9
4 ноября 2025 г., 12:06
Сидни вертит в руках ключ от номера в мотеле, стоя на краю грязной парковки, бездумно уставившись на свои шлепанцы.
Он пришел рано. Снова. Ему хочется закатить глаза на самого себя. Неделю назад он бы ни за что не стал этого терпеть — стоять одному на парковке в ожидании, пока за ним заедут, когда он вполне мог бы уже прекрасно кататься на волнах самостоятельно. Конечно, с ним такого и не случилось бы. Как он мог ждать кого-то, кто без тени сомнения знает, что «фея с Оаху» испытывает к нему физическое влечение, случайное или нет.
Его разум продолжает уговаривать уйти. Джеймс приедет, увидит пустую парковку и поймет, что все это с самого начала было ошибкой. Пожмет плечами и пойдет серфить со своим лучшим другом, и однажды расскажет в баре историю о тех днях, когда он не мог отделаться от Дэнни Мура в Лос-Анджелесе.
Этот план пришел Сидни в голову накануне, после того как они расстались у душевой. Он простоял на песке бог знает сколько времени, уставившись на пальцы своих ног и убеждая себя, что ноющее чувство между ног окончательно прошло. А потом он проехал на четырех разных автобусах до обсерватории Гриффита, где, глядя на затянутый смогом город, пытался угадать род занятий каждого прохожего. Именно там он решил, что определенно, без всяких задних мыслей, не придет на встречу с Джеймсом Кэмпбеллом.
Но вот он здесь, шаркает ногами в шесть двадцать пять утра. И он слышит звук подъезжающего к нему универсала.
Он морщит нос, хотя сердце в груди замирает. Колеса останавливаются в облаке пыли, что-то в нем просыпается, та его часть, которая долгое время дремала, держа в руках потертую и выцветшую фотографию Гавайев. Лицо молодое и открытое, устремленное к небу. Ощущение теплой ладони в своей руке. Мамин крестик щекочет ему щеку.
Он поднимает доску, не здороваясь, закрепляет на крыше машины, тратя больше времени, чем необходимо, чтобы унять дрожь в руках.
Запрыгивает на прохладное кожаное пассажирское сиденье, готовясь к тому, что атмосфера будет напряженной и неловкой, и едва успевает поймать банан, летящий ему в грудь.
— Подумал, что ты не позавтракал в этом твоем мотеле, — небрежно говорит Джеймс вместо приветствия. Он не отрывает взгляда от дороги. Машина мягко вплетается в поток прибрежного шоссе. Он заметно расслабляется и его левое колено внезапно оказывается всего в нескольких дюймах от правого колена Джеймса.
Горячая, покалывающая тяжесть быстро улетучивается из груди Сидни — тяжесть, которая оставалась там с тех пор, как Джеймс ушел от него накануне, пока кровь все еще бурлила у него в паху. И вот, меньше, чем через сутки, а Джеймс спокойно везет его в своей машине, как будто это вообще ничего не значит. Тело расслабленное, несмотря на то, что ему нужно работать позже в тот же день, как будто само присутствие Сидни является своего рода буфером или бальзамом. Сидни слишком сильно прикусывает внутреннюю сторону губы, когда понимает, что он еще не ответил.
— Слава Богу, — бурчит он в окно. — Как я мог прожить один последние семь лет, без человека, который напоминал бы мне о существовании фруктов? — Он все равно очищает банан от кожуры и откусывает кусочек.
— Семь лет?
Сидни практически слышит, как Джеймс подсчитывает в уме. Он украдкой бросает взгляд на Джеймса и видит, что тот хмурится, сосредоточившись на пустой дороге. Сидни только хмыкает.
Он откусывает слишком большой кусок банана, чтобы заполнить тишину. Ему хочется влепить себе пощечину. Прошло две минуты с его последнего в жизни утра с Джеймсом, а он уже сказал что-то невыносимо глупое - напомнил им обоим о том факте, что он на десять гребаных лет моложе Джеймса. Да еще и проболтался, что он, по-видимому, совершил нечто настолько ужасное, что его собственная семья даже не могла вытерпеть его до совершеннолетия.
Дурак.
Джеймс нарушает молчание, почесывая подбородок.
— Ты сам научился серфингу?
Сидни с трудом сглатывает и смотрит в окно, позволяя свежему ветру запутать его кудри. Тянется в карман за солнечными очками, затем замирает. Почему-то ему кажется, что если он наденет их сейчас, то все испортит.
Он кивает, затем понимает, что Джеймс не смотрит на него.
— Да, сам.
Внезапно Джеймс смеется. Коротко, легко. Сидни поворачивается и смотрит на него.
— Что смешного?
Джеймс вытирает рукой улыбку и облокачивается на открытое окно.
— Ничего, просто. Конечно, ты сам научился быть лучшим серфингистом на Гавайях.
Сидни усмехается.
— Я не лучший серфер на Гавайях.
— О, что, Мур, теперь ты скромничаешь?
— Конечно, нет. Не будь идиотом. Я не лучший серфер на Гавайях… я самый лучший серфер.
И Джеймс снова смеется, свободно и открыто, вдыхая чистый воздух. Этот звук наполняет Сидни покалывающим теплом. Смех поселяется глубоко в животе, прямо в центре груди, в мышцах вокруг позвоночника.
Он ловит себя на том, что тоже усмехается, лицо борется с улыбкой, когда он смотрит на далекий голубой горизонт сквозь проносящиеся мимо деревья. Чувствует себя самозванцем, сидя всего в нескольких дюймах от теплого бедра Джеймса Кэмпбелла, пока они едут по пустому шоссе, — как будто у Дэнни Мура есть тайный брат-близнец, который катается на волнах с другими людьми, смеется с ними, и за которым кто-то заезжает, чтобы намеренно провести с ним время вот так. И в этом нет ничего особенного. Как будто это не чудо.
Сидни откидывается на спинку сиденья, краем глаза наблюдая, как ветер треплет волосы Джеймса.
— А ты? — спрашивает он в ответ с опозданием. — Кто научил тебя серфингу?
Джеймс улыбается, в его глазах светится ностальгия. Большим пальцем отбивает ритм на руле.
— Один мужик, жил в трейлере по соседству со мной и мамой. В детстве он казался мне таким старым, но ему, должно быть, было всего пятьдесят. Он серфил еще в двадцатые во Флориде. Не могу точно вспомнить, как все началось, но, должно быть, я ему понравился, или, может быть, моя мама просто попросила его присмотреть за мной, когда она была на работе. Кто знает. Но, как бы то ни было, он присматривал за мной, когда я был у воды, а когда мне было лет шесть или около того, он поставил меня на доску и целый год учил. На самом деле, я даже не помню, как его звали. Просто назвал его мистер Крутой.
— А твоя мама… она знает, что это он научил тебя? Она приходит посмотреть на твои соревнования?
Наступает гнетущая тишина, и Сидни немедленно осознает свою ошибку. Ему становится дурно. Он должен был знать, должен был увидеть это и осознать. Кто угодно бы понял. И все же он был настолько очарован мягким звучанием голоса и коленом Джеймса Кэмпбелла, что берет и спрашивает о маме, которая, как он должен был понять, умерла. Должен был понять с того самого момента, как Джеймс о ней упомянул.
Он смотрит прямо перед собой. Ему слишком неловко, чтобы посмотреть выражение лица Джеймса.
Голос Джеймса, когда он говорит, мягкий и спокойный. Смиренный. — Она умерла, — говорит он.
Сидни хочет спросить миллион вещей. Он хочет спросить, как и когда. Кто заботился о нем, и где сейчас мистер Крутой, и помнит ли Джеймс в точности звук и интонацию ее голоса. Он хочет сказать ему, что она гордилась бы просто за то, что он жив, гордилась бы тем, что он стал про. Хочет сказать ему, что он сожалеет о том, что вообще заговорил об этом, и что Библия, очевидно, говорит, что все плохое случается по какой-то неизвестной причине, и что он все еще слышит голос своей мамы в своих снах («Только не Сидни. Пожалуйста, только не Сидни!») и что он молит Бога никогда не слышать его больше.
Но он просто спрашивает.
— Как ее звали?
Джеймс поворачивается посмотреть на него. В его глазах шок, боль и откровенность. Как будто никто никогда раньше не удосуживался задать ему этот вопрос.
Он прочищает горло и снова переводит взгляд на дорогу, сжимая пальцами рычаг переключения передач.
— Хелен, — говорит он, и в уголках его губ появляется тень улыбки. Он произносит это слово так осторожно, словно не произносил его много лет.
— Хелен, — шепчет Сидни в ответ. Не задумываясь, он медленно двигает коленом по сиденью, и на миг прикасается к ноге Джеймса. Ровно на одно дыхание. Затем снова убирает. Мягкие волоски на голени Джеймса, словно бархат.
Он с нетерпением ждет момента, когда снова почувствует себя, как тогда под душем — все его мышцы разгорячены и напряжены, нервный пот выступает на затылке, а внутренний сигнал тревоги пронзительно кричит «неправильно», «не смей», «грязно», «ошибка»!
Вместо этого прикосновение кажется спокойным и теплым. Яркие, прозрачные воды Оаху мягко плещутся о его пальцы ног. Джеймс рядом с ним делает долгий, медленный выдох.
— Знаешь, больше всего на свете она любила молочный коктейль со вкусом клубники, — говорит он с улыбкой в голосе. — Она позволяла себе его только раз в год. На ее день рождения мы ходили в одно местечко на пирсе, в какую-то старую лачугу, которой больше нет. И она всегда говорила мне, что мы разделим все пополам, но потом отдавала мне гораздо больше половины. Плюс все взбитые сливки.
Легкие Сидни напрягаются в груди. Ему хочется взлететь, раскинуть руки, как крылья, и воспарить ввысь, опираясь на порыв слов Джеймса — на его очевидное облегчение. Как будто он годами хранил их в себе. Они плавно останавливаются на красный сигнал светофора, и Джеймс смотрит на него, весь такой непринужденный, мягкий, улыбающийся и беззаботный. Сейчас он выглядит на двадцать лет моложе, чем тогда, когда Сидни впервые выбежал с ним к волнам после гудка сирены.
— Когда у нее день рождения? — Спрашивает Сидни, не совсем понимая почему.
Джеймс медлит с ответом на несколько мгновений. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда снова переключает скорость на первую, двигатель ревет громче.
— На следующий день после финала в «Billabong».
В груди Сидни возникает странная боль, которую он не может объяснить. У него такое чувство, что если он сейчас расправит крылья, чтобы взлететь, то просто рухнет прямо на землю. Поэтому он только промычал, Джеймс больше ничего не добавляет.
Остаток пути проходит в поразительно приятной тишине. Сидни наблюдает, как пальмы и знаки «Стоп» проносятся мимо, словно мерное тиканье часов. Когда, спустя почти час, Джеймс съезжает с дороги, они уже где-то недалеко от Лагуны, и Сидни удивляется, как быстро пролетело время.
— Мы с Робом нашли это место в прошлом году, — говорит Джеймс, паркуясь на грунтовой полосе вдоль дороги, с которой открывается вид на обрывы, спускающиеся к берегу. — Обычно в это время дня здесь пусто, но прибой отличный.
Сидни ненавидит свое тело за то, что оно напрягается при звуке имени копа. Словно кто-то вторгается в пространство, куда не должен был. Он чувствует себя ребенком, закрывающим уши руками, чтобы не слышать слов «время молитвы» или «обязанности по дому».
Он вылезает из машины, следуя примеру Джеймса, и молча снимает доску. Ему вдруг отчаянно хочется добраться до воды, как будто все это просто растает в дыму, если он не добежит до волн достаточно быстро. Если хоть немного замешкается.
Джеймс поднимает доску над головой, демонстрируя выпирающие бицепсы, затем кладет доску на песок рядом с Сидни и без колебаний снимает рубашку. Он грациозно опускается на колени и начинает натирать ее воском, как будто они занимаются этим каждое утро. Все как обычно. Им принадлежит все время в этом мире.
И все же, по какой-то идиотской причине, на этой зыбкой грани песка, между тихим комфортом автомобиля и открытой свободой волн, снова возникает то хрупкое, дрожащее нечто, которое Сидни всегда ощущает в воздухе рядом с Джеймсом Кэмпбеллом. Это теплое мерцание искры, мерцающей и пульсирующей, притягивает его к себе, как магнит. И теперь кажется, что она вот-вот погаснет, развеется прохладным бризом.
Сидни натирает доску в два раза быстрее, чем обычно, затем вскакивает и бежит прямо к ревущей воде. Когда он оглядывается через плечо и видит, как Джеймс следует за ним по пятам, во весь опор несясь со доской под мышкой. Он бросается в воду сразу после Сидни, как будто тоже не может достаточно быстро добраться до волн.
— Черт возьми, Дэнни, надо же предупреждать старика, прежде чем рвануть на старт! — кричит он, ухмыляясь.
Та искра разгорелась до потрескивающего жара.
— Я думал, ты «не такой уж и старый», — кричит он в ответ.
— Ладно, так вот как ты хочешь, да? — Джеймс на мгновение останавливается, садится на доску, переводит дыхание, затем ухмыляется, откидывает голову назад и приглаживает волосы. Сидни крепко сжимает доску и отрывает взгляд от длинной загорелой шеи Джеймса, прежде чем внутренний сигнал тревоги зазвучит снова.
Джеймс лишь одаривает его ухмылкой.
— Постарайся не отставать, пацан, — бросает он через плечо, и в его голосе слышится вызов.
Прежде чем Сидни успевает придумать ответ, Джеймс взлетает, мощными гребками рассекая поверхность навстречу набегающей волне. Грудь вздымается, солнце вспыхивает на его плечах, грудь поднимается и опускается в ритме дыхания. Разворачивает доску и готовится к спуску вниз по гребню волны.
Сидни обеими руками вцепляется в бортики своей доски и прерывисто вздыхает в предвкушении. Волосы у него на затылке встают дыбом от безмолвной дрожи, когда он, затаив дыхание, смотрит, как Джеймс Кэмпбелл ловит мощную волну.
Он не может отвести взгляд. Он бы не отвернулся, даже если бы кто-то протянул ему миллион долларов.
Джеймс мчится вдоль водной стены, за ним взметается шлейф брызг. Набирает скорость с помощью работы ног. Наклоняется, чтобы ухватиться за борт доски, выбрасывает другую руку для равновесия, а затем взмывает в небо. Этот звук с глухим стуком отдается у Сидни в груди, где-то у основания горла. Джеймс уверенно приземляется в прыжке на гребень волны и плавно скользит к самому краю, резко сворачивая назад и белая пена кружится вокруг ног.
Когда Джеймс, наконец, грациозно падает на спину на мелководье, мягко оседая в песок, Сидни слышит, как из его горла вырывается тихий стон.
Джеймс с громким вздохом выныривает на поверхность, хватает доску, проводит рукой по волосам. Отдышавшись, плюхается на живот и гребет обратно к спокойной воде. Сидни, замерев, садится на доску и делает вид, что не считает, сколько гребков требуется Джеймсу, чтобы добраться до него.
— Ты собираешься весь день сидеть на своей ленивой заднице? — Джеймс фыркает и подплывая к нему вплотную. — Давай, мистер Лучший серфер. Покажи, на что ты способен.
Сидни закатывает глаза, чтобы выиграть время и прийти в себя, затем ложится на живот и начинает грести.
— Просто хотел, чтобы ты получил свои пять минут славы, прежде чем я поставлю тебя в неловкое положение, — говорит он своим обычным ровным голосом.
Джеймс разражается громким смехом и бормочет «невероятно».
Солнце палит ему в спину, теплое и сухое, накрывая, как теплое одеяло. Горизонт ровный, как сверкающий разрез, как будто небо рассекли острым ножом. Соленый воздух окутывает его мягким коконом тишины.
И вдруг, ни с того ни с сего, он слышит голос своей мамы в своей голове.
— «И сказал Бог: «Да будет твердь небесная», — что означает «разрежь их пополам», Сидни, — «посреди воды, и да отделяет воду от воды». Вот почему море и небо выглядят одинаково».
И он помнит, как спрашивает своим тонким детским голосом: «Ты видела океан? Так вот откуда ты знаешь, как он выглядит, да?»
Он слышит, как она, едва различимо, шепчет в ответ: «Нет, дорогой, но твой отец видел. Он мне все рассказал».
Сидни прекращает грести и ждет подходящей волны. Слишком остро чувствует взгляд Джеймса на своей спине, вероятно, следит за линиями татуировки. Он отключается от голосов в своей голове и смотрит на воду, выискивает глазами знаки приближающего вала, следит за течением, оценивает глубину и структуру океанского дна под собой.
Перед ним встают знакомые законы физики, уравнения, знакомые формулы и модели - все это парит над поверхностью воды.
«И тьма была над бездной. И Дух Божий носился над поверхностью вод».
Он задыхается от внезапной ясности ее голоса, хотя столько лет он слышал его лишь во сне. Это больно. Плотина, о существовании которой он даже не подозревал, внезапно трескается и ломается. Что-то вырывается наружу, потом льется изнутри, сквозь его кожу, прямо в океан. Он слышит, как ее цепочка с крестиком падает на пол. Слышит, как воображаемая Хелен Кэмпбелл говорит Джеймсу, что он может взять взбитые сливки. Слышит, как его собственная мама зовет его по имени, с размазанной помадой и блестящей от слез верхней губой.
— Дэнни?
Голос Джеймса выдергивает его из потока мыслей. Он резко оборачивается. Джеймс немного подплыл к нему навстречу. Его лоб в замешательстве нахмурен, он напряжен, как будто приближается к раненому животному, которое готово нанести удар в любой момент.
— Ты в порядке?
Щеки Сидни вспыхивают от смущения.
— Да, я... извини.
Джеймс поджимает губы, будто хочет спросить больше, но в итоге слабо улыбается.
— Перестань так усердно думать обо всем этом, Эйнштейн. — Он кивает головой в сторону далекой волны. — Давай вместе ее поймаем.
Сидни молча кивает и следует за ним. Он фокусирует взгляд на широкой и сильной спине Джеймса.
Его ноги и руки движутся с трудом, словно в меде. Сердце учащенно бьется в предвкушении, когда волна начинает нарастать и вздыматься за их спинами, поднимая хвосты досок, на расстоянии примерно десяти футов друг от друга. Он никогда раньше не катался на волне с кем-то, разве что его соперники пытались подрезать его на соревнованиях.
Порывистый ветер хлещет по лицу, груди, когда поднимается на волне, и позволяет телу взять контроль. Он следует за Джеймсом, наблюдая, как тот ловко встает на нос доски, свесив пальцы с доски. Сидни знает, что Джеймс нарочно выпендривается, пытается вытянуть его из мыслей, втянуть в игру, в дружеское соревнование. Но тело не слушается. Он парит в неподвижной позе над поверхностью волны и закрывает глаза. Чувствует, как капельки брызг, слетающие с доски Джеймса, падают ему на скулы, веки. Чувствует твердую, успокаивающую тяжесть вздымающейся стихии под ногами.
Когда секунду спустя он снова открывает глаза, то громко вздыхает. Джеймс Кэмпбелл улыбается на фоне потрясающих гор Лагуна-Бич и ясного, открытого неба. Впервые в своей жизни с тех пор, как он взял в свои маленькие ручки журнальную фотографию океана, он видит в волнах что-то помимо мышц тела, адреналина и физики.
Он широко раскрывает глаза, щурится от хлещущего в лицо ветра и видит необъятную, непостижимую красоту, открывшуюся только им двоим.
***
Они катаются еще час, чередую различные трюки. Это, пожалуй, меньше всего похоже на правильную технику, но, черт возьми, настоящее удовольствие. Джеймс Кэмпбелл двигается и дышит как совершенно другой человек, совершенно неузнаваемый по сравнению с маленьким, затравленным человечком на залитом лунным светом песке, или на верфи, или тяжело дышащим после трехчасовой тренировки, раздраженным и измученным. Синева его глаз теперь неотличима от синевы океана. Джеймс жестом указывает на берег передохнуть после особенно изнурительного заезда, и Сидни следует за ним, чувствуя приятную ломоту в ногах и руках. Он никак не может согнать с лица глупую улыбку. Это кажется неуместным и в то же время совершенно естественным. Прячет ее за своей ладонью. Как только они добираются до песка, Джеймс роется в сумке в поисках полотенца и быстро вытирается, затем натягивает футболку. Он запрокидывает голову и делает большие, медленные глотки воды из металлической фляги. Сидни с минуту смотрит на соленую воду, стекающую по адамову яблоку Джеймса. — Уверен, ты должен был вернуть ее, — говорит он с многозначительным видом. Джеймс опускает взгляд на флягу и пожимает плечами. — Оказывается, если через тебя проходят осколки металла, ты можешь оставить ее себе навсегда в качестве сувенира. Или, по крайней мере, ее никогда не попросят обратно. Сидни хочется обхватить лицо Джеймса ладонями и закричать ему, что это самое замечательное событие, которое когда-либо происходило на земле, что Джеймс Кэмпбелл вдруг смеется и отпускает шутку о своем пребывании во Вьетнаме. И что из всех чертовых миллиардов людей он решил поделиться этим с Сидни. Сидни подходит на шаг ближе, так что они оказываются лицом к лицу, и открывает рот, чтобы ответить, но кто-то его опережает. — Джимми, мать его, Кэмпбелл! Они оба отпрыгивают друг от друга и поворачиваются на звук голоса, и желудок Сидни словно наливается свинцом до самых кончиков пальцев ног. Тот коп. Он оглядывается на Джеймса, надеясь увидеть на его лице такое же разочарование из-за того, что их чудесное времяпрепровождение наедине было прервано незваным гостем, но лицо Джеймса расплывается в ослепительной улыбке, головокружительной и излучающей тепло. Идеальная картина приятного удивления. Сидни чувствует тошноту. Роб подбегает к Джеймсу и обнимает его за шею. — Так и думал! Это твоя машина там, наверху, старина, — говорит он. — Ты уже целую вечность меня игнорируешь! Джеймс кладет твердую руку на плечо Роба и удерживает ее там чуть дольше, чем, по мнению Сидни, необходимо. Сидни не видит ничего, кроме кончиков пальцев Джеймса, скользящие по коже чуть выше выреза футболки Роба. — Да ладно тебе, — смеется он. — Я был занят! Этот безумец обучал меня всяким трюкам, — он ухмыляется и бросает быстрый взгляд в сторону Сидни. Роб тоже смотрит на него и замирает. Он покачивается на пятках и издает протяжный свист. — Черт возьми, Джимми, в конце концов, ты, выходит, не шутил. Роб, слегка приоткрыв рот, протягивает руку Сидни. — Я Роб. Роб Депол. Друг Джимми, — добавляет он. Прошел всего день, а «Джимми» уже кажется ему чужим. Сидни неохотно берет Роба за руку и слегка пожимает ее. — Я знаю. И не добавляет ни слова. С каждой проходящей невыносимо неловкой секундой он понимает, что за последние несколько дней слишком привык к компании Джеймса Кэмпбелла. И только вдвоем. Неоспоримые факты быстро складываются в его голове: что завтра утром он уезжает; и только что завершил свой последний в жизни заезд с Джеймсом; теперь Джеймса зовет обратно его «реальная жизнь»; что Джеймс улыбается Робу той же самой загадочной улыбкой, которую еще вчера Сидни считал предназначалась только ему. Какой же он наивный идиот. Он сжимает губы в тонкую линию и пытается выглядеть одновременно устрашающим и незаметным. Роб отдергивает руку, бормоча себе под нос «ладно, тогда ладно», и Джеймс бросает на него взгляд, который Сидни отказывается встречать открыто. Он не может вынести того, что увидит. И что это значит. Он пропускает мимо ушей следующую часть разговора, с пронзительной болью отмечая, что Роб и Джеймс постепенно отходят от него маленькими шажками по песку, быстро обмениваясь словами и легкими смешками. Он начинает планировать свой тихий побег, прокручивая в голове варианты, как вернуться в свой мотель теперь, когда он знает, что Джеймс его не подвезет. И тут сверху, с обрыва, доносится хор голосов. — Смотрите-ка, кто еще жив! — Джимми, ты мудак, из-за тебя Роб всю неделю плакал, как гребаный младенец. Ты бросил нас нянчиться с ним! Сидни с трудом подавляет новый приступ тошноты. К ним спускается еще четверо парней. Они толкаются, смеются. Вспугивают стаю чаек. Он замечает, как напрягается тело Джеймса при их приближении, и его глупый мозг мгновенно подсказывает ему причину — теперь все знают, что Джеймс добровольно проводил время с Дэнни Муром. Он, вероятно, боится, что они подумают, что он просто слабак, или поклонник, или парень, который думает, что он слишком хорош для них всех теперь, когда стал профессионалом. Вероятно, боится, что они пожалеют его за то, что у него не хватило смелости посмотреть Дэнни Муру в глаза и сказать: «Спасибо, но нет». Но не имеет значения, в чем причина. Конечный результат один: Джеймс быстро смотрит на Сидни с проблеском страха в глазах, замаскированным явным смущением на щеках. Сидни отвлекается от своих мыслей, когда кто-то сильно хлопает его по плечу. — Значит, это правда. Наш малыш Джимми променял нас на самого Дэнни Мура, — говорит один, едва скрывая смешок. — О, отлично, и мы даже можем увидеть тебя без очков! — подхватывает другой. Сердце Сидни замирает в груди. Он уже слышал все это раньше. И это могло бы вызвать легкое раздражение и скуку, если бы Джеймс не смотрел на него с этим чертовым непроницаемым выражением, прищуренными и настороженными глазами, стоя ближе к Робу, чем нужно. Сидни выпрямляется. Чувствует на себе взгляд Джеймса, словно луч лазера, от которого волосы у него на затылке встают дыбом, а по бокам стекают капли пота. Он отчаянно жалеет, что не взял очки или хотя бы футболку. А так он чувствует себя полностью обнаженным, кожа содрана и видны его внутренние органы, как бы он ни расправлял плечи. — Да, мы тренировались вместе. Для «Billabong», — говорит он ровным голосом. Неловкое молчание, последовавшее за его заявлением, повисло, как глыба льда, прямо посреди пляжа. Очевидно, это объяснение было слишком банальным, чтобы над ним смеяться. Некоторое время все переминаются с ноги на ногу, прежде чем Роб прочищает горло и вступает в разговор. — Давай, Джимми, ты должен немного с нами покататься, — говорит он, обнимая Джеймса за плечи. Сидни хочется закашляться. Громко. — Да, приятель, мы как раз шли позавтракать в «Нормс», когда увидели твой универсал на обочине, — добавляет третий парень, который до этого молчал. — Хотя бы поплавай с нами. Эти неудачники становятся раздражительными на жаре, — говорит Роб, в шутку бросая ледяной взгляд на группу других парней. Сидни ощущает, как легкий дух их товарищества, пролетает мимо него, слишком быстро, чтобы ухватиться. Он делает шаг назад и натягивает футболку. Парни срывают футболки и раздеваться до нижнего белья. Он не упускает из виду настороженные взгляды двух из них. Молчаливые вызовы. Провоцируют его на что-нибудь гейское. Как будто он готов наброситься на любого мужчину, который дышит, стоит лишь увидеть дюйм обнаженной кожи. Это было бы забавно и по-детски, он почти закатил глаза, но Джеймс Кэмпбелл тоже заметил эти взгляды, и хмурится. Сидни наклоняется и хватает свои солнцезащитные очки и футболку, избегая их взглядов. Медленно уходит, пока вся компания трусцой спускаются к воде. За последние тридцать секунд он придумал отличный план — просто притвориться, что собирается прогуляться по пляжу, а затем вернуться, забрать остальные свои вещи и уйти, когда все будут в воде. Просто взять доску и уйти кажется ему слишком жалким. Второй раз за день он вздрагивает, почувствовав прикосновение чьей-то руки к своему плечу. На этот раз нежное и мягкое. — Ты не пойдешь? — Спрашивает Джеймс. Сидни замечает, что тот еще не снял футболку. Сидни издает короткий и резкий смешок, натягивает авиаторы на глаза. — Очевидно, нет. Джеймс открывает рот, как будто собирается что-то сказать, но через мгновение закрывает его. Что-то быстро пробегает по его лицу, слишком быстро, чтобы Сидни успел уловить. Смущение? Раздражение? Боль? Когда Джеймс делает шаг назад, Сидни заставляет себя не тянуться к нему. Воздух между ними становится слишком пустым и холодным. — Поплаваю с ними недолго, — наконец говорит Джеймс ровным голосом. — Роб прав, я действительно не видел его всю неделю. Сидни кивает, когда Джеймс начинает уходить, жалея, что у его шорт нет карманов, в которые он мог бы засунуть руки. Джеймс делает паузу и говорит через плечо: — Ты же знаешь, я все равно отвезу тебя обратно, да? Это даже хуже, чем если бы Джеймс просто бросил его на произвол судьбы. Это кажется слишком по-доброму, как будто Сидни - ребенок, родители которого забыли забрать его с танцев в средней школе, и чей-то отец из жалости предлагает подвезти его домой. Однако он знает, что спорить с Джеймсом об этом сейчас не получится, поэтому быстро кивает и отворачивается, прежде чем Джеймс успевает продолжить, и как можно быстрее уходит в противоположном направлении. Он понимает, что больше никогда не увидит Джеймса Кэмпбелла таким, как сейчас. Что все кончено.***
Сидни бесцельно бредет по пляжу четверть мили, пока мягкий песчаный берег не переходит в каменистые отмели, поросших кораллами и морскими звездами, которые нежно омывает прибывающая волна. Здесь на удивление пусто для этого времени суток — ни маленьких детей с ведрами и лопатами, бегающих ловить песчаных крабов, ни обезумевших родителей, которые гоняются за ними, боясь, что они упадут. Он устраивается на плоском участке скалы и приседает на корточки. Подождет, пока группа, которую он едва различает на берегу, отвлечется настолько, что он сможет незаметно прокрасться, забрать доску и сумку. Не встретившись ни с жалостью, ни с упреками. Усталость, накопившаяся за день, оседает на его теле, как вязкая тина. Разговор с Джеймсом в машине, который, как ему кажется, был уже много лет назад, неожиданные воспоминания о голосе его собственной мамы, то освобождающее чувство, когда он катался с Джеймсом на волнах, — все это выжало досуха. Черт возьми, каждый день из последних четырех выжимал у него все соки, снова и снова, пока от него не осталась одна пустота под пристальным голубым взглядом Джеймса Кэмпбелла. Но этот пристальный голубой взгляд больше не будет направлен на него, по крайней мере, после сегодняшнего дня. Сидни летит домой, и тяжесть этого возвращения ложится на его плечи. Джеймс коснулся кончиками пальцев обнаженной кожи копа у воротника футболки. Поэтому Сидни заставляет свой разум погрузиться в блаженную тишину, пока он ждет, глядя на море и слушая мягкое шипение и потрескивание пены, забиваясь в расщелины между камнями и затем отступает. Это ошибка. Не проходит и двух минут, как он слышит приближающиеся шаги по песку. Он неохотно поворачивает голову, ожидая увидеть нетерпеливого, шумного ребенка с мамой, но это Джеймс аккуратно идет по камням. Он двигается осторожно, как будто Сидни может вскочить и убежать, если он подойдет слишком быстро. Сидни едва не стонет от собственной глупости. Он должен был просто взять и уйти, когда у него был шанс, а не ждать, как подсадная утка, чтобы Джеймс мог сказать ему в лицо то, что Сидни уже знает каждой клеточкой своего тела: что он ценит помощь, и что все это было очень весело, но он действительно теперь должен вернуться к своей настоящей жизни. Это ужасно неловко - тусоваться с друзьями, пока Дэнни Мур ждет, когда его подвезут домой с пляжа. Он поворачивается спиной к океану и закрывает глаза, уже представляя, как губы Джеймса будут произносить слова. — Думал, ты ушел, — на самом деле говорит Джеймс. Сидни взмахивает рукой в сторону себя, что означает «все еще здесь». — Ты правда думаешь, что я оставлю свою доску? Он слышит, как Джеймс вздыхает. — Ну да, пожалуй, нет. Джеймс приближается, но не садится. Тепло его тела ощущается даже через ткань. Сидни вздыхает про себя и встает. У него возникает внезапное, ослепляющее желание увидеть истинный цвет глаз Джеймса в последний раз, и он медленно снимает солнцезащитные очки и вешает их на ворот футболки. Джеймс в удивлении поднимает брови. — Роб давно хотел с тобой познакомиться. — Да, ну что ж, теперь он познакомился. Джеймс сжал губы. — Ты знаешь, что я имею в виду. Он действительно хотел поговорить с тобой. Сидни закатывает глаза. — Нет, он не хотел. Он просто хотел потом рассказывать всем, что познакомился со мной. Классная история, которой можно будет поделиться на следующей вечеринке в баре после соревнований. Поможет затащить кого-нибудь в постель. Джеймс открывает рот и отступает на шаг. — Прости, я пропустил тот момент, когда мы решили, что ты можешь снова стать мудаком. — Пропустил? Полагаю это произошло, когда ты позвал своих дружков поглазеть на Дэнни Мура, — усмехается он. — Насколько я слышал, это редкое зрелище вне соревнований. — О, перестань. Ты слышал, что они сказали, это было совпадение. — Ты в это веришь? — Ну, я живой человек, так что да. — Понимаю. А то, как ты засиял, как влюбленная школьница, когда появился Роб, это тоже совпадение? Он не хотел этого говорить. Он правда не хотел. Но теперь, когда слова вырвались из него, грудь Сидни буквально разрывает от злости. Все, что он держал в себе, наблюдая как пальцы Джеймс касаются обнаженной кожи Роба, теперь вырывает наружу. Джеймс замирает как вкопанный. — Прости, что? — Ты правильно меня понял. У тебя на лице все написано. Глаза Джеймса сверкают. — На что, черт возьми, ты намекаешь? Сидни наклоняет голову и прищуривается — безмолвный ответ. Он говорит себе, что ему приятно, когда Джеймс отшатывается, как будто он его ударил. — Богом клянусь, Мур, следи за своим языком. Черт возьми, следи за собой. Ты даже не представляешь… Сидни хочется закричать. — Я не представляю? Не так уж сложно представить, как ты заправляешь ему волосы за ухо и шепчешь на ухо всякие милые пустяки. Джеймс резко придвигается к нему, словно собирается его толкнуть, но в последнюю секунду одергивает себя, резко выдыхая через нос. Сидни отчаянно жалеет, что тот отступил. — Господи, — выдыхает Джеймс, — это действительно чертовски смело для человека, которого застукали в гребаном туалете, когда он засовывал язык в глотку шлюхи. Глаза Сидни расширяются от удивления, затем он хохочет. — Серьезно? Эту историю рассказывают теперь? Проходит мгновение, и выражение лица Джеймса почти незаметно смягчается, в его разъяренном взгляде появляется замешательство. — Ты хочешь сказать, что это неправда? Сидни снова смеется, быстро и резко, затем разводит руки в стороны. Он не может вспомнить, когда именно кто-то из них начал кричать. — Конечно, это неправда! — кричит он. — Ты что, думаешь, я, черт возьми, хочу умереть? — Ты можешь врать! Судя по тому, как ты все время ходишь с высоко задранным носом, насмехаешься над всеми остальными… Будто ты лучше, чем мы все! — О, отличный ответ. По-настоящему круто, Джеймс. Не могу поверить, что никогда не слышал этого раньше. — Пошел ты! Что, черт возьми, ты знаешь обо мне? Обо этом? — Я знаю, что тебе, похоже, чертовски хотелось поделиться всеми своими маленькими секретами со своим драгоценным «другом» в ту ночь в баре, — огрызается Сидни, стискивая зубы, чтобы не чувствовать себя капризным старшеклассником. Джеймс втягивает воздух и хватает себя за челку. — Поделиться всеми мои... Господи, Дэнни, я собирался рассказать ему о том, как в меня стреляли в гребаном Вьетнаме. Как много для меня значила победа в тот день. Что он был там со мной. Ты думаешь, я хочу умереть? — Значит, ты этого не отрицаешь, — немедленно парирует Сидни. Джеймс снова замирает, каждый дюйм его кожи почти дымится от жара. У Сидни возникает ошеломляющее ощущение, что Джеймс готов столкнуть его на камни и песок, и при этой мысли по спине пробегает ужасающий трепет, который почти заглушает отчаяние где-то в глубине его души. Из воздуха между ними словно высасывают кислород, пока они смотрят друг на друга сверху вниз. Они оба вспоминают душевые. Наконец Джеймс делает шаг вперед и понижает голос, тыча пальцем прямо в грудь Сидни. — Слушай, все это дерьмо, которое, как ты думаешь, ты знаешь обо мне, все это дерьмо, которое ты пытаешься выудить из меня обманом … С кем, черт возьми, ты разговаривал, а? Откуда, черт возьми, ты так много знаешь о моей жизни с самого первого гребаного дня. — С кем я... с кем я разговаривал? — Клянусь Богом, это была Лори? Сидни поднимает глаза к небу и чувствует, как в груди у него сжимается от разочарования. — Лори? Я даже не знаю, кто такая Лори, черт возьми! Я ни с кем не разговаривал. Мне не нужно было никого спрашивать. — Тогда как? — Я просто посмотрел на тебя и понял все, вот как! Джеймс качает головой. — Ты ничего обо мне не знаешь, пацан. Ни хрена не знаешь. На лице Сидни отражается недоверие. — Совсем ничего? Что, черт возьми, случилось с «я никогда ни с кем не говорил о войне, Сидни» или «послушай, Сидни, позволь мне рассказать тебе как я встал на доску»? Джеймс теребит руками волосы и хмурится, затем бормочет: — Кто… что… кто, черт возьми, такой Сидни? Сидни замирает. Он даже не заметил, как произнес свое имя. Паника захлестывает. Воздух становится слишком ярким, слишком плотным. Он отчаянно надеется, что он не молчал долго, и, когда он, наконец, говорит, в его голосе слышится разочарование. — Послушай, дело не в этом. Просто, какого черта ты так боишься? Ты так боишься, что я загляну в твою маленькую головку и узнаю тебя по-настоящему? И раз уж на то пошло, что, черт возьми, мешает тебе бросить твою дерьмовую работу, которую ты так ненавидишь, или твою дерьмовую квартиру? Почему ты не двигаешься дальше? — О, любишь поучить других! Почему ты так боишься говорить по-настоящему? Ответь мне на это, мистер Солнцезащитные очки. — Это удар ниже пояса, Джеймс, даже для тебя, — огрызается Сидни в ответ. Он не может дышать, грудь вздымается из-за напряженных мышц. — Ты знаешь, Дэнни, что такое удар ниже пояса? — спрашивает Джеймс. В уголках его голубых глаз вспыхивает опасный огонь. — Говорить ветерану, которому пуля прошла через грудь, что ему нечего бояться, что он должен просто двигаться дальше. Сидни начинает уходить еще до того, как решает. Оставляя Джеймса Кэмпбелла так далеко позади, как только может. Он оборачивается через плечо и издает прощальный рев. — Тогда извини, что отнял у тебя столько драгоценного второго шанса на жизнь! — О, сбегаешь? — Кричит Джеймс ему в спину. — Повернись ко мне лицом, как чертов мужчина, которым ты все время притворяешься! Сидни резко разворачивается, расправляя плечи. Яростный, пристыженный и абсолютно панический ответ вертится у него на кончике языка, когда он делает глубокий вдох и замирает… все забыл. Джеймс продолжает кричать на него, что он трус, и чтобы не убегал. Он едва успевает заметить огромную волну за спиной Джеймса. Он едва успевает крикнуть: «Джеймс! Сзади!», — затем стена бурлящей воды обрушивается на Джеймса с оглушительным шлепком, швыряет его вниз и его голова с сухим треском ударяется о камень. Мир бледнеет. Волна уносит обмякшее тело Джеймса в море, где он кувыркается и бьется в воде, как тряпичная кукла. Ноги Сидни онемели. Язык кажется слишком большим для его рта. Он бежит быстрее, чем когда-либо в своей жизни, врезаясь в пену и едва не поскальзываясь на гладком ложе из камней и кораллов. Он слышит, как кто-то кричит, и смутно осознает, что это он выкрикивает имя Джеймса. Кричит в пустоту. Вторая волна обрушивается на тело Джеймса, погребая его в облаке песка и пены, оставляя только икры, едва видимые на поверхности бурлящей воды. Сидни добегает до него как раз перед тем, как обрушивается третья волна и хватает за любую часть тела Джеймса, до которой может дотянуться. Он дергает его изо всех сил, сопротивляясь стремительному натиску прилива. Стиснув зубы и издавая дикий звук, он, наконец, вытаскивает свой мертвый груз из волн на каменистый берег. Он хватает его подмышки и переворачивает на спину. Мокрый песок покрывает неподвижное лицо Джеймса, прилипает к волосам. Из глубокой раны на лбу стекает струйка темно-красной крови, смешиваясь с соленой водой. Его глаза закрыты, а губы едва приоткрыты. Он не дышит. Сидни громко чертыхается. Горячая паника жалит глаза. Он не может сейчас запаниковать, не может растеряться. Он должен собраться. Он роется в своих воспоминаниях в поисках чего-нибудь. Одно воспоминание всплывает и бьет его по лицу. Ему семнадцать, он прячется за деревьями, пока спасатели проходят курс обучения, наблюдает, как они практикуются к искусственном дыхании, скучает, и мечтает лишь бы одном, чтобы те поскорее убрались с его пляжа. Руки действуют сами. Рвут мокрую майку Джеймса, оголяет грудь, покрытую песком и обломками водорослей. Он даже не знает, поможет ли это, не сделает ли хуже. Но грудь Джеймса остается неподвижной, а губы безжизненными. Сидни, черт возьми, не может смотреть, как Джеймс Кэмпбелл умирает на песке, зная, что последнее, что он видел, как Дэнни Мур убегает от него как трус, обвинив его в чудовищных вещах и сказал ему, что он не храбрый. Память вспыхивает, как неровная пленка. Сидни кладет дрожащие руки на грудь Джеймса и давит. Давит изо всех сил, пока ребра Джеймса не хрустят и не прогибаются под тяжестью его дрожащих ладоней. В голове у него звучит любимый гимн его мамы, звучащий в такт его ритму. «Будь моим видением, о Господь моего сердца … Ничто не имеет для меня значения, кроме того, что Тебя...» Он останавливается после пятнадцати (Сколько надо раз? Пятнадцать? Тридцать? Пять?) и, схватив Джеймса за челюсть, отводит его безжизненную голову назад. Он смахивает кровь с лица и вздрагивает, когда она, мокрая и липкая, прилипает к его ладони. Глубоко вздохнув, он берет Джеймса за подбородок и наклоняется к нему, прижимаясь сухими губами к покрытой песком и соленой водой коже. Губы Джеймса все еще теплые. Сидни набирает в легкие побольше воздуха и с усилием вдыхает его в рот Джеймса, слышит, как воздух с ревом проходит в легкие. Снова вдыхает. И еще раз. Волны обнимают их ноги, тянет тело обратно в океан. Сидни так крепко держит Джеймса за предплечье, что кажется, будто оно пронизывает его до костей. Сделав три вдоха, он внезапно слышит тихое бульканье в горле Джеймса. С бешено колотящим сердцем Сидни еще раз вдыхает Джеймсу воздух. Он молит Бога помочь. Он никогда так ни о чем не просил. Он настолько погружен в свои мысли, потерявшись в тумане ослепляющей паники, что не сразу замечает легкое изменение давления у себя под губами. Он чувствует едва уловимый толчок воздуха изо рта Джеймса, обратный поток воздуха. Сидни думает, что надо надавить на грудь, как вдруг губы Джеймса двигаются под его губами, мягко захватывая его нижнюю губу и влажно посасывая. Ровно на секунду Сидни замирает. Рот под ним двигается, еще больше захватывает его губу, и Джеймс выдыхает ровную струю воздуха через нос прямо на дрожащую верхнюю губу Сидни. Сидни распахивает глаза. Он чувствует, как его собственный рот начинает мягко касаться влажных губ Джеймса, ощущая на них привкус хрустящей соли, а затем испуганно втягивает воздух. Он отстраняется от лица Джеймса как раз в тот момент, когда Джеймс начинает кашлять и тяжело дышать. Онемевшими пальцами Сидни переворачивает его на бок и широко раскрытыми глазами наблюдает, как Джеймс откашливает морскую воду и жадно глотает воздух. — Слава Богу, — слышит он свой шепот. Он все еще чувствует теплое, влажное, призрачное прикосновение губ к своему рту. Как раз в тот момент, когда Сидни наклоняется, чтобы заглянуть Джеймсу в лицо (откинуть назад его волосы? прикоснуться к его щеке?), грубые руки внезапно хватают его за плечи, отбрасывая от Джеймса. — Что, черт возьми, ты с ним делаешь? Отвали от него! Сидни дико оглядывается и видит, что Роб и остальные парни бегут к ним по песку. Тот, кто добрался туда первым, поднимает Сидни на ноги за шиворот, практически плюясь от ярости. — Ты гребаный извращенец… пытаешься, черт побери, напасть на него! Он чуть не утонул, а ты пользуешься моментом! Сидни не успевает уклониться. Кулак мужчины врезается ему в щеку. Он падает на каменистый песок со вспышкой белого света. Он закрывает лицо руками, и стонет от боли. На мгновение ему кажется, что он снова в старшей школе. Он с трудом открывает глаза, все еще разминая ноющую челюсть, и поднимает взгляд от мокрого песка как раз вовремя, чтобы увидеть, как Роб убирает мокрые волосы с лица Джеймса. Тот что-то шепчет Джеймсу, нежно держа за руку. Джеймс открывает глаза и моргает, его грудь поднимается и опускается, когда он ровно дышит. Сидни вскакивает на ноги, когда один из парней пробегает мимо него к дороге, предположительно, найти будку вызова скорой помощи. Он стоит в стороне от маленькой группы на песке, задыхающийся и беспомощный, все еще держась за пульсирующее лицо, в то время как остальные мужчины стоят на коленях вокруг Джеймса среди пены прибоя. Он слышит, как голос Джеймса перекрывает шум, и ему хочется заплакать от этого звука. — Я в порядке, я в порядке, — говорит он тонким голосом. — Просто меня затянуло, вот и все, я в порядке. Он повторяет эти слова снова и снова; Сидни задается вопросом, действительно ли он в них верит. Осознает ли он, что лежал там, на мокром песке, под трясущимися руками Сидни, не дыша. Чувствует ли он, призрачное теплое касание их губ. Внезапно Сидни понимает, что больше не выдержит ни минуты. Чем дольше он будет стоять и смотреть на Джеймса Кэмпбелла, безвольно лежащего на песке, тем сильнее будет желание никогда-никогда не садится в самолет до дома. Никогда не уедет. Он отводит взгляд, в последний раз убедившись, что Джеймс на самом деле дышит, а затем уходит. Идет обратно по песку к своей доске. Он яростно вытирает слезу, которая скатывается по щеке, а на ладони у него остается засохшая кровь Джеймса, холодная и густая. Другой рукой он все еще сжимает растущий синяк под глазом. Он слышит шаги по песку, преследующие его, и поворачивается, напрягаясь всем телом, готовясь ко второму раунду боя. Вместо этого он видит, что к нему бежит другой друг, тихий, что всегда держался особняком. —Эй, приятель, не уходи! — кричит он, тяжело дыша на бегу. Сидни стоит неподвижно и ждет, пока он догонит его, хотя ему отчаянно хочется развернуться и убежать как можно дальше в другом направлении. — Прости за Кипа, приятель, он просто испугался, — говорит друг. Сидни фыркает и для пробы сгибает челюсть, затем морщится от нового приступа боли. — Знаю, ты только что сделал ему искусственное дыхание, — добавляет он. — Да, но ты мог бы поделиться этим со своим другом еще до того, как он въехал мне по лицу, — огрызается Сидни. Он поворачивается и снова уходит прочь, ноги немеют и наливаются тяжестью в песке. — Он спрашивает о тебе! — кричит ему вслед друг. — Джимми зовет тебя! Грудь Сидни сжимается, и из горла вырывается тихий стон. Он облизывает губы, все еще ощущая призрачное прикосновение губ Джеймса. Он не отвечает. Он возвращается к своим вещам и зажимает доску все еще трясущейся рукой, стараясь не смотреть на доску Джеймса, скромно лежащую рядом на теплом песке. Затем направляется к трассе. Пора возвращаться в Хермосу, Скорее всего, автостопом. Он ни разу не позволил себе оглянуться на берег.
