Коснись меня, если осмелишься

Илья идет по улице, едва перебирая ногами. Телефон звонит, не прекращая, но он даже не смотрит на экран. Не хочет никого слышать, видеть, знать. Хочется стереть память, умереть, исчезнуть, лишь бы не прокручивать раз за разом в мыслях сообщения Арины и лживые слова Димы. Люди пробегают мимо, стараясь укрыться поскорее от мороза. Илья не чувствует холод. Все горит от боли и обиды. Руки снова трясутся, впервые так сильно. — У вас все хорошо? — спрашивает проходящая мимо девушка. Илья только сейчас понимает, что стоит посреди тротуара и не видит ничего из-за слез, размывающих взор. — Да, все хорошо, — кивает он и торопится уйти. Единственное место, где он может спрятаться, — его комната. Он пробирается в квартиру словно грабитель: тихо, на цыпочках, пока родители в комнате. Сейчас их вопросы — последнее, что Илья хочет слышать. Он падает на кровать, кутаясь в одеяло с головой, и старается просто уснуть. Но сон не приходит. Пролетают час за часом. Родители принимают ванну, ложатся спать. Тишина давит на уши, мысли уже не шепчут — кричат. Илья пытается подключить наушники, но телефон разрядился от бесконечных звонков и сообщений. Тяжело поверить в то, что Дима так с ним поступил, но еще сложнее, что остальные тоже все знали, и никто — ни один человек, которого Илья считал близким, — не рассказал, не предупредил. Все снова вернулось к тому, с чего началось: к одиночеству, тоске и безысходности. Давно пора было понять, что он не создан для того, чтобы его любили. К утру он докуривает пачку сигарет, в мелкие клочки разрывает портрет Димы, но ничто не приносит успокоения. На грудь давит тяжесть предательства, от воспоминаний о первом поцелуе и совместных вечерах скручивает желудок до тошноты. Хочется вырвать сердце, чтобы не бушевало внутри, не било по ребрам, остановилось и принесло покой. Рассвело. Илья снова лежит, укутанный в одеяло, и уже ничего не предпринимает. Не рвет портреты, не курит, не пытается дышать, как учат психологи. Он не хочет ничего. Мать стучит в дверь перед завтраком. От ее голоса и громкого звука Илья вздрагивает. — Иди завтракать, сколько можно лежать?! Илья молчит в ответ, и мать заходит. На ней теплая белая пижама, волосы собраны в пучок. Редкий случай, когда к завтраку она еще не выглядит как модель с обложки журнала. Как обычно, кривится от запаха сигарет, смотрит со злостью, но понимает, что что-то не так. — Ты заболел? — спрашивает она. — Да, — кивает Илья. — Полежу сегодня в постели, попью лекарства. — Хорошо, я принесу, что нужно. Мать уходит, прикрыв за собой дверь, и Илья не выдерживает — скулит жалобно, и слезы крупными каплями падают на подушку. Очень больно! Ужасно! И каждый вдох уже дается с трудом от плача. Он не может выкинуть из головы тот факт, что Дима сильно болеет, и ему хочется узнать, как он. Стало ли легче? Выпил ли лекарства? Но больше никаких встреч, никаких разговоров. У него есть, кому о нем заботиться. Илья не нужен. Мать приходит второй раз через час. На подносе — кувшин с водой, куча таблеток. Илья обещает выпить все, и мать наконец-то уходит. Но стоит Илье задремать на мгновение, как кто-то снова садится рядом. Он чувствует тяжелый взгляд и до боли знакомый запах духов. Резко открывает глаза, так надеясь, что ему приснилось, но Дима сидит на корточках у кровати, все такой же бледный, скорее всего с температурой, и красными глазами. Илья старается не дышать, чтобы слезы снова не вырвались, горло саднит, но он держится из последних сил. — Выслушай меня, — просит Дима хриплым голосом. — Как ты зашел? — Твоя мать пустила. Я пришел тебя проведать, — поясняет Дима. Илья жмется к спинке кровати, лишь бы быть подальше, лишь бы не сдаться и не кинуться в объятия. — Уходи, — тихо просит Илья. — Пожалуйста. — Выслушай, и я обещаю — уйду. Он встает, пошатываясь, садится на кровать. Илье так и хочется дать ему таблетки, которые принесла мать. В таком состоянии нужно лежать дома, а лучше в больнице, но Диме все ни по чем. — Да, я поспорил на тебя с Ромой, — вздыхает Дима. — Но потом я правда тебя полюбил. Я привык к тебе, я почувствовал тебя. Я не знаю, как теперь свыкнуться с жизнью, в которой тебя не будет. — Я не понимаю, как ты мог? — Илья шмыгает носом. — Как можно было поспорить на меня? Я что, игрушка? Я настолько никчемный? Почему мной постоянно пользуются в своих тупых целях?! Дима качает головой, не находя слов. Смотрят глаза в глаза, и Илье впервые хочется ударить его. Сильно, безжалостно, так, как Дима обошелся с ним. Хочется кричать, разбить все вокруг. Но он замолкает, продолжая слушать. — Ты — лучший человек, которого я встречал в своей жизни. Жаль, что узнал я это после того, как спор вступил в силу. Но это правда глупости, которые в итоге я исправил. Я не смог расстаться после спора, меня до сих пор мучает совесть. Я виноват, знаю. Прости. — А как же Арина? Дима смотрит, молчит, кусает губу так безжалостно, что Илья видит кровь, но он не шевелится, не просит прекратить. Он ждет. Просто ждет чего-то. Волшебных слов, звонка будильника, который вернет его в ту прекрасную реальность, в которой он жил последние месяцы — что угодно, только не правду. Но Дима вдруг говорит, что Яна и Аня вынудили его встречаться с Ариной, и внутри что-то хрустит, словно битое стекло, режет внутренности, сдавливает горло, мешая дышать. — Я боялся сказать тебе, потому что понимал, что будет именно то, что происходит сейчас, — шепчет Дима, касаясь его лица горячими пальцами. Илья прикрывает на мгновение глаза, пытаясь заставить себя сказать то, что должен. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Причинил тебе боль, разрушил наш хрупкий мир, но среди всей лжи есть одна правда — я люблю тебя. Илья вздыхает. — А я вас всех ненавижу. Он улыбается сквозь слезы, и улыбка больше похожа на оскал. — Уходи, Дим. Пожалуйста, оставь меня уже в покое. Не добивай своими извинениями, они ничего не изменят, понимаешь? Ничего. — Илья... — Нет, — он встает с кровати, открывает дверь, — уходи. Я не хочу тебя больше видеть, слышать, знать. Иди. Дима кивает. Ему ничего не остается, только выполнить просьбу, не делать еще хуже. Илья слышит, как мать прощается с Димой, как хлопает входная дверь. Он снова падает на кровать — место, которое теперь остается единственным спасением. Хочется вдохнуть, пошевелиться, но знакомое удушье, жар, скованность накатывают медленно, но уверенно. Чувство, что он вот-вот умрет, не отпускает. Илья пытается дышать, считать вдохи и выдохи, шепчет себе, что нужно успокоиться — такое уже случалось. Но он не может. Паника и страх неминуемого конца терзает и без того раненную душу и тело. Он молчит, но разум кричит, что Димы в его жизни больше нет, друзей нет. Не осталось никого. Он снова один, снова в мире, где нужно не жить, а существовать. Илья старается сделать что-нибудь, чтобы все прекратилось, но в глубине души знает, что поможет только одно. То, что спасало его раньше: после изнасилования, после безразличия родителей, после издевательств в школе. Он сползает на пол, ищет под кроватью черную бархатную коробочку, открывает. Острое лезвие поблескивает в свете дня. А руки все так же дрожат, дышать уже совсем не может. Без разбора полосует ребра, задрав футболку, и считает порезы, словно все происходящее нормально. Слезы катятся по щекам. Организм переключается на боль, позволяя наконец-то вздохнуть. В голове затихают мысли. Илья сидит на полу, испачканный кровью, и не может заставить себя подняться, убрать все, перебинтовать раны, пока мать не увидела. Он не может ничего. Слабость и бессилие держат, не отпускают. Один из порезов слишком глубокий. Илья чувствует, как кровь стекает по животу и впитывается в резинку штанов. Чувствует жжение, которое становится все сильнее с каждой секундой. И впервые в жизни он думает о том, что сделает каждому виновному также больно, как больно сейчас ему. Каждый получит по заслугам, никто не останется в стороне. Они сломали его. Они уничтожили все нежное и доброе, что было некогда в тихом, испытанном жизнью парне. Боль, представленная как забота, больше не скрыта. Она здесь — на виду у всех, вскрытая до кровавых ран, и теперь ее почувствует каждый. Неделю Илья лежал в постели, ссылаясь на болезнь. Неделю не мог ни есть, ни пить. Он так и не включил телефон, запретил матери впускать, если кто-то придет. Он тихо умирал и пытался понять, как жить дальше. Как подняться, заставить себя посмотреть на свет, пойти на учебу. Он думал. Думал. Думал. И в одно прекрасное утро понял, с чего начать. Что сделать, чтобы задеть как можно больше людей, которых раньше он считал друзьями. — Доброе утро, — говорит он, проходя мимо матери в сторону ванной. — Наконец-то ты соизволил помыться, — ворчит мать. — Перед университетом зайди к нашему врачу, пусть выпишет тебе справку с больничного. Илья кивает, запирается в ванной. То, что он видит в зеркале, — пугает. Помятый, взъерошенный, опухший. Раны на ребрах стянулись, обросли коркой запекшейся крови. Илья шипит от боли, когда вода безжалостно щиплет, но словно специально трет порезы сильнее нужного. Заставляет себя не забывать о боли. Дорога до университета занимает много времени. Из-за снегопада на проспекте сплошные аварии и пробки. Толпы людей на пешеходах, предновогодняя суета. Илье так и хочется плюнуть на все и вернуться в комнату, но он терпеливо ждет, разглядывая в окно троллейбуса витрины магазинов, сияющие неоновыми вывесками и гирляндами. И снежинки — воздушные, пушистые — кружатся в воздухе, оседая на землю, крыши машин, домов. Илья снова вспоминает о Диме, и сердце сжимается. Забыть навсегда. В кабинет он заходит с опозданием, отдает преподавателю справку и садится на пустую заднюю парту. Вика смотрит на него в надежде, что Илья поздоровается, но он не может видеть ее, не в силах разговаривать, сидеть рядом. Воспоминания о каждом прожитом совместном дне сводят его с ума. Телефон Илья так и не включил. Он боится увидеть сообщения от Ромы, Ани, Димы. Ему не нужны оправдания, не нужны мольбы о прощении. Он снова научился жить с болью и сигаретами. Никто больше не нужен. На перемене Вика пытается с ним поговорить. Ловит за руку в коридоре и отпускать не собирается. — Почему ты злишься на меня? — хмурится она. — Я ничего не знала. Я сама была в шоке с того, что они сделали. — Ты знала, что он пропадает днями и ночами, но не всегда на работе, и не всегда со мной, — пожимает плечами Илья. — Помнишь, последнее время я часто спрашивал у тебя, куда опять подавался Дима, почему не отвечает? — Помню, и что? — Ты всегда говорила, что он с Данилом уехал по делам. — Но... — Вик, — Илья делает шаг назад, словно стоя рядом испытывает отвращение, — что он правда тебе отвечал? Почему ты говорила, что он с Данилом, даже когда Данил был дома рядом с тобой? — Он просто говорил, что не важно, где он, и просил говорить тебе то, что я говорила. Но я же не думала, что он в этот момент с Ариной! Илья улыбается ни то с издевкой, ни то с жалостью, и уходит, четко дав понять, что они теперь друг другу никто. Он проходит мимо Ромы и Вити, которые пытаются что-то сказать, но Илья всеми силами старается сделать вид, что не слышит, прикрывает глаза, считает про себя, чтобы успокоиться, и врезается в кого-то всей грудью. — Простите, я не... — перед ним стоит тот, кого Илья планировал искать. Сам пришел, словно по воле судьбы. — Привет. — Привет, — улыбается Богдан. Илья смотрит в темно-серые глаза и понимает, что у него лишь секунда передумать, но он не готов сдаться просто так, потому что свежие раны все еще кровоточат, и дело даже не в порезах. — Я тебя провожал к медсестре, помнишь? — спрашивает Илья, незатейливо касаясь плеча. — Да уж, такое не забудешь. Болело все очень долго. Богдан смеется, от чего на щеках появляются привлекательные ямочки. Он высокий и спортивный. Удивительно, как Рома смог драться с ним на равных, но Илья так и не узнал причину их драки. И все-таки, очевидно, что Рома терпеть Богдана не может, а значит, это хороший союзник в борьбе против общего врага. — А ты?.. — Илья, — кивает он. — Не хочешь кофе? — Ты не представляешь, как сильно! — улыбается Богдан. — С утра ничего не ел. Они спускаются на первый этаж, берут кофе в кофейном автомате и устраиваются на подоконнике. Богдан разглядывает его словно нечто новое, неизведанное, а Илья позволяет это делать. Игра началась, и назад не повернуть. — Какого хуя ты тут забыл?! — слышится голос Ромы за спиной. Богдан устало вздыхает, встречаясь взглядом с Ильей. — Идем-ка, поговорим, — просит Рома Илью. — Не пойду... — начинает было Илья, но Рома не слушает, хватает за руку и отводит от Богдана. Илье становится смешно. Дима так не смог. Наверное, совесть все-таки и правда мучает. А вот Роме плевать. Как обычно — шумный, наглый. Не обращает внимания на студентов и преподавателей, проходящих мимо, выплевывая маты. — Шли его нахуй, Илья, — просит он. — Это не тот человек, с которым нужно общаться. — А кто те люди? — вздернув бровь, спрашивает Илья. — Ты? Дима? Может, Вика? Кучка предателей. Рома виновато опускает глаза, но не сдается. — Кстати, об этом. Это я предложил спор. Я все это заварил, может, простишь уже Диму? Иначе он... либо сопьется, либо его наконец-таки убьют в какой-нибудь потасовке, — просит Рома. — Ты не представляешь, что творилось всю эту неделю. — Он в порядке? — выпаливает Илья, прежде чем успевает подумать. — Хотя мне плевать. Он может делать все, что хочет. Меня ждут, так что... Илья кивает в сторону Богдана и оставляет Рому одного. За Диму болит душа. Он переживает, но через силу заставляет себя перестать о нем думать и снова возвращаться к беседе с Богданом.