8
1 ноября 2025 г., 13:44
Сидни расхаживает по песку, глубоко погружая босые ступни в мягкие, прохладные песчинки, заставляя себя держать руки вдоль тела. Его разум охвачен пламенем. Со вчерашнего утра он прокручивает каждую секунду утреннего серфинга с Джимми Кэмпбеллом, пытаясь понять, где он ошибся, а где поступил правильно.
Из всех фрагментов вчерашнего дня, бесконечно кружащих в его голове, — удивленный, мягкий взгляд Джимми, когда Сидни начал рассказывать об океане, тихий вздох Джимми, когда их голени соприкоснулись под водой, его решимость, когда он без устали брал волну за волной, его свирепый взгляд, полный жгучего негодования, который он бросил на Сидни, когда наконец уходил, — одна мысль возвышается над остальными:
Если он придет сегодня, не облажайся.
Сидни знает, что это чудо, абсолютное чудо, что Джимми вообще согласился пойти с ним на серфинг вчера, после кошмара на верфи. Сидни до сих пор не совсем понимает, что пошло не так.
Он ведь сохранил сокровище Джимми в целости и сохранности, проехал полгорода до его работы, хорошо оделся, чтобы не смущать Джимми перед коллегами, когда они подумают, что он разговаривает с каким-нибудь молодым, наивным серфером-панком. Он вернул гильзу, не сказав ни слова — ни осуждения, ни вопросов. Сидни не уверен, чего он вообще ожидал взамен. Конечно, ничего особенного. На самом деле, даже не улыбки, если учесть, что случилось на пляже накануне. Просто... что-то.
А вместо этого он стоял там, чувствуя себя глупым мальчишкой, в то время как Джимми расправил плечи, с вызовом смотрел на Сидни, казалось, совершенно не осознавая, что Сидни приходится контролировать свое дыхание, просто глядя на него, мокрого от пота, с выпуклыми загорелыми мышцами, вздымающейся грудью, с мазком машинного масла на веснушчатой скуле. Он был совершенно сбит с толку тихим признанием Джимми, в сочетании с мимолетной темной болью в его темно-синих глазах: «Для меня это не просто игра».
Но на мгновение, на одно яркое, восхитительное мгновение, Джимми одарил его тем же изумленным взглядом, как пирсе, даже когда его губы произнесли: «Ты бесишь меня».
Их руки соединились. Они слишком долго касались друг друга ладонями, и Сидни знает, что он не может быть единственным, кто почувствовал, как электрический ток пробежал по густому, соленому воздуху вокруг них.
А на следующее утро Джимми вернулся, как и обещал. И он не высмеял странную татуировку Сидни, как многие люди до него, и не задал тысячу вопросов. Просто расстегнул молнию на куртке и обнажился перед Сидни в мягком рассветном воздухе, весь в шрамах и прочем, и побежал за ним в волны.
И вот теперь Сидни расхаживает по берегу в 6:25 утра и на повторе проводит рукой по своим кудрям, надеясь вопреки всему, что вчерашнее «пошел ты» было не таким уж окончательным, как казалось.
Краем глаза он замечает какое-то движение. Он оборачивается. Джимми Кэмпбелл спокойно идет к нему по песку. Сидни немедленно выпрямляется и расправляет плечи, пытаясь скрыть удивление на лице.
Волосы Джимми мягко развеваются на ветру, поблескивая в мерцающем сером свете восходящего солнца. Ноги в коротких красных шортах движутся легко и свободно.
Поднимается ветерок, и вьющиеся локоны падают Сидни на глаза. К тому времени, как он успешно откидывает волосы с лица, Джимми уже стоит рядом с ним, глядя на океан.
— Ты пришел, — говорит Сидни. Он гордится тем, что его голос не дрожит, и не звучит радостно.
Джимми пожимает плечами под своим свитером и скрещивает руки на груди.
— Да, я подумал, если не приду, тебе, наверное, будет нечем заняться, кроме как разрушать город, поэтому я решил спасти Лос-Анджелес.
Сидни понимает, что это извинение за вчерашнее. Завуалированное, неловкое, но настоящее. Сидни отрывает взгляд от кончиков ресниц Джимми и смотрит на воду, прочищает горло, сдерживает губы от улыбки.
— Мудрое решение. Не хотелось бы, чтобы твой приятель-полицейский арестовал меня прежде, чем я передам тебе всю серферскую мудрость.
Джимми смотрит на него снизу вверх, все еще скрестив руки на груди, с выражением раздраженного недоумения в глазах.
— Откуда, черт возьми, ты знаешь, что Роб полицейский?
Сидни отводит взгляд и пожимает плечами.
— Я же не могу выдать все свои секреты. В любом случае, мы теряем время. У тебя сегодня выходной, судя по отсутствию «мертвецкого» выражения лица, но, полагаю, ты все еще надеешься провести с ним вторую половину дня после его смены. И я хочу успеть пробежаться еще до того, как солнце нас зажарит. Итак, ты готов?
Джимми медленно качает головой и что-то бормочет себе под нос. Он не отвечает. Наконец он поворачивается и направляется к ближайшей вышке спасателей, на ходу стягивая свитер, под ним белая майка. Он скомкал свитер и забросил его на вышку, затем, не оглядываясь на Сидни, быстрым шагом двинулся по пляжу, взбивая босыми ногами рыхлый песок, пока не свернул на влажный плотный песок береговой линии.
Сидни бросается за ним, оставшись позади. Он втайне вздыхает с облегчением, что Джимми побежал на юг, в сторону Редондо, а не на север, к безумию Венис-Бич. В этой пробежке уже чувствуется что-то личное, даже несмотря на то, что Джимми только что сбежал и начал без него, и мысль о том, чтобы разделить время с толпами мускулистых мужчин и завсегдатаями баров и дискотек, вызывает у него легкую тошноту. Нет, пляж Редондо в такую рань будет почти пуст. Это прекрасно. Джимми - гений.
Джимми бежит ровно и размеренно, его голова едва заметно покачивается вверх-вниз. Он прирожденный бегун, спокойный, раскрепощенный и непринужденный. При каждом шаге его шорты приподнимаются, открывая мощные мышцы бедер, чуть светлее над линией загара. Взгляд Сидни медленно скользит вниз по его ногам к икрам, к которым уже прилип песок. Сидни чувствует себя нелепо, цепляясь за темпом своим неуклюжим бегом, и тут же смеется над собой за то, что вообще обратил на это внимание. Джимми бросает взгляд в его сторону, когда Сидни, наконец, догоняет его, уже немного запыхавшись после своего первого спринта. И легко кивает.
Целую милю они бегут в полной тишине. Тело Сидни наполняется тихим спокойствием. Кажется, что единственное, о чем он может думать, как переставлять ноги в такт дыханию мужчины рядом с ним. Он чувствует себя на тысячу фунтов легче. Это восхитительно.
— Знаешь, ты невероятен, — наконец произносит Джимми, переводя дыхание. — Ты все время стараешься быть самодовольным всезнайкой или это врожденное?
В его словах слышится намек на улыбку, и Сидни неожиданно издает смешок. Звук его собственного смеха застает его врасплох, и ему требуется несколько шагов, чтобы восстановить дыхание.
— А, знаешь, — говорит он преувеличенно серьезно, — мне ведь нужно поддерживать репутацию, верно?
Джимми не смеется в ответ. Он хмурится, склоняет голову набок, вглядываясь в полоску нетронутого песка впереди.
Сидни не нужно прилагать особых усилий, чтобы догадаться, о чем он думает — вероятно, прокручивает в голове язвительные замечания своего круга так называемых друзей перед их выступлением на соревнованиях, которые предупреждали его об опасном Дэнни Муре. Сидни даже не пришлось подслушивать, он слишком хорошо знает этот тон, эти взгляды, эти слова. Он слышал все это сотни раз. Осознание этого приводит его в странное отчаяние.
Здесь, сейчас, когда он бежит по пляжу рядом с Джимми Кэмпбеллом, и никто их больше не видит, он хочет сделать что-то другое, доказать Джимми, что он не такой. Не совсем. Не всегда. Сказать ему, что он любит «Кока-колу» больше, чем «Пепси», и умеет играть на гавайской гитаре, и что однажды он упал на какой-то коралл и едва не расшиб себе колено. Слова, которые он никогда раньше не связывал в предложения, даже в глубине души.
Но перспектива раскрыться, вызывает у него ощущение, что его раздевают догола перед толпой, и он почти дрожит при одной мысли о том, чтобы открыть рот.
Тишина снова воцаряется над ними, густая и тяжелая, когда они пробегают мимо более узкого участка пляжа, слева к которому примыкает высокий скалистый утес, ведущий к части прибрежного шоссе и обсаженный качающимися пальмами. Самолет, идущий на посадку в Лос-Анджелес низко над головой, на мгновение заглушая шум волн. Когда гул, наконец, стихает, Джимми внезапно говорит.
— Роб как-то сказал мне, что тебе нравятся солнцезащитные очки, — неожиданно говорит он. — Никогда не видел тебя без них.
Сидни хмурится. Это последнее, что он ожидал услышать от Джимми. Это звучит как обвинение, еще одна вещь, от которой приходится защищаться, и его кожу начинает покалывать от чужого пристального взгляда.
— Ну, я должен хоть что-то оставить при себе, если на каждом соревновании я всегда предмет обсуждения, — отвечает он жестким голосом. Это явный намек на более ранние воспоминания Джимми о его беседе с друзьями перед заездом, и они оба это знают.
— Что оставить при себе… цвет твоих глаз? — Джимми фыркает.
— Нет. Мимику, реакции. — Подразумеваемое «очевидно» тяжело повисает в воздухе.
Джимми поворачивается к нему, и Сидни заставляет себя встретиться с ним взглядом, пока они продолжают бежать по мокрому песку. Он вздрагивает, когда видит, что глаза Джимми смягчились.
— Извини, я... я не это имел в виду, — говорит Джимми. — Наверное, я просто имел в виду... или собирался спросить... ты не носишь их при мне.
Сердце Сидни колотится в груди еще сильнее. Ощущение, будто его раздели догола, возвращается, горячей волной пробегая по коже.
— Это абсолютная неправда, — говорит он, стараясь придать своему голосу непринужденность. — Ты видел меня в них на соревнованиях, но я не ношу их ночью, если ты не заметил.
Сидни замолкает, понимая, что любые другие доводы, которые он мог бы привести, бесполезны. Он их не взял и, черт возьми, даже забыл о них. Это сводит с ума, что такая простая вещь, как забытая пара проклятых солнцезащитных очков, превращает его в беспомощного оленя в свете фар.
Его мозг лихорадочно работает, обрывки фраз замирают у него на губах, пока он пытается придумать лучший, более умный, менее незрелый ответ, как вдруг он чувствует, как теплая рука Джимми на мгновение сжимает его предплечье. Мягкие подушечки его пальцев, уверенные, спокойные.
— Я надеваю гидрокостюм в июле. Я понимаю, — тихо говорит Джимми, и на его губах появляется самоуничижительная улыбка. Он немного замедляет шаг.
Сидни задерживает дыхание на три шага и сглатывает. Все, что он может, это кивнуть.
Джимми переходит на бег трусцой, а затем, наконец, останавливается, когда они выходят на уединенный участок пляжа. Он скрещивает руки за шеей жестом, который Сидни теперь находит странно знакомым, и они оба тяжело дышат.
Сидни останавливается, наклоняется, упираясь руками в колени, проклиная себя за то, что он не в форме, когда дело доходит до простого бега по прямой. Он вытирает предплечьем выступивший на лбу пот, закрывает глаза, чтобы не видеть, как шорты Джимми прилипают к бедрам, когда тот растягивает подколенные сухожилия. Он смотрит себе под ноги, пока Джимми снова не выпрямляется. Чувствует на себе задумчивый взгляд темно-синих глаз.
— Кажется, я не могу избавиться от привычки каждую минуту кидаться в бой с тобой, — наконец говорит Джимми небу. Правдивость этого заявления пронзает Сидни до глубины души, но он заставляет себя выдавить из себя резкий смешок и выпрямить спину.
— Уверен, что ты не одинок, — отвечает он. Он заводит руки за спину, прежде чем продолжить: — И, кроме того, ты солдат. Ты должен сражаться.
Сидни ожидает смешка, но Джеймс тяжело вздыхает.
— Я просто моряк, — говорит он почти шепотом. — Ну, был моряком.
Сидни слышит странную мрачность в голосе Джимми и поворачивается, чтобы посмотреть на него, потрясенный тем, как быстро исчезла энергия их бега, яркая жизнь в его глазах. Теперь Джимми выглядит вялым и маленьким, он смотрит на волны, а его тело мягко покачивается на ветру. Сидни чувствует, что этот момент так или иначе важен. Его ответ сейчас значит больше, чем любые слова прежде.
— Послушай, — Сидни прочищает горло. — Насколько я понимаю, ты пересек полмира, надел форму, и в тебя стреляли, — говорит он. Джимми встречается с ним взглядом, полным отчаяния, словно ему до смерти хочется услышать, что еще он скажет. Сидни вдавливает ноготь большого пальца в ладонь и смотрит на горизонт. — Я бы сказал, ты солдат.
Джимми усиленно моргает и садится на песок, затем отодвигается в сторону, безмолвно предлагая Сидни сесть рядом с ним. Легкий ветерок нежно касается их вспотевших спин, смешиваясь со свежим соленым воздухом. Запах Джимми и океана наполняет воздух. Он чувствует себя на пределе, хрупким и напряженным, и ждет, затаив дыхание, — чего, он понятия не имеет. Как раз в тот момент, когда молчание становится невыносимым, когда Сидни думает, что он наговорил лишнего, Джимми заговаривает.
— Я никогда ни с кем не говорил о войне. Никогда, — шепчет он.
Сидни едва может дышать. Он чувствует тепло, исходящее от мужчины рядом с ним, чувствует, как соприкасаются их руки, когда они шевелятся в мягком, теплом песке.
Это почти невыносимо интимно — сидеть здесь бок о бок на краю земли — как будто каждый вздох, слетающий с губ Джимми, доносится прямо до него, как будто он ощущает вкус слов Джимми на кончике своего языка. Он заставляет себя быть терпеливым, не перебивать. Голос Джимми, когда он снова заговаривает, низкий и дрожащий, как теплый янтарный мед, заполняющий тишину между ними.
— Они предупредили нас об этом, — продолжает Джимми. — В госпитале ВМФ, когда обходили палаты и готовили нас к выписке. Сказали, что люди не будут... ну, не будут приветливы, когда мы вернемся сюда, в Штаты. Все эти антивоенные протесты и прочая хрень, которую люди устраивают во Фриско, Вашингтоне и других местах.
Сидни резко замечает, что он не сказал «когда мы вернулись домой».
Джимми безучастно смотрит вдаль, пытаясь разглядеть что-то там, во вздымающейся водной пене, чего, как знает Сидни, он сам никогда не увидит.
— Но понимаешь, они рассказывают тебе все это, статистику, где искать работу, сколько денег тебе нужно на жизнь, но они даже не говорят тебе, каково это… чувствовать себя... чувствовать себя гребаным стариком и подростком одновременно. Ты повидал больше ужаса, чем большинство людей за восемьдесят лет. Видел, как люди умирают, просто падают и испускают последний вздох прямо у тебя на глазах, даже если ты последний человек на земле, на глазах которого они предпочли бы умереть. А всего шесть часов назад вы вместе играли в покер, болтали о его девушке дома. Но когда ты выходишь из джунглей, волоча их за собой, их кости, ты вдруг понимаешь, что внутри ты все тот же, каким был, когда впервые ступил на тот проклятый корабль. Ничего не изменилось. Никто не говорит тебе, что с этим делать.
Поражение в голосе Джимми совершенно невыносимо. Сидни испытывает беспрецедентное желание обхватить его руками и прижать к себе, закрывая от воздуха. Затем он вспоминает, что это только задушит его, наполнит легкие соленой водой и песком.
Он ждет. Джимми продолжает говорить так, словно единственный человек, который его слушает, — это беспокойный океан.
— А еще есть серфинг, — говорит он, и его голос становится немного яснее. — Я всю жизнь катаюсь, ну, за вычетом нескольких лет в середине, но это так чертовски глупо. Просто запрыгни на эту деревянную доску и плыви по воде, и земля сама решит за тебя, будет тебе хорошо или нет. Никто другой. Есть только ты и земля. И все. Это... ничего не значит для многих людей. Не приносит никому пользы. Это даже не командный вид спорта. Это просто... эгоистично. Но я все равно катаюсь. Ловлю волну, не принимаю никаких решений, а просто катаюсь на доске по паре часов каждый день, вместо того чтобы что-то сделать со своей жизнью. И знаешь что? — Джимми прочищает горло, потому что его голос вот-вот сорвется, но затем справляется с собой. — Когда я на волне, я вообще не ощущаю своего возраста. Ни возраста, ни времени. Ничего. Просто чувствую, что я живой.
Он замолкает, делает глубокий вдох через нос, затем запрокидывает голову. Тишина становится напряженной. Джимми грубо проводит рукой по лицу и тихо шмыгает носом.
Сидни может сказать, что он вот-вот расплачется, но отчаянно пытается удержаться. Он потрясен тяжестью этих слов. Чувствует себя виноватым, осознавая, что он, вероятно, первый человек, который их слышит. Давно забытое воспоминание, смутное по краям, всплывает в его голове, и его губы начинают говорить еще до того, как он успевает решить, делиться им или нет.
— Лахела всегда говорила мне: «Ukuli’i ka pua, onaona i ka mau’u». Цветок, может, и крошечный, но он наполняет ароматом всю траву вокруг.
Джимми сразу же поднимает голову.
— Подожди, кто?
— Лахела. Моя мать.
Сидни внезапно замирает, отчетливо осознавая, что это первый раз, когда он называет Лахелу этим словом.
Джимми, кажется, не замечает, но щурит глаза, пристально вглядываясь в лицо Сидни.
— Ты правда наполовину гаваец? — недоверчиво спрашивает он, на мгновение забыв о слезах на щеках.
Сидни пожимает плечами и продолжает смотреть на воду.
— Ну, мачеха. В любом случае, я всегда закатывал глаза, когда слышал это.
Джимми тихо смеется рядом с ним, словно «ну-ну, я могу себе это представить», а Сидни улыбается.
— Сюрприз-сюрприз. Но в этом не было никакого смысла, и до сих пор не имеет. Я имею в виду, что размер цветка никак не влияет на количество пыльцы, которую он производит, или будут ли пчелы опылять этот цветок, чтобы перенести аромат в другие места. И как аромат цветка может передаваться траве вокруг него? И почему, черт возьми, меня это должно волновать? Но она всегда говорила мне это, когда я был...
Сидни резко обрывает фразу. Он не собирался заходить так далеко, раскрывать так много. Не может же ведь он рассказать мужчине рядом с ним, герою, что мачеха шептала ему эти слова через тонкую дверь в спальню в те дни, когда он приходил из школы с подбитым глазом из-за отобранных денег на обед, или с очередной запиской от учителей о том, что он прогулял урок. Все это звучит так глупо и по-детски, словно из другой жизни, бесконечно далекой от двух взрослых мужчин на пляже Лос-Анджелеса.
И все же Джимми терпеливо ждет, щеки его все еще блестят, и Сидни понимает, что он не может остановиться, даже если бы захотел.
Он пытается снова.
— Она всегда говорила мне это, когда я был... у меня были тяжелые времена после того, как отец перевез нас на Оаху. Оглядываясь назад, я понимаю, что она пыталась объяснить мне, что даже самая незначительная вещь может иметь большое значение. Даже самая глупая вещь может сделать тебя счастливым, если ты позволишь ей. Или что-то в этом роде. Я так и не понял всей это хипповской мудрости.
Он практически чувствует, как Джимми медленно улыбается рядом с ним. Густой туман между ними рассеивается под новой теплотой в глазах Джимми, и Сидни делает такой глубокий вдох, что чувствует, как его легкие растягиваются в груди. Он дышит маленькими глотками, тихо, чтобы Джимми не услышал.
Вновь воцаряется приятная тишина, пока Джимми рисует пальцем на песке какую-то ерунду. Сидни ощущает, будто каждая клетка его тела откликается на биение сердца Джимми, на его дыхание, на каждое движение. Каждый пульс в идеальной симфонии с ровным рокотом волн.
Наконец Джимми садится и расправляет плечи, снова становясь непринужденным, уверенным и собранным.
— Потрясающе, — говорит он ни с того ни с сего. — Так ты говоришь по-гавайски?
Сидни усмехается.
— Боже, нет. Только эта фраза. Ну, это и «he alamakahinu».
— Что означает?
— Смазанный лоб. По сути, подлиза. Она каждый день называла так моего младшего брата, когда он обнаружил, что может натравливать родителей друг на друга, чтобы выбить себе на Рождество роботов «Rock ‘em Sock ‘em». Она разобралась с его манипуляциями меньше чем за час, но вот отец все равно поехал в город и притащил последний из магазина.
Рядом раздается глухой смешок, Сидни оборачивается как раз вовремя, Джимми заливается смехом, задевая плечом Сидни, когда откидывается на песок. Затем он одаривает Сидни улыбкой, теплой и интимной, едва касающейся кончиков его губ, и Сидни приходится отвести взгляд.
Ему еще никто так не улыбался. Никогда. На это почти больно смотреть, как будто смотришь прямо на солнце над Оаху без солнцезащитных очков.
Джимми прочищает горло, встает, стряхивает песок с ног и тыльной стороны бедер. Не говоря ни слова, и с тенью улыбки, все еще блуждающей на его губах, Джимми указывает головой в сторону пляжа, откуда они прибежали. На этот раз он ждет, когда Сидни побежит рядом с ним, и Сидни пытается подавить растущее чувство в груди.
Ощущение обреченности витает у него за спиной, притаившись чуть в стороне от нынешнего счастливого покоя, который теплым и мягким разливается по его телу. Но затем Джимми Кэмпбелл оглядывается на него, и на его лице появляется выражение такой чертовой благодарности, что Сидни готов предстать перед целой толпой голым и неприкрытым лишь бы увидеть этот взгляд снова.
К тому времени, как они возвращаются к тому месту, откуда начали, и Джимми берет свой свитер с вышки спасателей, солнце уже припекает прямо над ними. Оставшаяся часть обратного пути прошла в приятном молчании, их руки соприкасались каждые несколько шагов, и ни один из них не удосуживался отодвинуться. Что-то тихо потрескивало между ними. Что-то напряженное, сладкое и тягучее. И теперь Сидни впервые в жизни пытается придумать причину, чтобы не прощаться.
Джимми решает проблему за него, указывая на пляжные душевые, после чего проводит по лицу подолом своей майки.
— Мне надо смыть весь этот пот. Иначе по дороге обратно на меня будут пялиться, — говорит он, уже направляясь к зданию.
Сидни с трудом сглатывает и следует за ним, с каждым шагом заходит на новую территорию. Его взгляд медленно скользит по спине Джимми, майка мокрая липнет к каждой мышце спины, бедра загорелые и блестящие, на них блестит песок, светлые пряди прилипли ко лбу, точно так же, как тогда, на верфи.
Воздух внезапно становится каким-то хрупким, ломким, слишком тонким.
В полутемной душевой никого больше нет — еще слишком рано для обычных пляжников с зонтиками, детьми с лопатами и дешевыми романами в мягкой обложке из супермаркета, а большинство любителей активного отдыха предпочитают пляж на севере, недалеко от Венис-бич. Их шаги громко отдаются эхом по мокрому бетонному полу и стенам, покрытые слоем песка и запахом океана. Длинное узкое окно в верхней части комнаты пропускает слабые лучи солнечного света, в котором плавали кружащиеся песчинки и пыль.
Сидни замер у двери, неуверенный и напряженный, в то время как Джимми спокойно заходит внутрь и снимает майку, как ни в чем не бывало, направляется к крайнему левому душу из трех. Включает воду и пробует ее кончиками пальцев.
Он встает под струю, и Сидни смотрит, когда вода стекает по телу Джимми, скользит по животу и по внутренней линии бедер. Тонкие шорты как вторая кожа, обнажает мягкую выпуклость между ног.
— Так и будешь стоять и смотреть? — шутит Джимми.
Сидни становится холодно. Он подпрыгивает, затем спешит внутрь и снимает футболку, оставшись в одних шортах. Это глупо. Ведь он много раз был на публике с обнаженным торсом. На глазах у сотен и тысяч людей. Он чемпион по спорту, где обнаженная мужская грудь и есть форма для соревнований. И все же здесь, в этом тусклом, грязном, пропитанном запахом соли и хлорки пляжном душе, рядом мужчиной, который уже видел его татуировку вблизи и ахнул от восхищения, Сидни чувствует, как внутри у него скручиваются нервы.
Его пальцы дрожат, когда он тянется к крану в крайнем правом душе, и желудок уходит в пятки, когда он понимает, что она сломана.
— Эта сломана, — говорит он вслух без всякой необходимости. Ему хочется пнуть себя.
Джимми просто хмыкнул, запрокидывая голову назад, подставляя лицо под струи. Вода стекает по волосам, по лицу, по шее и адамову яблоку. Сидни сглатывает и заставляет себя перейти под средний душ, поближе к Джимми, всеми фибрами души ненавидя это ощущение неловкости и тревоги.
Это не Дэнни Мур, герой крупных международных соревновании, любимец ошеломленной и преисполненной благоговейного страха толпы, побеждающий самых сильных соперников. Это не Дэнни Мур, который безмолвно наблюдает за поверхностью океана, определяет силу и время приближения волн только на глаз, в то время как притихший пляж с трепещущим сердцем ждет его выступления.
Нет, это всего лишь он, Сидни Мур из захолустной Айовы с охапкой книг и странным именем, стоит под душем всего в одном футе от Джимми Кэмпбелла. Просто он пытается заставить свои чертовы руки не дрожать, когда включает воду и позволяет ей, острой и ледяной, хлестать его по коже, смывая соль и песок, в то время как она начинает постепенно теплеть.
Джимми вдруг тихо застонал, когда горячая вода ударила ему в спину, массируя затекшие мышцы. И это была самая эротичная вещь, которую Сидни когда-либо слышал.
Ужасающее тепло начинает скапливаться где-то в глубине его живота, и он прижимается лбом к ледяной бетонной стене, пытаясь вернуть любой здравый смысл, хоть каплю разума. Делает медленный вдох под струями и выпрямляется как Дэнни: гордо, подбородок поднят, грудь выпячена. Джимми служил в ВМФ, принимал душ с десятками мужчин. Смотрел смерти в лицо и победил. Неожиданно столкнулся с самим Дэнни Муром на стартовой линии соревнований и даже глазом не моргнул. Так что Сидни наверняка справится с гребанным душем на пляже.
Но затем Джимми поворачивается спиной к Сидни и делает медленный шаг назад, так что его плечи оказываются всего в нескольких дюймах от Сидни, и любая попытка сохранить свой обычный невозмутимый вид мгновенно становится недействительной.
Они оба в один и тот же момент осознают, насколько близко друг к другу стоят.
В комнате повисает затаенное дыхание, словно какая-то тайна. Бомба, готовая взорваться. Вода с шипением стекает по их полуобнаженным телам и тихим эхом разносится по полу, ровные струйки воды шлепают по бетону и песку.
Сидни откидывает мокрые волосы с глаз и делает глубокий вдох. Его грудь находится всего в нескольких дюймах от лопаток Джимми. Одно небольшое движение - и произошел бы физический контакт, его напряженные соски слегка коснулись бы спины Джимми. Когда он выдыхает, прерывисто и медленно, он видит, как по всей спине Джимми пробегают мурашки. Невидимый отпечаток легких Сидни. Кожа дрожит, мышцы подергиваются. Они дышат в унисон, быстро и неглубоко. Влажная кожа окружена горячим клубящимся паром.
Сидни делает один крошечный шажок вперед, его грудь теперь всего на расстоянии пальца, и Джимми слегка запрокидывает голову назад, позволяя воде стекать по ключицам и груди.
Сидни видит изгиб ключицы Джимми, видит, как капельки воды прилипают к его коже и медленно скатываются по грудным мышцам, задерживаясь на сосках и стекая на живот.
Сидни хочет. Он хочет так, как даже не подозревал, что это возможно. Хочет податься вперед на последний дюйм и прижаться к Джимми Кэмпбеллу. Хочет уткнуться носом в ямку между шеей и плечом Джимми. Хочет ощутить вкус воды, стекающей с его кожи, почувствовать, чем соль его пота отличается от морской. Хочет провести руками по его скользким мокрым бокам и прижаться к нему.
Он чувствует, как мысли нападают на него, окружают со всех сторон, о существовании которых он даже не подозревал. Воздух между ними начинает звенеть и трескаться, жужжать, стягивая их кожу все теснее и теснее с каждым мгновением.
Сидни облизывает губы и поднял руки. Проводя призрачными штрихами по бокам ладоней Джимми, их конечная цель все еще остается тайной, ожидающей, чтобы о ней стало известно. Его пальцы скользят по плечам Джимми, кончики пальцев левой руки на волосок от выпуклого розового шрама. Из горла Джимми вырывается тихий прерывистый звук. Сидни опускает пальцы к его влажной и теплой коже. Вдыхает запах его шеи, прижимается носом к его волосам, опускает кончики пальцев и ниже, ниже, ниже…
Громкий стук в дверь пугает их обоих, и они отпрыгивают друг от друга. Сердце Сидни колотится где-то в горле. Его руки неловко повисли в воздухе, беспомощно хватая пустоту. Джимми быстро поворачивается спиной к двери, когда входят еще двое мужчин, громко разговаривая, бросают сумки на деревянные скамейки в центре, едва обращая внимание на двух парней, неподвижно стоящих в углу душевой.
Сидни отчаянно пытается выровнять дыхание, унять невыносимую дрожь во всем теле. Он бросает взгляд влево, и видит, что Джимми упорно смотрит в пол, а вода льется ему в лоб. Вопреки его лучшим намерениям, Сидни опускает глаза.
Спереди у Джимми шорты вздулись.
Сидни отводит взгляд на себя, и с ужасом видит, что он в таком же состоянии. Он дрожит, ему больно, и он на виду. Полностью раскрыт в углу грязной бетонной душевой.
В едва сдерживаемой панике он выключает воду, хватает футболку, неловко прикрывает ею себя спереди, и направляется к двери, прежде чем двое других мужчин успеют обернуться.
Окружающий мир поражает его, как пощечина. Это удар по его чувствам. Солнце, песок, соль, бриз и люди - все это кружит вокруг него, словно в электрическом тумане. Он ковыляет на онемевших ногах к берегу и застывает на месте. У него в голове все еще звучит тихий стон Джимми, смешивающийся с мягким плеском воды о кожу. Джимми глубоко вдохнул, когда губы Сидни прикоснулись к его шее. Гусиная кожа, волной пробежала по его спине.
Он говорит себе, что понятия не имеет, что за хрень только что произошла.
Целую минуту спустя он слышит, как Джимми, должно быть, выходит из душа. Слышит, как он останавливается в нерешительности на песке, вероятно, раздумывая, стоит ли накричать на Сидни за то, что он посмел так близко к нему подойти? За то, что обнажает естественную реакцию его тела на влажность и жару, или просто уйти и забыть об этом навсегда. Держаться подальше от Дэнни Мура, как его все и предупреждали.
Сидни затаил дыхание. Ждет, как услышит удаляющиеся шаги Джимми в другую сторону, прямиком на Хермоса-авеню к его квартире и никогда не оглядываться.
Он уставился на песок перед собой, опустив голову. Когда он слышит, как кто-то подходит к нему, он почти ожидает, что обернется и увидит одного из мужчин из душевой, готовых ударить его по лицу после того, как они запоздало поймут, что происходило (или вот-вот могло произойти?) в темном углу душевой. Он вспоминает обо всех своих вещах в мусорном пакете на крыльце дома отца.
Он поднимает глаза, слегка вздрагивая. Джимми Кэмпбелл протягивает дешевое полотенце, и буквально вкладывает его в руки Сидни.
Сидни беспомощно держит полотенце перед собой и смотрит на свои пальцы. Он облизывает пересохшие губы и чуть не кашляет, пытаясь сглотнуть.
— Я… прости, если... это было не...
— Не за что извиняться. Ничего не произошло, — говорит Джимми. Его голос спокоен, но Сидни слышит в нем скрытую странную резкость. Сидни молча кивает и, наконец, проводит полотенцем по лицу, груди и животу, испытанный ранее шок основательно и милосердно подавил его эрекцию.
Джимми откашливается, продолжая притворяться, что все идет как обычно.
— Слушай, завтра у меня рабочий день, но моя смена начинается только в одиннадцать. Подумал, что мы могли бы начать пораньше и проехаться немного южнее, посмотреть на новый участок пляжа, — беззаботно говорит он. Однако, избегает смотреть Сидни в глаза.
Сидни моргает. Не может быть, чтобы он правильно расслышал. Не мог поверить, что Джимми хочет провести в его компании еще хотя бы тридцать секунд.
На самом деле, Джимми уже побил рекорд выносливости. Он общался с Сидни дольше всех, кроме его чертовой семьи. Конечно, это уже большая победа. Теперь Джимми может поставить галочку «попробовал подружиться с Дэнни Муром, даже когда тот повел себя отвратительно» и вернуться к своим друзьям и путешествовать с людьми, которые не являются мудаками, вечно обреченными на ад.
Но Джимми стоит там, все еще глядя на Сидни с абсолютно непроницаемым выражением лица, и не уходит. И Сидни, не найдя слов, просто кивает.
Джимми кивает в ответ, его шея немного напряжена, затем он снова натягивает майку на все еще влажную кожу.
— Хорошо. В то же время. Заберу тебя отсюда на машине, — быстро бросает он через плечо.
Сидни смотрит, как он отходит на два шага, затем запоздало зовет его вслед тонким и дрожащим голосом.
— Джеймс! — Он заметно морщится от своей ошибки. — Прости, я хотел сказать...
Джимми поднимает руку, останавливая извинения. Сидни готов поклясться, что такого выражения в его глазах он никогда в жизни не видел. Что-то головокружительное и непостижимое, мощное и красивое одновременно.
Джимми несколько мгновений молча смотрит на Сидни. Он проводит ладонью по левому плечу, затем опускает руку обратно. Его волосы блестят на ярком солнце.
— Можешь звать меня Джеймсом, — наконец говорит он.
И затем он уходит, оставляя растерянного и оглушенного Сидни на песке. Ему хочется сорвать с себя маску и броситься за Джеймсом. Схватить его за запястье и отчаянно прошептать: «Кто ты, черт возьми, такой?» и «Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, не сейчас».
