6
19 октября 2025 г., 12:59
Все это очень неожиданно.
Сидни надевает солнцезащитные очки, глаза щиплет от соленой воды, и проводит руками по мокрым волосам, все еще по пояс в волнах, а его доска беспокойно покачивается рядом с ним. Она подпрыгивает и прижимается к его ноге, как встревоженная домашняя собака, ждущая похвалы или строгого слова.
Нарастающий рев толпы доносится до него по поверхности воды, смешивается с резкими ударами волн о берег. Они приветствуют его соперника. Окружают его и протягивают руки, чтобы прикоснуться к его доске, как к талисману. Хлопают того по спине и Сидни был более чем готов поспорить, судя по тому, как Джимми греб на волне, что у того есть скрытый шрам, ноющий от ледяной воды Тихого океана.
— Дэнни Мур своим падением преподносит Джимми Кэмпбеллу путевку в чемпионский тур на золотом блюдце! Отлично, Джимми! — кричат дикторы.
На него никто не смотрит. Никто не замечал, как волны толкают его на мелководье, будто насмехаясь над ним, что все эти аплодисменты адресованы не ему.
Он медленно дышит, чувствуя, как эмоции переполняют его изнутри, выползая наружу сквозь кожу. Во-первых, это удивление. Удивляется самому себе. Он осознает, что когда мчался по поверхности волны, он смотрел 1,8 секунды на Джимми Кэмпбелла, затем, по-видимому, внезапно решил спрыгнуть с доски. Он даже не может вспомнить, когда в последний раз падал случайно, не говоря уже о том, чтобы упасть намеренно. В его сознании воспоминание кажется фальшивым и мимолетным.
Также присутствует обида. Раздражение, неуместное унижение и непреодолимое желание повернуть время вспять и сокрушить Джимми Кэмпбелла так, как он намеревался, когда они впервые бросили свои доски и поплыли в гладкое стеклянное море.
Сидни, опустив голову, выбирается из пены и так быстро, как только может, идет по песку прочь от толпы, крепко сжимая под мышкой доску, с которой все еще капает вода. Кто-то включил раздражающую мешанину из последних хитов «The Doors». Сидни чувствует это всем своим существом, как личное оскорбление, маленькое пианино насмехается над ним, когда он спотыкается на песке. Люди неловко замолкают, когда он проходит мимо, потрясенные тем, что «чемпион штата Оаху по серфингу на больших волнах» только что в буквальном смысле получил по заднице от местного безымянного серфера, на волне, что была едва ли выше десятилетнего ребенка.
Только они не знают. Никто из них не остановится, не задумывается на минуту, и просто не поймет, что, конечно же, «главный чемпион Оаху по серфингу на больших волнах» не забыл, как серфить. Он катался на волнах буквально каждый день с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать.
Никто не замечает, когда он останавливается на краю бурлящей толпы и оглядывается. Люди закуривают сигареты, открывают новые банки «Coors» и восторженно осыпают похвалой местного аутсайдера, как овцы, следующие за новым пророком. Сидни хочет посмеяться над ними. Посмеяться над всеми этими нелепыми дураками, которые думают, что измученный и выдохшийся Джимми Кэмпбелл каким-то образом обладал мастерством и силой, чтобы на самом деле в честной борьбе победить самого Дэнни Мура. Ему хочется скрестить руки на груди и ухмыльнуться, что Джимми, вероятно, купается в лучах славы, не подозревая, что Сидни, конечно же, знал, что за этой маленькой закрытой бочкой будет хорошая волна. Он не зря всю свою жизнь так одержимо изучал океан.
Он хочет думать обо всем этом и мысленно похлопать себя по плечу за хорошо проделанную работу. Он одурачил их всех. А затем сбежать обратно в свой маленький номер в мотеле на берегу океана. Подождать, пока сядет солнце и пляж опустеет, и снова вытащить доску и в одиночестве серфить в полуночной тишине под звездами.
Но затем он в последний раз смотрит на Джимми Кэмпбелла, замечает в толпе золотистые волосы, теплую улыбку, слегка окрашенную мимолетной и незаметной меланхолией, и внезапно мысль о том, чтобы вернуться в номер мотеля одному, кажется ему чертовски жалкой.
Сидни зажимает пальцами прядь волос и фыркает. Он чувствует себя уставшим и растерянным, преданным собственным телом и разумом, потому что, хотя он, возможно, единственный человек на этом пляже, который знает, что он упал с доски намеренно, даже он, черт возьми, не знает почему.
Джимми явно считает, что Сидни не помнит, что произошло на пирсе. Ни один человек в своей жизни не был так неправ. Сидни точно помнит, что произошло на пирсе. Он помнит, как у него перехватило дыхание, нижняя губа приоткрылась, а сердце, казалось, вот-вот разорвется на части. Помнит, как Джимми вынырнул из толпы, словно маяк сквозь туман, без всякой видимой причины просто потому, что он существовал, из плоти и крови.
Он метнулся прочь, прежде чем Джимми успел открыть рот и спросить на что, черт возьми, он уставился. И на нем не было солнцезащитных очков.
Сидни фыркнул собственным мыслям и заставил себя отвести взгляд от идеальной фотографии, на которой Джимми в последний раз машет рукой все еще ликующей толпе. Его маленький лучший друг с нелепым пучком волос болтается рядом с ним, как щенок, а девушки в бикини практически выстраиваются в очередь, чтобы поцеловать его в заросшую щетиной щеку. Прямо как в дрянной рекламе Лос-Анджелеса 1950-х годов: «Приезжайте в Город Ангелов, где волны и женщины никогда не иссякают!»
И только когда он прошел пятнадцать минут от пляжа, в полной мере наслаждаясь хандрой и отчаянно пытаясь не думать о том, почему, черт возьми, его тело добровольно упало с собственной доски, Сидни внезапно осознает, что забыл свою сумку на соревнованиях, включая бумажник и ключ от номера. Он стонет и неохотно поворачивается обратно к людскому хаосу, по-прежнему избегая взглядов шокированных фанатов и незнакомых людей, пытаясь выглядеть так, будто возвращение на пляж было частью его продуманного плана. Он отключается от громкой музыки и рева толпы, пробираясь так бесшумно, что его высокий силуэт почти растворяется на фоне, даже с 8-футовой доской под мышкой.
Его сумка там, где он ее оставил, чуть позади толпы, между двумя пальмами, как раз на окраине большой грязной парковки. Он еще раз проверяет бумажник и ключи от мотеля, перекидывает ее через плечо, тянется за доской и замирает.
Этого не может быть, но это так.
Джимми Кэмпбелл даже не подозревает, что Сидни стоит всего в пятнадцати футах от него, идеально скрытый между стволами двух пальм. Сидни не может пошевелиться. Он молча наблюдает, стиснув зубы, как Джимми, оперевшись о вышку спасателей, дышит медленно и глубоко, подняв лицо к безоблачному небу, совершенно один на пляже с сотнями людей вокруг. Джимми проводит рукой по своей длинной, выгоревшей на солнце челке, откидывает со лба. У Сидни все сжимается в груди, когда он видит, как пальцы Джимми тянутся к молнии гидрокостюма.
Это сигнал уходить. Ослепительно-красная сирена вопит в голове: «Не для посторонних глаз!»
Сидни не двинулся с места. Он снимает авиаторы.
Неосознанно облизывает потрескавшиеся губы, пока Джимми медленно, дюйм за дюймом, стягивает гидрокостюм, обнажая широкие загорелые плечи, острые ключицы, легкую россыпь веснушек, крошки песка на груди, загорелые руки, скрывающие спокойную властную силу. Пот и соль блестят на упругих линиях живота, прилипают к мышцам спины и стекают по изгибу позвоночника. Крупная капля морской воды падает с выбившейся пряди волос Джимми на его крепкую грудь, лениво перекатываясь по заостренному соску.
Сидни резко втягивает воздух и прикусывает нижнюю губу. Горячий и липкий пот выступает у него на затылке, стекает по бокам и под мышками. Его взгляд прикован к каждому новому дюйму обнаженной кожи, как умирающий в пустыне случайно натыкается на оазис. Невозможно поверить, невообразимо, что меньше часа назад Сидни сидел всего в десяти футах от этого тела. Раздражающая помеха между ним и очередной победой.
Джимми медленно поворачивает голову, разминая ее, и от тихого стона, который он издает, по коже Сидни пробегают мурашки. Он чувствует, как он переступает с ноги на ногу, а бедра непроизвольно сжимаются. Он медленно обругивает себя и собирается уйти, но тут Джимми опускает верхнюю часть гидрокостюма и заводит руки за спину, внезапно обнажая кожу с узловатым шрамом на плече.
Сидни ахает. Это ужасно. Портить крепкие, плавные, мощные линии тела фейерверком рельефной розовой ткани.
И все же, это было красиво. Он вспоминает смятую журнальную страницу с изображением гавайской волны, разбивающейся об идеальный берег. Думает о моряке с голой грудью, подмигивающем ему с пожелтевшей фотографии, купленной в задней лавке магазина пластинок на Оаху. И вдруг думает о том, каково было бы заключить Джимми Кэмпбелла в свои объятия, позволить ему прижаться усталой кожей к своему высокому, причудливому телу, ощутить спокойную силу и уверенность в его плечах, лопатках, коленных чашечках, маленькой солоноватой полоски кожи позади уха. Кончики пальцев, которые сжимали дымящееся оружие, касались крови и яростно гребли на доске по гладкой воде. Которые теперь расстегивали молнию гидрокостюма.
И вот тогда Сидни, наконец, понимает, почему его тело решило упасть, когда он мог просто оставить Джимми Кэмпбелла позади. Почему он открыл свой большой рот перед безжизненным, гладким морем и заставил того броситься в погоню за этой закрытой бочкой, зная, что он поймает идеальную волну, следовавшей прямо за ней.
Оглядываясь назад, ответ кажется таким ослепительно простым, что Сидни хочется дать себе пинка. Он смотрит сквозь пальмы на одинокого мужчину, который улыбается, глядя себе под ноги, как будто океан передал ему в своих влажных ладонях его самые заветные мечты. На человека, который смотрел смерти в глаза и сказал ей: «Не сегодня».
Теперь Сидни понимает, что у него было два варианта.
В первом, он, как и было задумано, полностью сокрушает Джимми Кэмпбелла, на следующий день садится в самолет обратно на Оаху с полным карманом призовых денег и продолжает готовиться к победе на «Billabong Masters» третий год подряд. И Джимми Кэмпбелл достает свою доску из воды, качает головой с застенчивой улыбкой и возвращается на полный рабочий день на верфь Лонг-Бич, без каких-либо будущих соревнований и с больным плечом.
Во втором варианте Сидни ставит себя в неловкое положение, позволяет Джимми Кэмпбеллу выиграть заезд и перейти в профессионалы, а через две недели на Оаху снова встретит эти темно-синие глаза.
Он задается вопросом, был ли у него когда-нибудь выбор.
Сидни все еще стоит неподвижно, сжимая в потной руке свои авиаторы, оглушенный открывшейся правдой, почти задыхается под ее тяжестью, когда внезапно чувствует на своей коже прикосновение чьего-то горячего взгляда.
Джимми Кэмпбелл смотрит на него сквозь деревья. И на его лице танцуют десятки эмоций, но не знает с какой начать.
Сидни в панике. Резко вдохнув, он натягивает свои авиаторы и выскакивает из-за пальм, затем целенаправленно теряется в хаосе толпы на десять минут, прежде чем, наконец, вырывается на свободу и возвращается в свой номер в мотеле на Хермоса-авеню.
Сидни Мур не ждет, пока на пляже все стихнет. Он не выходит с доской в тихие полуночные воды, чтобы заняться серфингом на тишине и под открытым небом, в лунном свете и под звездами.
Вместо этого он долго смотрит в потолок комнаты мотеля. Вспоминает о своих пожитках в мусорном пакете на крыльце дома отца, о сломанном крестике мамы, одиноко лежащем в грубых досках пола, о заскорузлых пальцах Чета Моргана, сжимающих фотографию подмигивающего моряка.
Вспоминает о светлых волосах Джимми Кэмпбелла. О его бедрах, загорелых и упругих, покрытых мокрым песком и блестящих от пота. Вспоминает отчаянное выражение лица Джимми, когда Сидни снял солнцезащитные очки и посмотрел на него в середине своего путешествия внутри бочки, как раз в тот момент, когда он был на грани того, чтобы лишить Джимми мечты. Вспоминает ошеломленное лицо Джимми на переполненном пирсе.
Впервые за долгое время он медленно опускает руку себе между ног, и у него начинает покалывать в ушах от неожиданного стона, срывающегося с его губ. Сидни вздыхает, чувствует, как он напрягается в его руке, медленно двигая бедрами, и тепло разливается по его ногам до кончиков пальцев. Его дыхание прерывается, когда он проводит длинными гладкими пальцами по своему члену, обхватывает его ладонью и дрожит от нарастающего напряжения в паху.
Его тело кажется сверхчувствительным. Он обнажен, как будто с него содрали кожу с костей, обнажив вены. Старается не издавать ни звука, вспоминая, как Джимми Кэмпбелл практически рычал, когда греб изо всех сил в погоне за волной из чистой соревновательной злобы. Воспоминание об этом глубоком, тихом рычании мягко отдается в его ушах.
Когда он, наконец, кончает, он видит лицо Джимми, ожесточенное, застывшее и решительное, пока они, солдаты, приготовились к бою и ждали сигнала воздушной тревоги. Человек, который видел войну.
А Сидни лежит там, в тишине и темноте, все еще ощущая гудение у него между бедер, чувствует себя медлительным, грязным и совершенно, до смешного глупым.
***
Незадолго до полуночи Сидни снова оказывается на берегу, медленно прогуливаясь вдоль пенящейся кромки воды. Приглушенный желтый свет уличных фонарей вдоль Хермоса-авеню отбрасывает призрачные тени на прохладный песок, отражаясь от воды, словно слой жидкого золота, покрывающий морские волны. Океан так же громко ревет в темноте ночи. Этот звук всегда успокаивает его. Чуть впереди дорога подходит ближе к воде, где открывается полоса прибрежных баров и серф-магазинов. По мере приближения гул смеха и самодовольных разговоров становятся все громче. Даже будь он сейчас дома, на Оаху, ему все равно нечего было бы делать в забитом до отказа популярном серфинг-баре после крупного соревнования. Он - последний человек, которого хотели бы видеть во время дружеских посиделок. Ноги все еще тянут его ближе, притягивают к мерцающему свету, как мотылька. Он садится в тени у воды за скалистой глыбой, и слушает как за спиной гудит толпа, громко говорят и смеются, а пульс музыки отдается у него между лопаток. Всего через несколько минут раздаются радостные возгласы, и, обернувшись, он видит, как толпа серферов расступается, открывая в центре Джимми Кэмпбелла, который наслаждается своим новым профессиональным статусом со спокойной, смущенной гордостью. Принял душ, побрился и переоделся в джинсовые шорты и рубашку в темно-синюю и белую полоску с длинными рукавами, закатанными до локтей. Сидни краем глаза наблюдает, как Джимми берет пиво и медленно выходит в шаткий внутренний дворик, а рядом с ним, тот самый друг-брюнет с длинными волосами. Они стоят плечом к плечу, облокотившись на деревянную ограду, и тихо шепчут что-то друг другу на ухо. Сидни чувствует себя полным идиотом, пристально наблюдая за ними. Каким-то образом за последние двадцать четыре часа Джимми Кэмпбелл превратил его из неприкасаемого, непобедимого чемпиона Оаху в безмозглого, предсказуемого старшеклассника, который спотыкается о собственные ноги в коридорах школы и прижимает к груди тетрадь с секретной фотографией внутри. В шкафчике у него сэндвич с яичным салатом. Друг смеется над чем-то, что сказал Джимми, и Джимми делает еще один большой глоток пива, затем протягивает руку и заправляет другу за ухо выбившуюся прядь волос. Сердце Сидни бешено колотится, а во рту пересыхает. Он не может быть... Друг никак не реагирует, продолжает смотреть на воду, как будто ничего не произошло. Сидни хочется накричать на него. Как он может стоять так спокойно, когда Джимми Кэмпбелл только что небрежно провел пальцами по его волосам? Он следит, не мигая, как Джимми наклоняется еще ближе, говорит что-то на ухо другу, и лицо его становится серьезным. Сидни отчаянно пытается найти подсказки в языке его тела. Твердая линия позвоночника, локти на перилах, решительный разворот плеч - все это говорит о том, что он выходит на новую территорию, о том, что темы, которые долгое время оставались незатронутыми, наконец-то произносятся вслух. Джимми неосознанно потирает свободной рукой место под левым плечом. Сидни практически ощущает легкое теплое дыхание у своего уха, почти слышит мягкий, проникновенный голос, полный секретов. — Роб, прекрати флиртовать и тащи свою задницу обратно! У нас наконец-то освободился бильярдный стол! Джимми резко отпрянул от своего друга, Роба, когда Роб улыбается и что-то кричит в ответ. Джимми не улыбается. Он засовывает руки в карманы и вздрагивает, когда Роб хлопает его по плечу, как бы извиняясь. Без сомнения, что-то вроде «закончим этот разговор в другой раз», - и он кивает в сторону бильярдного стола. Сидни наблюдает, как Джимми решительно смотрит в песок, тихо покачивая головой в знак «нет» в ответ на вероятное предложение Роба присоединиться. Роб возвращается в бар. Внезапно Джимми разворачивается и идет прочь, недопитое пиво осталось во внутреннем дворике. Сидни по глупости думает лечь и спрятаться, как ребенок, за камнями, но уже слишком поздно. Его увидят. Это неизбежно. Он разглаживает перед своей майки и стискивает зубы. Он Дэнни, мать его, Мур, а не какой-то маленький ребенок, сталкер, даже если Джимми и поймал его, как он наблюдал за ним из-за пальм днем. Он чувствует, как на его лице появляется знакомая маска неприкасаемого, пугающего безразличия. Как раз в тот момент, когда Джимми был в пяти футах от его укрытия и практически бежал по песку, Сидни заговорил. — Поздновато для пробежки. Джимми вздрогнул и, обернувшись, выругался себе под нос. — Господи, ты напугал меня... Подожди минутку. Ты. Джимми обвиняюще тычет в него пальцем, грозно сдвинув брови, и Сидни осторожно поднимается на ноги. Не совсем та реакция, которую он ожидал. Джимми подходит ближе. — Ты. Что, черт возьми, это было сегодня? А? Во что, черт возьми, ты играешь? Его голос звучит как резкий шепот, и Сидни чувствует, как по спине пробегает холодок. Он ожидал добродушного злорадства, может быть, одного-двух «очень жаль» или «бывает». В конце концов, Джимми Кэмпбелл был первым серфером за последние три года, который осмелился заговорить с ним. Вместо этого он выглядит разъяренным. Сидни прочищает горло, чтобы выиграть секунду времени, и уголки его рта поджимаются. — Полагаю, что более подходящее слово, на случай, если ты забыл, «упал», — выплевывает он в ответ. Джимми практически рычит. — Нет, ты не упал. Нет, ты, черт возьми, ты не упал. Насколько большим идиотом ты меня считаешь? Дэнни Мур – три года без единой ошибки, и вдруг ты падаешь на первой волне? Не неси чушь. Сидни кажется, что Джимми Кэмпбелл ростом в двадцать футов. Он едва сдерживается, чтобы не съежиться. Он открывает рот, чтобы возразить, но Джимми опережает его. — Скажи мне, Мур, в какую игру ты играешь? Что ты задумал? Ты хочешь помочь мне стать про только для того, чтобы весь следующий год смотреть, как ты и все остальные надирают мне задницу? Это была жалость? Неужели я выгляжу настолько жалко, что ты решил, будто мне нужна бесплатная еда из твоих благословенных рук? — Остынь и избавь меня от своих пламенных речей. Едва ли ты первый сломленный моряк, с которым я сталкиваюсь на волнах. Сидни ненавидит себя, даже когда эти слова слетают с его губ, но ярость, которую он ожидает увидеть на лице Джимми, быстро сменяется... раздражением? Любопытством? — Откуда ты вообще можешь знать? Ранее, когда ты сказал... Черт возьми, скажи мне, откуда ты это знаешь обо мне, — требует Джимми. Сидни физически сдерживает себя, чтобы не подойти ближе. Мужчина смотрит на него снизу вверх с вызовом, призывая его продолжать вести себя как ублюдок, чтобы Джимми мог выплеснуть свой праведный гнев на прохладном песке. Сидни решает подыграть. Он откладывает на потом тот факт, что при виде яростного блеска темно-синих глаз Джимми у него самого по спине пробегает совершенно незнакомый трепет. — О, пожалуйста, — усмехается он. — Кого ты хочешь обмануть? Вас тысячи. Кто, черт возьми, надевает полный гидрокостюм на соревнования в Лос-Анджелесе в июле? Кто-то, кому есть что скрывать. И это не татуировка. Ты определенно из тех, кто даже слишком боится обязательства, и постоянства. Возможно, ты невысокого роста, но проблема не в комплексе роста. Ты потираешь слабое плечо при каждом удобном случае, когда думаешь, что никто не видит. Ты волшебным образом оказался здесь, спал на заднем сиденья универсала, и тебе абсолютно нечего сказать о том, как ты провел последние пять лет своей жизни. На старте стоишь прямо, как на построении. Военно-морской флот был просто удачной догадкой, я бы предположил, что это какая-то сентиментальная чушь, связанная с твоим детством. Объедини все это с тем фактом, что ты держишь даже своего, казалось бы, самого близкого друга на расстоянии двадцатифутового шеста от своих реальных мыслей, и что ты тайно переодеваешься в одиночестве за вышкой спасателей, только что выиграв соревнование своей жизни, боюсь, надо быть полным идиотом, чтобы не догадаться раньше, морячок. Щеки Сидни горят, когда он произносит последнюю фразу о том, как Джимми переодевался на пляже. Это признание повисает между ними свинцовой тяжестью в воздухе. Он пытается контролировать свое дыхание, чтобы оно не было громче шума волн. Джимми смотрит ему прямо в глаза и делает глубокий, хриплый вдох. — Клянусь Богом, я никогда никому не хотел сказать «да пошел ты» так сильно, как тебе прямо сейчас, а я видел, как люди вытворяли ужасные, по-настоящему страшные вещи. У Сидни пересыхает во рту от неподдельной ярости, от вибрирующей, едва сдерживаемой силы, исходящей от стоящего перед ним человека, но который держит себя в руках. — Что же тогда тебя останавливает? Твоя изящная чувствительность? Становишься мягче к старости? Джимми фыркает на воду, прежде чем оглянуться на Сидни, и в его глазах вспыхивает угроза. — Осторожно. Я не такой уж старый. — Нет? Если бы ты спросил меня об этом пять минут назад, я бы сказал прямо противоположное. — О, да? — Джимми рычит. — Кто это сказал? Он выпячивает грудь и делает шаг навстречу Сидни, его лицо оказывается всего в нескольких дюймах от его лица. В голове Сидни проносятся образы Джимми Кэмпбелла. Вот он одинокий и потерянный посреди переполненного людьми пирса, поникшие плечи, усталые ноги и затуманенные глаза всего через несколько мгновений после того, как он разнес в пух и прах парней на десять лет его моложе. Сидни смеется резким, неглубоким смехом. — Это говоришь ты! — восклицает он. Он раскидывает руки в стороны, как драматичный идиот из дневной мыльной оперы. — Ты ходишь по этому пляжу так, словно у тебя на шее петля и ты в пяти шагах от виселицы. Если бы ты не выиграл, не думаю, что я бы даже увидел твою улыбку за весь гребаный день. Ради бога, мы просто серфим. Это мышцы, адреналин и физика. Это всего лишь игра. Мы не стоим на пороге Третьей мировой войны. Сидни кажется, что он мог бы взлететь, пока энергия переполняет его тело. Он уже много лет ни с кем так долго не разговаривал, даже если это только что переросло в перепалку. Быть так близко, меньше фута до вздымающейся груди Джимми под тонкой хлопчатобумажной рубашкой, у него в мозгу происходит короткое замыкание. Он выплевывает все подряд и не в состоянии даже перевести дух. Он стоит, затаив дыхание, и ждет, пока Джимми глубоко вздохнет через нос. И прямо на глазах, словно кто-то задул пламя, вся злость исчезает из взгляда Джимми. Сердце Сидни тревожно колотится в груди. Он сжимает кулаки. Ему хочется схватить Джимми за плечи, встряхнуть, вернуть этот живой гнев, чтобы его глаза снова зажглись, а не потемнели пустотой. — Значит, все-таки жалость, — наконец произносит Джимми, выдерживая его взгляд. — По-твоему, я жалок. Разум Сидни буквально кричит: «что угодно, только не жалость». Он просто не понимает. Они на гребаном пляже в одном из самых красивых мест на земле, они получают деньги за катание на волнах. Но взгляд Джимми по-прежнему устремлен в дуло пистолета на пляже в Ханое. Сидни понимает, что молчал слишком долго, и, когда он открывает рот, чтобы ответить, Джимми поднимает руку, останавливая его. — Заткнись. Я не хочу этого слышать, — шипит он, но это звучит устало. Джимми делает шаг назад и проводит рукой по волосам. Он смотрит на разбивающиеся о берег волны и дышит медленно и глубоко. Сидни хотел бы знать, на что смотрит Джимми, что он на самом деле видит в залитом лунным светом океане. — Они предупреждали меня о тебе, — в конце концов произносит Джимми. Сидни едва слышит его из-за рева воды. Он собирает последние силы, заставляя себя произнести слова, которых, как ему кажется, ждет Джимми. — Дай угадаю… Что я буду пялиться на твою задницу? Приставать к тебе? — Он усмехается в ответ. Вдруг вспоминает как пару часов назад засунул руку в штаны в грязном номере мотеля, и едва удерживается, чтобы не вздрогнуть. Джимми колеблется, затем смотрит прямо на него. Его тело застывает. Это пугает. — Нет, — говорит он. — Что ты жалкий засранец, возомнивший себя Иисусом Христом серфинга. Сидни усмехается. — Это самое нелепое оскорбление, которое я когда-либо слышал. Это даже не умно! — Он не осознает, что снова сокращает расстояние между ними, пока Джимми не кладет руку ему на плечо и не отталкивает его так грубо, что они оба спотыкаются о песок. — Держись от меня, черт возьми, подальше, — рычит он. — Слышишь, Мур. Меня охренеть как не волнуют твои грандиозные планы унизить меня. Что бы ты сегодня ни натворил, я, черт возьми, заслужил свое место здесь. Заслужил. Ты можешь сколько угодно смотреть на меня сверху вниз, но я знаю, чего хочу, и... — А чего ты хочешь? — Перебивает Сидни. — Кроме того, что просто валяться целый день на пляже, и девчонки будут выстраиваться в очередь поцеловать тебя на удачу? — Боже, ты - это нечто. — Тогда просто скажи мне! — Я не обязан тебе ничего говорить! — огрызается Джимми и начинает быстро пятиться. — Но, для начала, я хочу, чтобы ты держался от меня подальше! — С этими словами он поворачивается и стремительно уходит по пляжу. У Сидни внутри все сжимается. Причина, по которой он ранее отказался от победы, снова так сильно бьет его по лицу, что у него кружится голова, перед глазами все темнеет, кроме человека, который практически убегает от него по песку. — Но вот какое дело! — кричит он ему вслед. — Хочешь ты того или нет, но через две недели мы увидимся на Биллабонге. Джимми даже не оборачивается, когда показывает средний палец. Сидни смотрит ему вслед, грудь его все еще тяжело вздымается. Наконец он закатывает глаза, сам не зная почему, и уже собирается уйти, когда что-то блеснуло на песке. Наклоняется и поднимает гильзу в нескольких дюймах от того места, где Джимми оттолкнул от себя Сидни. Сидни не нужно долго думать, чтобы понять откуда она. Быстро оглядывается по сторонам, по какой-то причине желая убедиться, что он один, затем кладет гладкий металл в карман. В оцепенении Сидни идет по пляжу, в противоположную сторону от бара, от мотеля, от Джимми Кэмпбелла. Пальцы теребят потертый металлический корпус в кармане, пока солнце не начинает выглядывать из-за гор справа от него, обдавая кожу медленно согревающимся соленым воздухом. Его измученное тело молит об отдыхе и воде. Он похлопывает себя по другому карману, в поисках наличных на такси, и понимает, что оставил свой бумажник в мотеле прошлой ночью, как последний идиот. И когда он, наконец, почти три часа спустя, обливаясь потом, обезвоженный и измученный, падает на кровать. Он лежит и изо всех сил пытается возненавидеть Джимми Кэмпбелла всеми фибрами души. Ненавидеть его за то, что он смотрел ему прямо в глаза на переполненном пирсе, и за то, что он упрямо представился, пока они ждали волны, и за то, что он вышел из воды победителем, и за то, что у Сидни сжалось горло, когда он положил свою теплую, грубую руку ему на плечо и оттолкнул, за то, что он был таким чертовски непредсказуемым. Он часами пытается ненавидеть его, слушая, как машины проносятся по оживленной улице за окном его мотеля, наполняя его разум раздражающим гулом городского белого шума. Но у него не получается.
