10
4 ноября 2025 г., 12:06
Любовь так и не случилась.
Все не задалось с самого начала. Без шансов. Именно на букве «д» в имени Джеймса в ручке закончились чернила. Он склонился над столом, и ставил подпись на анкете о призыве. Та букву «д», которую он так и не закончил.
Выйдя из универсала, Джеймс шагал по уже раскаленному асфальту аэропорту Лос-Анджелеса в четыре утра. Рыдания тети Кэт эхом разносились по пустой посадочной полосе, а дядя Рон хлопнул его по спине один раз, но достаточно сильно. Остался синяк.
Без шансов, когда приземлился на грязном тренировочном поле рядом с базовым лагерем неподалеку от душного Сайгона, и услышал крик: «Беги, матрос, я сказал, натягивай свою задницу и беги, мать твою, или вьетконговцы отрежут тебе яйца!» И без шансов, когда лейтенант толкнул его с вышки в леденящий хлорированный бассейн, и он подумал, что умрет от страха еще до того, как его спина коснется воды.
«Вы должны знать, каково это - упасть с борта корабля и не обмочиться», — говорили они.
Они также говорили: «Держи это оружие так, как будто ты держал его всю свою жизнь, и не стреляй, блядь, ни во что, на чем есть эти чертовы звезды и полосы, и если корабль пойдет ко дну от проклятой торпеды, а эти сукины дети захватят тебя в плен, ты ни слова, блядь, не скажешь о наших разведданных. Неважно, что они с тобой сделают, ты, блядь, слышишь меня, матрос?»
«Сэр, да, сэр!» — без всякой души в словах.
«Сэр, да, сэр!» — затем забрался на заднее сиденье камуфляжного джипа у скрытого причала ВМФ, достал колоды карт, контрабандные сигареты и маленькие фотографии обнаженных девушек в стиле пин-ап в ажурных колготках и матросских фуражках.
«Сэр, да, сэр!» — когда Джеймса сняли с вахты на палубе с полуночи до пяти утра, и затем: «Ты, матрос, мать твою, вычисти это жирное пятно на воротнике своей униформы. И если в следующий раз, когда я увижу твою морду, пятно будет на месте, ты будешь драить палубы, жалея, что тебя не взяли в плен». Он спустился к своему крошечному гамаку и достал лист линованной бумаги и ручку, чтобы впервые написать тете Кэт и дяде Рону. «Все в порядке», «Еда на корабле вкусная, но не такая вкусная, как ваша запеканка из тунца», «На прошлой неделе я видел, как обезьяна лазила по деревьям на берегу».
В итоге залитое слезами письмо Хелен Кэмпбелл. Написал ей, что жалеет, что не продолжил учебу в колледже, а пошел в армию. Хотел воспользоваться шансом. Но теперь, возможно, никогда не вернется домой.
(«У тебя гораздо больше шансов попасть на флот», — говорили они. — «Парню твоего возраста лучше записаться на флот, чем ждать, когда призовут и бросят посреди джунглей лицом к лицу со стволом вьетконговца».)
Написал ей, что это первый год, когда он не сможет выпить половину клубничного молочного коктейля в одиночестве на ее день рождения после той ночи, когда она не вернулась домой. И первый год, когда он не съест весь взбитый крем. Признался ей, что не хочет умирать.
Написано, но не подписано. Письмо было выброшено в океан перед свистком на первую вахту. Быстро съедено рыбой.
***
Кит Хартман знал, что мать Джеймса Кэмпбелла звали Хелен. Он узнал это глубокой ночью, стоя плечом к плечу на палубе правого борта и глядя на безжизненное, зеркальное море, потирая шеи под накрахмаленными воротничками униформы и прикрыв глаза, прислушиваясь к ровному покачиванию корабля. Любовь Кита Хартмана началась с того момента, когда он подписал свое имя на хрустящем белом листе бумаги, и чернила плавно растеклись по всей букве «К». У него были зеленые глаза, как трава на бейсбольном поле, и волосы, которые он стриг по-военному с самого рождения, а весь коридор в доме его матери в Алабаме был увешан военно-морскими медалями, начиная с 1805 года. Ровные сверкающие белые зубы, которые могли бы служить маяком в туманные, черные ночи в океане. Каждый вторник вечером он писал письма домой своей девушке Лиле Мэй, которая ждала его и молилась за него на ферме в Алабаме. В столовой он сказал другим морякам, что у нее такие красивые сиськи, каких те никогда не видели. В темноте ночи, стоя плечом к плечу на палубе по правому борту, он признался Джеймсу, что на самом деле она держит юбку на месте и пуговицы на блузке застегнутыми, пока у нее на пальце не появится обручальное кольцо. В его глазах таилась опасность, а между пальцами ног - предвкушение приключений. Он вспыхнул, как фейерверк, стояя по стойке «смирно» рядом с Джеймсом, когда они оба узнали, что их выбрали для той Миссии. «Сэр, да, сэр!», — Джеймс следовал за Китом Хартманом, как хвост за кометой, пока они снаряжались темно-зелеными и ржавеющими припасами, не хватало воды и было слишком много патронов. Конечно, патронов было слишком много. Предполагалось, что это будет легко. Доставить припасы. Передать кое-какие сведения. Навестить армейских товарищей, измученных марш-броском через джунгли. Туда и обратно за пять часов. Вернуться на борт с тем же количеством патронов, с которым ушли. Но на побережье было слишком тихо. Они сидели на корточках в бесшумной камуфляжной лодке с заряженным оружием и осматривали безжизненный берег. Было слишком, слишком тихо. На том участке пляжа, где армейцы должны были подать сигнал, было слишком, слишком пусто. Даже слишком тихо. Они причалили в абсолютной тишине и с колотящимися сердцами и трясущимися руками поползли по заросшему джунглями берегу. Отдавали приказы шепотом. Чертыхались шепотом. Камуфляжные кители один за другим исчезали в густых зарослях джунглей. Влажные зеленые листья мягко тянули за оружие. Джунгли затягивали сапоги, напоминая им всем, что они были далеко-далеко от моря. Кит выглядел так, словно хотел взлететь. Первые выстрелы были похожи на легкие дуновения ветра. Легкими по сравнению с тяжелым, влажным солнцем над головой, которое стекало по их спинам. И тут мир взорвался. Воцарился хаос. Раздался оглушительный грохот, и в пустоту полетели приказы, отдаваемые то матросам, то гудящим старым радиоприемникам. Пот заливал испуганные юные глаза, а Джеймс следовал за Китом Хартманом, который бежал впереди, и бежал, бежал, бежал. И тогда начался дождь. Не было времени на «сэр, да, сэр!», когда поступил приказ: «Пригнитесь, ложитесь, найдите какое-нибудь чертово укрытие, удерживать свою гребаную позицию и палить во все, что движется, я сказал: стреляйте, черт возьми!» Джеймс, дрожа, лежал на спине по другую сторону земляного вала и чувствовал, как земля сотрясается под ним от пуль, огня и бомб. Горячая вода, от которой шел пар, лилась ему на лицо, в глаза. Комья грязи рикошетом отскакивали от его металлического шлема, а над ним сыпался адский огонь, вгрызаясь в землю и вознося огненные столбы в дымное небо. У него не было времени спрашивать приказы. Не было времени бояться. Джеймс отстреливался плечом к плечу с Китом, чувствовал отдачу оружия Кита. Они выпускали раскаленный металл в стену густого удушливого дыма. Враг появился из адского пламени. Не было времени на «сэр, да, сэр!», когда, наконец, поступил приказ «Убирайтесь оттуда, я, черт возьми, сказал: «Убирайтесь!» И Кит Хартман схватил Джеймса за воротник, поставил на ноги, и они побежали, бежали, бежали. Джеймс не знал, бежали ли они к морю или прочь от него. Пули, как огонь, свистели мимо потного, дрожащего лица. Глаза щипало от дыма. Листья джунглей и лианы обвивались вокруг ног и лодыжек и тянули моряков вниз, к колышущимся горячим ладоням земли. Напоминая им, что они не на корабле, который может уплыть за горизонт. («На флоте у тебя гораздо больше шансов», — говорили они). Джеймс обернулся и увидел, как стена ревущего огня обрушилась на Роя и Лоуренса. Их тела исчезли, поглощенные трескучим алым дымом. Не было времени остановиться и осознать звук сквозь треск разрывающихся бомб, или выкрикиваемых приказов, или треск пальм, изрешеченных пулями, или шум дождя, падающего на мягкую, дымящуюся землю. Звук последних криков Роя и Лоуренса. Кит бежал, бежал и бежал прочь от всего этого. И Джеймс бежал за ним. Они бежали часами, днями, годами. Они бежали одиннадцать минут. А потом Кит Хартман споткнулся и упал ничком, а Джеймс опустил взгляд, и увидел, что тот споткнулся о грязное, дымящееся тело Джека, у которого осталось три конечности вместо четырех. И Кит взвалил Джека себе на плечи и закричал Джеймсу: «Беги вперед и спасайся, Джимми, ради бога, спасайся, черт возьми, беги!» И Джеймс побежал. Он бежал еще восемь минут. Еще восемь лет. Джунгли редели, и он мог сказать, что вот-вот достигнет безопасного, тихого берега, и его легкие горели от кислоты, а ноги - от прилива адреналина. Именно в этот момент враг выскочил перед ним из рычащих зеленых теней, держа в руках черный пистолет. И Джеймс издал вопль, вырвавшийся из самой глубины его груди, не думая, он поднял оружие и выстрелил. Не успел даже проверить, есть ли на форме звездно-полосатый знак. Он присел на корточки и пополз на четвереньках проверить. Увидел лицо ребенка, глядящего в небо, один глаз которого был прикрыт длинными черными волосами. Он был еще недостаточно взрослым, чтобы получить водительские права. Никаких звезд, никаких полос. Джеймс вскочил на колени и побежал к берегу, в глазах у него потемнело, только крошечная полоска океана проглядывала сквозь пальмы. Онемевшие ноги несли его через последние заросли джунглей. А кристально-голубая вода перед ним мягко плескалась о мягкий белый песок. Тишина ударила, как пощечина. Он поднял глаза к небу, его лицо было покрыто грязью, потом и кровью, увидел вдалеке спасательный вертолет, который летел к нему, зависнув над спокойным морем. Он выбежал по колено в океан и размахивал руками, как сумасшедший, наблюдая, как качающаяся лестница раскачивается на ветру, а дождь прекратился, как будто закрыли кран. Он в последний раз оглянулся на бушующий хаос джунглей, молясь, чтобы Кит Хартман вырвался живым из дыма и огня, и именно в этот момент его грудная клетка прямо под левым плечом взорвалась болью.***
Обо всем Джеймс узнал позже, когда лежал на больничной койке неподалеку от базового лагеря под накрахмаленными белыми простынями, отогнутыми по углам. Как Кит Хартман в конце концов выбежал из джунглей, его рвало от усталости, потому что он нес труп Джека на спине. Как он увидел тело Джеймса, лицом вверх на мелководье, все глубже погружающееся в красную воду, всплывающее и опускающееся в кровавой пене. В конце концов, Кит получил медаль за все это. За то, что вытащил тело Джека для похорон и вдохнул жизнь обратно в легкие Джеймса Кэмпбелла. Он навестил Джеймса в больнице, держа его за тонкую руку в неловкой тишине, и Джеймс зажал рот, лишь бы не спросить Кита, какого черта тот просто не оставит его покоиться с миром на пляже. Было трудно разговаривать, если они не стояли плечом к плечу на палубе по правому борту. Перед уходом Кит сунул ему в руку гильзу от пули, и ни один из них не попрощался. После этого Кита Хартмана повысили в должности. Его отправили в военное ведомство с удобным кожаным креслом. И Джеймс больше никогда его не видел. Позже, когда Джеймс попытался подумать об этом — о том, что произошло после того, как у него взорвалась грудная клетка прямо под левым плечом, — он смог вспомнить только две вещи, но они были кристально ясными. Что кто-то где-то на маленьком нетронутом пляже в слезах звал свою маму, и что последняя осознанная мысль была о взбитых сливках на пирсе.***
«Отправляйся на Чайна-Бич, Джимми. Подними себе настроение», — говорили они. Итак, Джеймс выбрался из-под накрахмаленных белых простыней, схватился за ноющее плечо и сел в один из джипов, шедший на юг, в сторону Дананга. Пляж был похож на хаос. Холмистая полоса белого песка, покрытая камуфляжем и военной формой. Деревянная вышка спасателей, выкрашенная в яркие граффити. Шеренга обнаженных по пояс парней вдоль берега. Они смотрели как двое мужчин катаются на волнах. Наблюдали за двумя мужчинами на волнах. Кататься на волнах посреди хаоса. Кататься на волнах на другом конце света. Джеймс сделал глубокий вдох и, потеряв дар речи, уставился на толпу. Он чувствовал себя так, словно только что попал в машину времени с крутым поворотом — обреченный вечно стоять, застыв, как статуя, и смотреть на сцену из своей прошлой жизни в Лос-Анджелесе. Он стоял, разинув рот, пока кто-то не подошел и не протянул ему чуть теплое пиво, а другой рассмеялся и сказал: «Расслабься, приятель, ты теперь в раю», а еще один протянул ему доску. Доска была собрана вручную, из лишних армейских материалов, выстругана, покрыта дешевым воском. На брюхе нарисован большой белый знак мира. «Как вы узнали, что я умею кататься?» — Джеймс спросил. «Потому что каждый, кто вот так смотрит на волны, знает, как кататься на доске», — сказали они. Они посоветовали ему перевести дух. Прокатиться пару раз и получить удовольствие. Итак, Джеймс Кэмпбелл разделся до спортивных штанов и майки, сбросил старые ботинки на горячий песок и медленно вошел в бушующие волны. Переступая с ноги на ногу, он погружался в мягкую, прохладную глубину. Впервые за целую вечность без оружия и патронов. Прикоснулся к тем же молекулам воды, к тому же огромному, дышащему океану, что ласкало его детство у трейлера на Лонг-Бич. Грести из-за раненого плеча было больно, а спину свело судорогой, когда он подтягивался одной рукой. Вода была слишком ровной, а во рту пересохло. Он хотел повернуть назад. Покончить со всем этим до того, как он опозорится или разойдутся швы. Но тут накатила небольшая волна, и он поплыл ей навстречу, и не успел Джеймс опомниться, как уже стоял на доске на дрожащих ногах, чувствуя, как ветер и брызги бьют его в лицо в давно забытом поцелуе. Он катался на волнах. Он катался на волнах. Он почувствовал, как улыбка прорвалась наружу, и слеза скатилась по лицу, смешавшись с солеными брызгами. Он держался на той волне до тех пор, пока она не превратилась в легкий шепот пены на мелководье, и улыбка не сходила с его лица, даже когда он откинулся назад и позволил океану окончательно поглотить его. Улыбка еще теплилась в уголках губ, когда он тащил доску обратно к песчаному берегу, и протянув ее солдатам, лениво развалившихся на пляже, тихо произнес: «Спасибо». Они посмотрели ему в глаза и кивнули. Они поняли. Он сморгнул соленую воду и сделал глубокий вдох, медленно идя вдоль берега, глубоко погружая ноги в мягкий влажный песок, а за спиной у него эхом отдавались шутки и смех. Он посмотрел в чистое голубое небо, где не было ни дыма, ни огня, ни криков. Джеймс улыбнулся и облизал губы, на вкус они были как старая хрустящая креветка.***
В первый день своей новой жизни Джеймс проснулся на заднем сиденье универсала, который дядя Рон оставил ему после того, как они с тетей Кэт убедились, что он все еще жив и дышит. Они навестили его в госпитале для ветеранов где-то в Долине, в воскресенье, между походом в церковь и игрой в бинго (Ну, Джимми, что мы можем сказать? Тебя не было так много лет. Мы рады, что с тобой все в порядке.), а затем две недели спустя собрали вещи и переехали в Сакраменто, спустя три дня после звонка Джеймса, когда сообщил, что выписался и ищет квартиру. «В Сакраменто цены на жилье выше. Забери машину, она тебе понадобится. Знаешь, там, в Сакраменто, меньше пробок», — говорили они. Джеймс почистил зубы над водосточным желобом, застегнул рубашку и направился в офис верфи в Лонг-Бич устраиваться на работу. Сможешь приходить вовремя? Да. Физическая работа подходит? Да. Никто не спросил, знает ли он, как падать за борт. Умел ли он держать винтовку и стрелять во все, что движется. Он оставался жив в течение двух месяцев. Работал, ел и спал. Вдыхал, выдыхал. Глаза были открыты утром и закрыты ночью. Хранил в морозилке пакет со льдом, чтобы каждый день ровно в шесть сорок пять класть на плечо, когда он, вымотанный, возвращался с работы. И вот, спустя два месяца, когда единственные люди, которых он видел, были те, кто стоял рядом с ним у станков, он спустился к береговой линии рядом с пирсом. Он никогда раньше туда не спускался, всегда собирал вещи и уходил сразу после окончания рабочего дня. Он неловко стоял на песке. Теребил в кармане гильзу от пули. Перед ним в воде группа серферов смеялась и играли в океанских брызгах, подняв лица к небу. Всего на несколько лет моложе его. Джеймс стоял и пытался вспомнить, каково это - бороздить волны на Чайна-Бич, и не мог. Просто не мог. Вместо этого он подумал о том, что хотел бы сказать Киту Хартману, что следовало просто оставить его там, оставить отдыхать на мелководье с его последней осознанной мыслью о взбитых сливках. И тут перед ним возник мужчина с загорелыми плечами и мокрыми волосами, зачесанными назад, с икр стекала соленая вода. Он протянул руку и подождал, пока Джеймс пожмет ее, его пожатие было влажным, теплым и крепким. — Привет, дружище, меня зовут Роб. Ты серфишь?
