был спокоен, даже немного устал: — Ты пришёл вовремя, Шикаку. Она как раз только недавно проснулась. Шикаку подошёл ближе к прозрачной стене и молча встал рядом с Иноичи. Взгляды их встретились на мгновение. В этот момент Сакура, которая раньше бродила по палате с потерянным видом, вдруг резко замерла. Глубоко вдохнула, глаза стали колючими и наполнялись паникой. Она с отчаянием вцепилась в ворот больничной рубашки, ногти судорожно впились в ткань, белые костяшки проступили на руках. На лице появился гримас страха и злости. С надрывным криком Сакура рванула рубашку, разрывая её на груди, словно хотела выдрать нечто из себя. — Ввести пациентке успокоительное, — отрывисто бросил Иноичи, не повышая голоса. Дверь немедленно растворилась, шиноби-медик широким шагом влетел внутрь, с зажатым в руке шприцем. Сакура, будто почуяв опасность, резко развернулась к нему, отскочила в угол и прижалась спиной к стене, хватая ртом воздух. — Не подходите! — сипло выкрикнула она. — Не трогайте меня! Медик не остановился. Взгляд Сакуры затуманился от паники, она бросилась в сторону, метнулась к кровати, но медик был быстрее. Она отчаянно замахнулась рукой, и черные ногти полоснули по его щеке, оставляя красные царапины. Тот среагировал мгновенно, увернулся, подался вперёд, пытаясь поймать её за запястье. В ответ Сакура обхватила его руку обеими руками и, всей злостью, что у неё осталась, вцепилась зубами ему в запястье. Хруст, вкус крови во рту, он чуть было не выронил шприц. Одновременно она изо всех сил толкнула его плечом, пытаясь прорваться. Но шиноби был силён и подготовлен. Он сжал её запястье, перехватил другую руку Сакуры и, ловко пригнул её к кровати, заставив отпустить хватку. Её ноги бешено дрыгались, она попыталась лягнуть его в бедро, но медик уложил её верхом на простыню, придавив плечом к матрасу. Сакура отчаянно вырывалась, ногти скребли воздух, пятки скребли по матрасу, лицо залито слезами и потом. — Нет! — прохрипела она, её голос дрожал, обрывался. В этот момент шприц скользнул к её шее. Она попробовала увернуться, но медицинский шиноби уверенно и быстро вколол иглу в сонную артерию, впрыснув лекарство. Сакура замерла, резко выдохнула, тело подёрнулось судорогой. Когда она постепенно начала слабеть, он мягко уложил её ровно, аккуратно укутал одеялом. Сакура всё ещё продолжала дышать тяжело и хрипло, смотрела мутным, наполненным взглядом. — Как видишь, никаких изменений, — сухо прокомментировал Иноичи, устало потирая переносицу и наконец-то повернувшись к Шикаку. Шикаку пристально смотрел на Сакуру за стеклянной перегородкой. — Она слишком рано проснулась, — сказал он тихо, в его голосе слышалась едва заметная тревога, которую могли заметить лишь те, кто знал его много лет. — Да, — вздохнул Иноичи. — Дозы хватило всего на два часа. Похоже, у неё иммунитет к большинству стандартных препаратов. Вот только не могу понять, откуда такое у гражданской. Шикаку задумчиво скрестил руки на груди, чуть хмурясь. — Ты уже проверил её разум? — спросил он. Иноичи неохотно бросил взгляд на медика. —Да, но… Как бы это объяснить… У неё в голове настоящий хаос. Такой уровень духовной энергии, только четверо из моего клана смогли бы выдержать. Любая попытка контакта натыкается на почти инстинктивное сопротивление… Ха… не повезло тебе с невесткой, — устало усмехнулся он. Шикаку ответил лишь скупым движением уголка губ: — К делу, Иноичи. Яманака хлопнул по объёмной папке и заговорил сдержанно: — Новости неутешительные. Психологическое неприятие связи с соулмейтом у неё настолько выражено, что она продолжает инстинктивно с ней бороться. А это делает её крайне нестабильной… Шикаку вдумчиво вглядывался сквозь стекло, пытаясь уловить малейшие изменения в дыхании Сакуры. — Полагаю, — осторожно начал Иноичи, — такое сильное отрицание связано с амнезией. Он на секунду замялся, подбирая слова: — Мы внушаем детям особое отношение к этому союзу задолго до поступления в Академию. К тому времени, как ребёнок оказывается там, в его голове уже сложились определенные взгляды. Мой клан незаметно работает над тем, чтобы закреплять идею, лишь ниндзя достойны такого дара, как связь с соулмейтом. За стеклом Сакура на кровати сворачивалась клубком, инстинктивно защищаясь даже во сне. — Для всех остальных, — с усталой усмешкой добавил Иноичи, — эта связь недостижима, якобы только чакра делает человека уникальным. Обычным людям остаётся страдать, а ниндзя считаются избранными, принадлежащими высшей касте. Благодаря такой идеологии шиноби мечтают встретить свою пару и укрепить связь. Иноичи чуть наморщил лоб: — Но Сакура… Она росла вне клановой среды, поэтому не впитала эти установки с детства. Разумеется, в Академии своё сделали, но после амнезии её память словно отмела, все запрограммированные установки о важности связи… Из-за этого у нее появилось собственное мнение, для нее подобные догмы выглядят чуждыми. — Внедрить внутреннюю установку? — Шикаку устало стёр ладонью лоб. Иноичи кивнул: — Думал об этом, но вынужден был отказаться. У неё врождённое сопротивление ментальным воздействиям. Внешняя установка просто не закрепится, а внутреннюю она интуитивно разрушит максимум за двенадцать часов, и это при том, что на внедрение уходит не меньше девяти… — он слабо усмехнулся, разминая пальцы. — С ней сложнее работать, чем с джинчуурики. — С Наруто? У него ведь иммунитет из-за чакры Девятихвостого, — недоверчиво уточнил Шикаку. Иноичи только головой покачал, всё ещё с лёгкой улыбкой: — В этом то и парадокс… даже с джинчуурики было проще. Конечно, его сознание сложнее из-за постоянного давления чакры Девятихвостого, — Иноичи ненадолго устремляет взгляд куда-то вглубь себя, видимо вспоминая, каково это было. —Любое вмешательство тут же вызывает немедленный отклик. Программа едва успевает закрепиться, держится не более полугода. Это при том, если очень аккуратно подобрать формулировку и внедрять идею через сны. Он тихо пережимает пальцами переносицу, закрывая глаза. —Обычно такие попытки предпринимались, чтобы приглушить одиночество, усилить чувство принадлежности деревне, стремление заслужить признание Конохи. — его голос становится тише. — Даже если Девятихвостый сопротивлялся и разрушал искусственные слои. То у Наруто всё еще оставалось чувство долга, готовность жертвовать ради деревни. Шикаку хмуро сдвинул брови: — Получается, Сакура оказалась устойчивее? — Как ни удивительно, да, — задумчиво признал Иноичи, провёл ладонью по стеклу. — Где-то на подсознательном уровне у неё защита не слабее, чем у джинчуурики. Любая попытка ментального воздействия, хоть через иллюзию, хоть через коллективную ментальную волну, тут же разрушается сразу. Сначала я думал, что дело в её духовной энергии, но присмотревшись внимательно, понял у нее врожденная ментальная защита, очень сильная. Грубо говоря, её ментальная структура мгновенно опознаёт опасность и реагирует как на вторжение… Он на секунду замолчал, затем добавил: — Я заметил ещё одну особенность… У неё есть отголоски другой личности. Пока что эта часть неразвита, но временами способна оказывать влияние на саму Сакуру, — задумчиво протянул он, глядя в никуда. — Однако в этом нет ничего опасного. У многих шиноби с нашим образом жизни появляются подобные симптомы… Я бы даже сказал, что наличие одной неразвитой личности зачастую даже становится преимуществом, для многих это способ справиться с ужасными воспоминаниями, не давая основной личности сломаться под их тяжестью. Это своеобразная защита… Шикаку узнал об этом давно, ещё тогда, когда страж, следивший за Сакурой, предоставил ему отчёт, в нём говорилось, что Сакура порой совершает поступки, о которых позже не помнит. Тогда Шикаку сперва подумал, что кто-то мог взять её под контроль, но, понаблюдав за ней лично, понял, это лишь небольшое расстройство личности. Он не стал пытаться избавить её от второй личности, и на то была причина, в долгосрочной перспективе это могло только помочь. Личность-отголосок делала её разум более труднодоступным, узнать все её секреты стало бы куда сложнее. Быть может, сейчас Шикаку и жалел о том, что когда-то оставил все как есть, что не решился тогда залезть в её голову и изучить все мысли, пока она была ещё ребёнком, пока её разум ещё не обрел такую защищённость. — Возможно ли ее как-то взять под контроль? — тихо продолжил Шикаку. — Честно? Я не совсем понимаю, зачем тебе обязательно контролировать её. Сейчас она явно сопротивляется связи, но это временно. Природа этой связи такова, что через несколько дней сопротивление угаснет, а через пару недель… Она сама привяжется к твоему сыну. Этому невозможно сопротивляться долго. Шикаку замолчал, погружаясь в тяжёлые раздумья. Иноичи мог быть его близким другом, союзником в бесчисленных битвах, но истину он всё равно так никогда и не узнает. Шикаку будет хранить этот секрет во имя безопасности собственного сына, он не мог поставить Шикамару под ещё большую угрозу. Возможно, если бы Сакура была обычной, ничем не примечательной девушкой, между ней и Шикамару действительно могла бы возникнуть привязанность. Однако, Шикаку знал, что среди шиноби есть люди совершенно иные. Те, кто способен прожить долгую жизнь, так ни разу и не почувствовав настоящей связи со своим соулмейтом. Их немного, такие личности появляются в мире примерно раз в семьдесят лет. Последний из известных был Ягура Каратачи, Четвёртый Мизукаге. Ягура так и не испытал ни малейших эмоций по отношению к своей родственной душе, их связь была утверждена, но сердце его осталось холодным. По слухам, он заточил своего соулмейта в одной из башен темницы. Мизукаге никогда не приходил к ней, не пытался облегчить её страдания, она медленно мучилась в одиночестве. И всё же, даже Ягура, хладнокровный, почти лишённый сочувствия человек, не смог бы поднять на свою соулмейта кунай. Сила самой связи делала это невозможным, удерживая его на грани последней жестокости. Но были и другие, редчайшие случаи. Их называли аномалиями. Это были шиноби, в которых природа ошибалась самым ужасным образом… Они не только не чувствовали ничего по отношению к своей сродственной душе, но и были способны на невообразимое… Убить соулмейта… Даже такие, как Ягура, не могли бы этого совершить, но для аномалий не существовало границ. О них слагали страшные истории, шептались у костра, но больше всего люди надеялись, что это всего лишь ужасы из древних хроник. Но Шикаку знал правду. Клановая библиотека Нара хранила редкие, почти забытые летописи. За все века было задокументировано лишь три подобных случая. Аномалии рождались столь нечасто, что даже самые опытные шиноби относились к ним как к мифу… Пока не появился третий, Орочимару, один из великих санинов. Его связь с соулмейтом когда-то скрепилась, и, возможно, если бы он был обычным человеком, он бы познал что-то похожее на любовь. Но вместо этого он использовал её в одном из своих кошмарных экспериментов, посвящённых поискам бессмертия. Орочимару не просто убил свою родственную душу, он сделал это с изуверской жестокостью. Он распарывал её тело, извлекал органы и подвергал их бесконечным мучительным опытам, кожу растворяли едкие химикаты, мышцы разрезались, соединялись жгутами чакры с другим телом… Её крики разносились по лаборатории много часов, а когда голос осип и связки оборвались, наступила только зловещая тишина. Последние часы своего существования она была жива, сознавая всё происходящее, но не способная даже умолять о пощаде. Орочимару завершил эксперимент уже на полутрупе, он пытался пересадить сердце своего соулмейта другому человеку, создав «совершенное» тело. Позже Орочимару детально описал всё в своих записях, приложил фотографии, даже упомянул, что не испытал ни тени жалости или раскаяния. Когда правда открылась миру, страх превратился в ненависть, а презрение в омерзение. Люди начали шарахаться при одном упоминании его имени. Для шиноби всех деревень он стал символом чудовищной беспощадности. Орочимару стал символом исчадием ада. Шикаку твёрдо знал, аномалии не способны испытывать любовь к соулмейтам. Это были психически нестабильные существа, одержимые извращённой идеей, ради которой они готовы были пойти на любую тьму. Из трех случаев, известных его роду, две аномалии были убиты вскоре после взросления, ими занимались целые отряды лучших шиноби того времени, признавая опасность для всего мира. Но Орочимару никто не смог остановить… Его невозможно было поймать, слишком ловок, слишком умен, слишком жесток. Теперь же Шикаку знал, что появился четвертый случай… Сакура Харуно. Она пыталась убить собственного соулмейта, стремясь разорвать связь любой ценой. Она была монстром, новой аномалией. Именно поэтому Шикаку не собирался отдавать ей ни малейшего контроля. Он хотел подчинить Сакуру привычными, излюбленными методами. Пусть внешне он позволил Шикамару решать её судьбу, на самом деле Шикаку намеревался тайно внедрить в её сознание собственные «закладки», чтобы обезопасить свою семью и клан от малейшей угрозы с её стороны. Однако Сакура обладала неожиданно сильной ментальной защитой, и все тщательно просчитанные ходы Шикаку рассыпались в прах. Он чувствовал нарастающий гнев и раздражение. Но несмотря на этот внутренний конфликт, из‑за проклятия Солнца он был вынужден заботиться о Сакуре. Не так тепло, как о Шикамару или о собственной жене, но достаточно, чтобы его будущая невестка, будущий член семьи, осталась жива. Спустя некоторое молчание, когда напряжение стало почти физическим, Шикаку наконец нарушил тишину. Его голос прозвучал спокойно и чуть лениво, хотя в словах угадывалась острота. — Но у тебя ведь есть варианты? — Он медленно поднял бровь, но в его взгляде светилась уверенность человека, который уже знает ответ. Иноичи не сразу ответил… Он глубоко вздохнул, подбородок дрогнул, прежде чем пришли слова: — Есть, — глухо выдавил он, устремив взгляд в пол. — Если действовать тонко, на протяжении нескольких дней можно устанавливать эмоциональные якоря, чтобы она не чувствовала себя плохо… Даже если Сакура будет стирать эти закладки, ей потребуется на это как минимум полсуток. Голос стал чуть увереннее, когда он поднял голову. Глаза, затуманенные напряжением, встретились со взглядом друга. — И ночью мы снова будем внедрять их… Это поможет ей безболезненнее принять перемены. К тому же, примерно через три дня связь между ними ослабнет настолько, что эти нити почти невозможно будет заметить. Шикаку кивнул, после закрепления связи в первые трое суток, родственные души особенно остро ощущают нити, связывающие их. По прошествии трёх дней связь начинает вплетаться в чакру и становится едва уловимой, её можно различить разве что бьякуганом. Иноичи продолжил: — Затем… переходим к внешнему воздействию. Будем манипулировать ею осторожно, показывать только плюсы этой связи: тепло, опору, понимание. Она не заметит этих влияний, — он отвёл глаза. — К тому же, связь привяжет её к твоему сыну, и уже через несколько недель она полностью перестанет сопротивляться… Шикаку шагнул ближе. Его шаги были почти неслышны, но внутренняя тяжесть ощущалась в каждом движении. Он остановился рядом, положил ладонь на плечо Иноичи. Прикосновение было тяжёлым и тёплым: — Мне нужно, — негромко, почти шёпотом, сказал Шикаку, глядя прямо в глаза, — чтобы через внешние источники ты вложил ей в голову, что доверять она может только клану Нара. Так же, как ваш клан закладывает шиноби лояльность к деревне… но теперь только наш клан. Ты сможешь это сделать? Иноичи не до конца понимал такие переживания друга, но привык, если Шикаку что-то просит, значит, это нужно выполнить. Шикаку не был человеком, который впустую тревожится или говорит лишнее. — Всё будет так, как ты просишь, — коротко подтвердил он. Шикаку задержал взгляд, словно хотел что-то еще спросить, но сдержал себя. Его пальцы нервно коснулись застёжки плаща, и он чуть опустил голос: — Для всех будет лучше, если наш разговор так и останется между нами. Иноичи привычно сложил пальцы в печать. В его движениях не было колебаний, как будто он уже сотни раз проделывал такое: — Я, Иноичи Яманака, глава клана Яманака, — проговорил он твёрдо, почти официально, — приношу клятву на своей чакре и чести клана, всё, сказанное и услышанное в этой комнате, останется между нами и не покинет этих стен. Тишина легла между ними тяжёлым грузом. Шикаку ещё мгновение смотрел в окно, за которым лежала его невестка. — Спасибо, — наконец негромко произнёс он, и в голосе его слышалась безнадёжная усталость.