Коснись меня, если осмелишься

Когда все разъезжаются по делам: Дима и Данил договориться насчет машины, Вика — собирать вещи, Рома и Глеб — за деньгами, Илья едет домой. Туда, куда не хотел возвращаться даже мысленно — к матери. Дорога кажется короче, чем обычно, и от этого только хуже. Он смотрит в окно такси, не фокусируясь ни на чем конкретном: серые дома, редкие фонари, грязный снег по обочинам. В груди пусто и тесно одновременно. Он пишет отцу короткое сообщение: «Приезжай домой, очень срочно. Нужно поговорить». Ответа нет. Илья почти уверен, что отец не явится. Квартира встречает знакомым запахом духов матери, выпечки, чего-то сладкого и приятного. Мать выглядывает из кухни. Илья очень редко видел ее такой: взъерошенной, уставшей, без косметики, в обычном старом халате. — Привет, — бесцветным голосом говорит она и снова скрывается на кухне. Илья снимает куртку, идет за матерью. Стол на кухне завален печеньем, булочками, вафлями. С первого взгляда кажется, что мать сошла с ума, но это просто ее особенность — когда все идет наперекосяк, она отвлекается готовкой. — Мам, — Илья тяжело вздыхает, усаживаясь на стул, — как ты? — Нормально, — отвечает она, заглядывая в духовку и снова закрывая дверцу. — Знакомые сказали, любовница от отца сбежала. Не знаю, что он опять натворил, но меня эта новость воскресила. — А если назад попросится? — Никогда в жизни. Я предательство не прощаю, — фыркает она. Илья кивает и уходит в комнату. В шкафу на антресоли с трудом находит дорожную сумку. Складывает необходимые вещи — все, что помещается, а потом тенью садится на кровать, осматривая стены, стол, кровать, пол, словно хочет запомнить каждый миллиметр. Всю жизнь он ненавидел эту квартиру, комнату, родителей, а сейчас давит на грудь тоска и осознание, что он навсегда покинет и квартиру, и город. Лишь мысль о том, что Дима будет рядом, заставляет дышать ровнее. Звонок в дверь раздается неожиданно. Илья последний раз окидывает комнату взглядом и выходит, с сумкой в руках. Мать медленно идет открывать, смотрит в дверной глазок, и по тому, как меняется ее лицо, Илья понимает — отец услышал его просьбу. Впервые в жизни услышал его. Он стоит на пороге, словно уменьшившийся в размерах. Осунувшийся, с серым лицом и красными глазами. Куртка висит мешком, плечи опущены. Выглядит так, будто не спал несколько ночей подряд. Значит, боится за свою жизнь, за долг, скорбит по упущенной мирной жизни в семье, о потере любовницы. — Ну надо же, — язвит мать. — Решил все-таки вспомнить о нас. — Хватит, — устало говорит отец и заходит внутрь. Илья выходит в коридор. Они смотрят друг на друга пару секунд. Отец отводит взгляд первым, и Илья с силой закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы хоть как-то отвлечься от спектра эмоций, наполняющих его полностью. Злость, ненависть, жалость, тревога — все смешалось в один мерзкий коктейль. Илья пытается спрятать в карманы дрожащие руки, но чувствует, что дрожит все тело. — Ты хотел поговорить, — говорит отец тихо. — Да. Они проходят на кухню. Мать смотрит с ненавистью на отца, садится за стол, скрестив руки на груди. — Я уезжаю, — говорит Илья сразу, без прелюдий. Тишина оседает на комнату черным полотном. — В смысле уезжаешь? — первой приходит в себя мать. — Куда ты уезжаешь? — Из города. — Ты с ума сошел?! — она вскакивает. — У тебя университет! Ты место потеряешь! — Я знаю. — Вы оба просто издеваетесь надо мной... — растерянно выдыхает она и оседает на стул, словно лишилась всяких сил и эмоций. — Мам, — Илья говорит спокойно, почти равнодушно. — Я уже все решил. Со мной все будет в порядке. С вами тоже. Отец наконец поднимает голову. — Знаешь, — говорит он хрипло, — последнее время я делал много ошибок и теперь за них расплачиваюсь. Надеюсь, ты обдумал все дважды, прежде чем это сделать. — Да, — кивает Илья. — Я все обдумал. Он встает. Сердце бьется ровно, странно спокойно, и дрожь отступает. Это момент, который больше нельзя будет переиграть. Точка невозврата. Илья идет к выходу. Отец — следом. Илья слышит жалобные всхлипы матери на кухне, но не может сломать себя, не может заставить подойти и обнять. Она никогда не обнимала, только требовала, упрекала, заставляла. И как бы сильно ему сейчас ни было ее жаль, он просто отвечает взаимным показательным безразличием. У двери он останавливается. Оборачивается к отцу. Достает из кармана куртки конверт и протягивает ему, торопясь обуться, чтобы поскорее сбежать. — Прочитай, — тихо говорит он. — Не здесь. Не показывай маме. Отец берет конверт дрожащими пальцами. — Что это? — Письмо, — коротко отвечает Илья, берет сумку и выходит из квартиры, в последний раз переступая порог. Лестничная клетка холодная, гулкая. Каждый шаг отдается в голове слишком громко. Он спускается вниз, чувствуя странное облегчение — будто только что вырвал из себя что-то гнилое, сбежал из ада, в котором варился столько лет. В письме он написал отцу о том, что его хотят убить. Предупредил. Иначе не мог. Какая бы обида не седела в груди, он не имел права позволить отцу умереть так глупо. На улице ночь. Та же, что и у всех остальных. И где-то в это же время черная машина Евгена стоит во дворе, двигатель остывает, и в темноте квартиры Рома понимает: все пошло не так.

***

Рома замирает у окна, не дышит. Смотрит, как Евген выходит из машины, и тут же звонит Глебу, но мелодия раздается из комнаты. Телефон Глеб, как обычно, забыл. — Да твою ж мать! — скулит он, срываясь с места. В подъезде пахнет сыростью и чем-то жареным. Рома бежит по лестницам, молясь лишь успеть вперед Евгена, врывается в квартиру, тихо прикрыв дверь. — Глеб, — шипит Рома, заглядывая в гостиную. — Он вернулся. Глеб оборачивается резко. На бледном лице — испуг. Он выгребает последние пачки купюр, стянутых резинками, и застегивает рюкзак. — Все, бежим, — торопит Рома. Но дверь в коридоре открывается. Тяжелые шаги — медленные, настороженные. Рома мечется взглядом по комнате и цепляется за шкаф в гостиной. Дверца скрипит, внутри — старый хлам, книги, посуда. Его рука натыкается на тяжелый холодный металл. Чугунный подсвечник. Старый, с облупившейся краской, будто из другой эпохи. Он сжимает его так, что костяшки белеют. — Позови его, — просит Рома и прячется за дверью. Глеб накидывает рюкзак на плечо и выдыхает, пытаясь успокоить дрожь в голосе. — Жень! Это я, — будничным тоном говорит Глеб, натянув на лицо улыбку. Евген выглядывает из коридора. — Я тебе сколько раз говорил — заходишь, закрывай, блять, двери на замок! — ворчит он, шагая к Глебу. — Кто-нибудь зайдет, ебнет по голове, и будешь знать. И в этот момент Рома выскакивает из-за двери, борясь с желанием рассмеяться от абсурдности ситуации и страхом, сковывающим тело. Удар выходит глухим, неправильным. Подсвечник встречается с черепом, как с пустой банкой. Евген не успевает ни крикнуть, ни обернуться — только хриплый выдох, и тело падает вперед. Тишина. Рома стоит, не веря, что сделал это. Руки трясутся, подсвечник выскальзывает и с грохотом падает на пол. — Ром... — шепчет Глеб. — Он?.. — Без сознания, — отвечает Рома, проверив пульс на шее. — Давай. Быстро. Они действуют на автомате. Веревки находятся в кладовке — какие-то старые, строительные. Евгена привязывают к стулу, туго, не щадя. Голова безвольно свисает, кровь тонкой полоской тянется по виску. — Он очнется? — говорит Глеб. — Конечно очнется, — Рома сглатывает. — Поэтому валим. Они спокойно закрывают дверь на замок — тихо, чтобы соседи не заинтересовались, — и идут в квартиру Глеба. Но стоит оказаться внутри, тревога и адреналин снова выливаются наружу. Они сбрасывают все, что видят, в сумку, оставляя хаос, разбросанные вещи, но времени на аккуратность нет. Рюкзак с деньгами зарывают под одежду на всякий случай. Рома на секунду замирает у зеркала — чужое лицо, серое, испуганное, с расширенными зрачками. — Идем, — Глеб тянет его за куртку. Машина рвет с места, колеса визжат по асфальту. Город проносится мимо размазанными пятнами света. Ни один из них не говорит ни слова, пока не останавливаются у дома Димы и Вики. На часах — полночь. В окнах квартиры горит свет. Рома нетерпеливо топчется у подъездной двери в ожидании, когда ответят на домофон. — Кто? — слышится шипящий голос Вики. — Мы, — неопределенно говорит Рома. Вика открывает. Они поднимаются на лифте, вваливаются в квартиру, сбрасывая сумки на пол, словно пронесли тяжелый груз длинной дорогой. — Где все? — спрашивает Рома, видя только Вику и Данила. — Дим! — зовет Вика. Дима и Илья выходят из комнаты с уставшим взглядом и красными, припухшими губами. Рома цокает языком, закатывает глаза, и губы кривятся в насмешливой улыбке. — Пиздец, вы время нашли, — вздыхает он. — Собирайтесь. Надо валить прямо сейчас. — Что случилось? — Вика бледнеет. Глеб расстегивает сумку, достает рюкзак, показывая деньги. — Деньги есть, а вот времени — нет. — Евген? — тихо спрашивает Дима. Рома кивает. — Пришлось его вырубить и связать. Поэтому звони своим пацанам с машиной, собирайте сумки и валим отсюда как можно скорее. Наступает мертвая тишина. Они смотрят друг на друга, пытаясь окончательно осознать, что это происходит в реальности, с ними, что это не тупой американский боевик. — Одевайтесь, я довезу вас до гаража, — наконец говорит Данил. — В смысле нас? — Вика хмурится, заглядывая в глаза Данила. — Поехали, Вик, — Дима нарушает их неловкую паузу, тянет сестру в коридор, накидывает на плечи куртку. Он не хочет добивать Вику решением Данила. Не сейчас. Нужно завершить дела, а потом пусть поговорят. В машину Данила вмещаются с трудом. Жмутся друг к другу, словно рыба в банке, но адреналин в крови не позволяет отвлекаться на неудобства. Данил выжимает педаль скорости насколько это возможно, но ненавистные светофоры, как назло, один за другим горят красным. — Аня точно решила с домом? — спрашивает Рома. — Да. Она переведет деньги хозяину, а мы потом наличными ей отдадим, — едва слышно отвечает Илья. Он тонет в мыслях, пытается собраться, но все в голове расплывается. Кажется, что все происходящее — просто страшный сон. Дима сжимает его ладонь, пытается успокоить, но ничего не поможет, пока они не уедут из города. Гаражи встречают их тусклым светом одиноких ламп и запахом масла, ржавчины и сырости. Ряды железных коробок тянутся в темноту, будто одинаковые могилы во мраке ночи. Дима выходит первым. Он здесь уже был, уверенно кивает двум парням в грязных куртках. Илья жмется рядом, не желая отходить от Димы ни на метр. — Машина готова, — говорит один из них. — Номера перебиты, документы — как договаривались. Деньги? Дима кивает Роме и Глебу. Они заходят в гараж. Сердце все еще колотится, адреналин не спадает. Кажется, что вот-вот из-за угла выйдет Евген и его верные псы. Вика с Данилом остаются на улице. Стоят у машины, задыхаясь в тягучей тишине и морозном воздухе. Вика трет раскрасневшиеся щеки, переминаясь с ноги на ногу, но не от того, что замерзла, а от переполняющего страха. — Надо поговорить, — тихо говорит Данил. Вика замирает. Во взгляде ярких голубых глаз — тревога и мольба. — О чем? Он тянет время, будто подбирает слова, но в любом случае это прозвучит как кусок льда, брошенный на сердце. — Я не поеду с вами, — наконец говорит он. Вика смотрит на него, и с губ срывается тихий смешок. — Ха-ха, Дань, вообще не до шуток. — Я серьезно. — Что... — голос срывается. — В смысле не поедешь? — Я остаюсь. — Что за бред? — она делает шаг к нему. — Ты что сейчас несешь вообще?! — Вик, послушай, — он хватает ее за запястья, крепко, но не больно. — Так надо. — Кому надо?! — слезы наворачиваются мгновенно, злые, горячие. — Ты обещал не делать мне больно! Обещал же! Обещал навсегда быть вместе! — Тише, — с тоской просит Данил, прижимая Вику к груди, оставляет легкий поцелуй на макушке. — Мы будем вместе. Позже, когда все наладится. Я должен остаться ради вас. Собью Евгена со следа, если он вдруг поймет, где вы. Буду следить. Тянуть время. Делать вид, что ничего не знаю. Я единственный, кто может спасти ситуацию. — Это не твоя война, — всхлипывает Вика. — Это не ты ему должен! — Уже моя, — устало отвечает он. — И если я этого не сделаю, он вас найдет. Тебя найдет. — Я не смогу... — Эй, нам надо ехать! Вик, садись, — зовет Рома. Из гаража выезжает серый внедорожник. Дима за рулем, Илья рядом. Рома с Глебом открывают багажник и переносят сумки из машины Данила в их новую. Вика мотает головой. Слезы бесконечными дорожками катятся по щекам. — Я никуда не поеду без тебя. Данил берет ее лицо в ладони, заставляет посмотреть на себя. Каждая частичка тела сжимается от его взгляда, и Вика с трудом держится, чтобы не свалиться на землю. — Поедешь, — тихо, почти шепотом говорит он. — Потому что я тебя прошу. Потому что если ты сейчас останешься, все это было зря. Потому что я тебя люблю. Она смотрит на него сквозь слезы. В глазах — ненависть, страх и любовь, сплетенные в один узел. — Я тебя за это возненавижу, — шепчет она. — Я выдержу, — отвечает он. Рома возвращается, бросает быстрый взгляд на них обоих и все понимает без слов. Дима с Ильей тоже подходят попрощаться с Данилом, и Дима берет сестру за руку, заглядывая в глаза. — Вик, — говорит он жестче, чем хотел бы. — Садись в машину. Сейчас. Вика еще секунду колеблется. Потом резко разворачивается и идет к машине. Парни жмут руки на прощание, надеясь лишь на то, что еще увидятся, и садятся в машину. — Прости, — одними губами шепчет Данил, глядя на Вику сквозь окно, но она качает головой и отворачивается. Машина трогается. Фары освещают в темноте ряды гаражей, выезд, пустую дорогу. Вика все-таки смотрит в окно, и слезы текут, размазывая город в мутное пятно. Данил остается. Стоит у своей машины, засунув руки в карманы, и смотрит им вслед, пока красные огни не исчезают за поворотом. Только тогда он позволяет себе снять маску сильного парня, который с легкостью расстается с самой сильной своей любовью, лучшими друзьями и прошлой жизнью.