13
7 декабря 2025 г., 11:04
Джеймс Кэмпбелл целует его.
Джеймс Кэмпбелл целует его.
Сидни ощущает на вкус тихий, сдавленный стон, который срывается с губ Джеймса. Джеймс поднимает руку и касается лица Сидни, теплые пальцы скользят в кудрях, цепляются и удерживают. Ладонь мягко проходит по щеке, успокаивая то место, где еще недавно боль жгла от удара кулака, пока Джеймс задыхался на мокром песке в десяти футах от него.
Джеймс Кэмпбелл на вкус как прохладный слой влажного песка под выжженной солнцем коркой. Как первый всплеск океанской воды в начале нового дня на обнаженной коже. Как мягкое, живое тепло.
Из горла Сидни вырывается стон, когда он наклоняет голову, ловя мягкие губы Джеймса своими, влажными, податливыми и нежными.
Огонь пробегает по его позвоночнику и потрескивает в груди, когда он прижимает Джеймса к себе, и учащенное биение сердца Джеймса отдается прямо под его кожей. Напряженные соски Джеймса соприкасаются с его. Электрическая дрожь пробегает в крови.
И тело Джеймса каким-то образом становится одновременно твердым и мягким под его руками — руками, которые, он не может поверить, все еще не дрожат, несмотря на то, что Джеймс Кэмпбелл целует его. Неукротимое, всепоглощающее желание вспыхивает в груди, и он отстраняется, прежде чем потеряет самообладание.
— Скажи еще раз, — шепчет он, касаясь губами губ Джеймса. Воздух между ними теплый и влажный, соленый океанский бриз обдает дрожью. Сидни держит глаза открытыми, хотя лицо горит от смущения. Ему нужно точно запомнить, как выглядят ресницы Джеймса Кэмпбелла вблизи, подсчитать количество поблекших веснушек на переносице, морщинки в уголках глаз. Нужно запечатлеть этот образ в своей памяти на случай, если они никогда... если этого не произойдет …
К его облегчению, Джеймс, кажется, сразу понимает. Джеймс с придыханием улыбается и смотрит ему в глаза, нежно убирая кудряшки со лба.
— Сидни, — выдыхает он.
Звук его имени в устах Джеймса, эхом отдается в ушах, а затем разносится над океаном и устремляется к далекому горизонту. Сидни хочет поймать его ладонями и навсегда спрятать под своей кожей. Хочет нарисовать его на небе.
— Сидни, — шепчет Джеймс ему в шею. Он снова прижимается к его щеке, обдавая теплом кожу.
Сидни поворачивает голову и ловит губы Джеймса, и они оба стонут, когда их языки соприкасаются, тихие дрожащие вздохи смешиваются с ровным плеском волн. Сидни погружается в блаженную тишину, полностью растворяясь в ощущение кожи Джеймса на своей, нежную ласку губ, осторожные, благоговейные прикосновения теплых пальцев. Чистое, взрывное облегчение.
Джеймс Кэмпбелл целует его. Его!
Затем он вспоминает, почему Джеймс в бешенстве сбежал прошлой ночью. Гнев сковал его спину, на лице отразилась обида.
Сидни должен знать — он не может больше ни секунды стоять на пляже, и ничего не знать. Он проводит пальцами по прядям волос Джеймса за ухом, представляя, каково было бы, если бы он еще раз нежно поцеловал его в уголок рта. Если бы он просто прижался губами к коже Джеймса и вдохнул запах, тихий и неподвижный.
Однако он отстраняется. Воздух остужает чувствительные губы. И в глазах Джеймса, когда он смотрит на него в ответ, таится морская глубина. Она проникала в него, как волна в кожу. Неумолимая и мощная, пугающая и знакомая.
— Джеймс, катайся сегодня, — слабым голосом говорит Сидни. —Просто сделай это для себя. Пожалуйста.
Джеймс Кэмпбелл - чудо. Он стоит на пляже, держит тело Сидни в своих объятиях, позволяя ему прикасаться, отмечать и чувствовать его кожу своими руками, позволяя ему просить его, умолять его не сдаваться, не бояться. Джеймс не сводит с него глаз, как будто пытается прочесть результаты соревнований в глазах Сидни. Теплая, как сливки, вода продолжает обволакивать их лодыжки, оставляя пальцы ног в прохладном и влажном песке.
— Ты будешь там? — наконец спрашивает Джеймс.
Сидни кивает. Он ничего не может с собой поделать. Он снова проводит пальцами по волосам Джеймса и отказывается моргать, наблюдая, как Джеймс наклоняется навстречу прикосновению. Его прикосновению. Отказывается задаваться вопросом, считает ли Джеймс ребячеством то, как сильно дрожит его ладонь.
— Буду, — отвечает он.
Затем Джеймс улыбается. Улыбка яркой волной заливает его лицо, и Сидни чувствует, как его собственное лицо отвечает тем же. Его грудь вздымается, как будто он собирается взлететь в воздух, поддерживаемый ветром, дующим с поверхности океана.
Он хочет побежать на соревнование и посмеяться всем в лицо. Ведь самый храбрый человек на земле только что сказал, что хочет, чтобы он был там, прямо там, на виду у залитого солнечным светом океана.
Сидни наклоняет голову и осторожно трется носом о нос Джеймса, чтобы подкрепить свой ответ. Джеймс хмыкает, затем качает головой и хрипло смеется, кладя руки на грудь Сидни и слегка отклоняясь в сторону.
— Это безумие.
Улыбка Сидни застывает и становится вялой. Дыхание в его легких словно наливается свинцом.
Он это знает. Неужели Джеймс не понимает, что он знает? Он самый раздражающий, непредсказуемый, нелюбимый человек во всем серфинге, и Джеймс Кэмпбелл только что добровольно поцеловал его. Конечно, это безумие. Да… он знает все это, как знает каждую деталь, из которой состоит телевизор, радио, тостер, автомобиль.
И все же он надеялся, что это продлится немного дольше. Что успеет поцеловать его еще раз (лечь на него сверху, снять с него одежду, прижать к песку, услышать, как он вздыхает, почувствовать, как выгибается его спина). Или хотя бы до тех пор, пока Джеймс не выиграет соревнование и не уйдет с гирляндой цветов. Или хотя бы до тех пор, пока тому не придется возвращаться в Лос-Анджелес …
Сидни настолько погружен в свои мысли, что на несколько секунд запоздало осознает, что полностью одеревенел. Джеймс хмурится, замечая новое напряжение в теле Сидни, затем делает быстрый вдох и широко раскрывает глаза.
— Нет, нет, нет, — говорит он. — Я не это имел в виду.
Джеймс колеблется, прищурив глаза, как будто оценивает реакцию Сидни, затем наклоняется вперед и нежно целует Сидни в губы, точно в то место, куда Сидни сам хотел поцеловать его мгновением раньше. Легкое движение губ звучит громче, чем все их предыдущие поцелуи, вместе взятые.
Острое облегчение мгновенно разливается по телу Сидни бурлящими волнами. Он тихо вздыхает, все еще потрясенный вкусом губ Джеймса — губ Джеймса Кэмпбелла — на своих собственных.
Джеймс отстраняется и слегка улыбается.
— Нет, это – не безумие, — говорит он. Прикусывает губу изнутри, как, должно быть, делал с шести лет, и что-то в этой невинности Сидни хочет сорвать шрам от пули и выбросить в океан.
Момент становится тяжелым. Джеймс откашливается и тихо продолжает:
— На самом деле, это, наверное, самое разумное в моей жизни. — Он замолкает, быстро облизывает нижнюю губу. — Ты знаешь, что на самом деле меня не призывали в армию? Я сам завербовался?
Слова, произнесенные шепотом, вибрируют в воздухе между ними. Заглушают звук бриза, шелестящего в ракушках, свисающих с крыльца Сидни, и журчание волн, вечно набегающих на песок на берегу. Сидни опускает голову, затем отнимает руки Джеймса от своей груди и держит их в своих, проводя большими пальцами по всей длине крепких, мозолистых пальцев Джеймса.
Он вдруг почувствовал себя невероятно молодым.
— Я так и думал. Если бы тебя призвали, то просто отправили прямиком в армию, учитывая твой возраст на тот момент. Ты, наверное, решил, что на флоте тебе будет безопаснее. Вот почему ты ни у кого не просил помощи с тех пор, как вернулся… ты чувствуешь, что в первую очередь должен винить только себя.
Сидни понимает, что он нервничает, произнося все это вслух. Он не знает, изменилось ли теперь что-то. Может ли он теперь говорить все, что приходит в голову? Он задается вопросом, осознает ли Джеймс, сколько часов Сидни провел, лежа по ночам без сна, перебирая их все — опьяняющие кусочки головоломки Джеймса Кэмпбелла, — зная с абсолютной уверенностью, что ему никогда больше не удастся поговорить с Джеймсом, чтобы выяснить, верны ли его догадки.
Джеймс поднимает на него взгляд, поджимает губы, а затем смеется. Сердце Сидни колотится от удивления при этом ярком звуке.
— Ты гений, — говорит Джеймс. Он игриво толкает Сидни в руку. — Чокнутый, но все же. Твоя голова – это что-то с чем-то.
Сидни пытается скрыть унизительный румянец.
— Итак, гений, есть хоть что-то, на что ты посмотришь один раз и не узнаешь абсолютно все?
Сидни знает, что тот шутит, но ответ, который немедленно слетает с его губ, исходит из самой глубины его груди.
— Ты.
Джеймс смотрит на него с непроницаемым выражением лица, удерживая его взгляд. Ни один из них не дышит. Затем Джеймс в последний раз сжимает его руки, прежде чем отпустить, поворачивается лицом к океану и встает так близко, что их руки соприкасаются.
— То, что я хотел сказать раньше, — наконец произносит Джеймс. —Безумие… То есть, вот я здесь, на Гавайях — в раю — и, по-видимому, собираюсь кататься на гребаном «Banzai Pipeline», и тут сам Дэнни Мур говорит, что, по его мнению, я не опозорюсь. Восемнадцатилетний я прямо сейчас отодрал бы себе руки в кровь. Это нереально.
Сидни хмыкает.
— Восемнадцатилетний ты определенно не стал бы переживать из-за восьмилетнего мальчишки-всезнайки с прилизанными волосами и пробором в воскресной школе на Среднем Западе, — говорит он, ухмыляясь.
Джеймс смеется и прижимается к нему. Сидни чувствует, как от этого прикосновения дрожь пробирает его до костей.
Джеймс проводит рукой по волосам и говорит, глядя на воду.
— Но, честно говоря, это даже не самое безумное. Самое безумное, что я так сильно хочу просто сказать: «К черту «Billabong», и к черту все то, чего я хотел, потому что больше всего на свете я хочу сейчас остаться здесь и целовать каждый дюйм твоего тела. — Джеймс поворачивается и пронзает его диким голубым взглядом. — Твоего тела, Сидни Мур.
Сидни почти стонет. Слова Джеймса отдаются в его теле, отдаются где-то глубоко в животе, между ног. Он чувствует призрачное прикосновение теплых губ Джеймса к ложбинке на пояснице. В ложбинке между бедрами. Его кожа покрывается мурашками.
Ему требуется три попытки прочистить горло. Теперь он категорически запрещает себе смотреть в сторону Джеймса. Если он посмотрит, то не сможет удержаться. Обхватит за сильную талию, прижмет к земле и накроет своим телом. Он обязательно ляпнет, что даже в самых отчаянных ночных фантазиях другой мужчина на самом деле не хотел проводить с ним время ни до, ни после.
Наконец он говорит, его голос низкий и серьезный.
— Тебе не разрешается целовать меня снова, пока ты не станешь финалистом «Billabong», — говорит он, вздергивая подбородок.
Джеймс фыркает.
— Да, точно. Ты точно спятил.
Сидни поворачивается к нему и ухмыляется. В глазах Джеймса вспыхивает огонь — такой же взгляд был у Джимми Кэмпбелла перед тем, как он погнался за тем, что, по его мнению, могло оказаться закрытой волной у жаркого и душного побережья Хермосы.
— О, поверь мне, — говорит Сидни, наклоняя голову. — Я знаю.
***
— Я всю ночь изучал последние новости в «Журнал серфера» и... — Ты что? Я же сказал тебе вчера вечером, что не собираюсь участвовать. Откуда ты мог знать... — Я вычислил, с кем, на мой взгляд, ты столкнешься в сегодняшнем раунде «Wild Card», основываясь на последних рейтингах. Обрати внимание, Джеймс, эти цветы все еще будут там через два дня, и ты сможешь вернуться и посмотреть на них. — Господи Иисусе, неужели ты никогда... — Австралиец Шейн Гамильтон выиграл чемпионат Восточного побережья в Вирджиния-Бич в 66-м году, но через год он неприятно упал и вылетел из тура на несколько сезонов. По-видимому, проблемы со спиной. Он даже старше тебя, возможно, это его последняя отчаянная попытка выйти в четвертьфинал или полуфинал, и уйти красиво, или хотя бы… — Черт! Сидни, смотри, куда едешь! — Минимум фут свободного пространства, успокойся. В любом случае. Гамильтон. Теперь он осторожен. Он будет осторожен со спиной. Заходит на волну очень поздно, только когда уверен, что она откроется, не накроет его и не затянет внутрь. Воспользуйся этим… жди, пока он замешкается, заходи раньше, до того как волна полностью сформируется. Даже если словишь пару завалов, не страшно, Гамильтон уже испугается. Понимаешь? Сидни отрывает взгляд от извилистой грунтовой дороги и смотрит на Джеймса впервые с тех пор, как они отъехали от дома. Его собственное сердце бешено колотится, как будто это ему, а не Джеймсу, придется весь день из кожи вон лезть, соревнуясь с лучшими серферами мира. На самом деле, с тех пор как они оба побежали трусцой обратно к дому от береговой линии, украдкой бросая робкие взгляды друг на друга, спотыкаясь на рыхлом песке, в его голове царил настоящий вихрь — кнопка выключения полностью отсутствовала. Он прокручивал в голове возможные стратегии для Джеймса, пытаясь предугадать, какими будут волны в этот день, составлял список всего, что им нужно будет сделать и взять с собой, как вдруг Джеймс схватил его за плечи, прижал к дверному косяку и поцеловал. Сильно. Лизнул его рот, прижал спиной к шершавому дереву и застонал, быстро потянув его за кудри. А потом Джеймс отстранился, Сидни даже не успел ответить, и пробормотал: — Черт возьми, Мур, ты меня достал, — устремив взгляд прямо во впадинку у горла Сидни. Сидни думал, что он превратится в лужу и никогда больше не сможет ходить. К черту «Billabong». К черту Ваймеа. Но они оторвались друг от друга, поглядывая на часы, расхаживая по хижине, пытаясь собрать все необходимое, перебрасываясь вещами взад-вперед так, как, по мнению Сидни, могла бы собираться в отпуск пожилая супружеская пара в запоздалый отпуск. Пока заваривался кофе, Сидни сделал глубокий вдох, расправил плечи и тихо шагнул к Джеймсу в момент выжидательной тишины. Когда Джеймс не отодвинулся, он обнял Джеймса сзади за напряженную талию и прошептал ему в затылок: «Сегодня ты будешь кататься, как дьявол». И Джеймс мягко прислонился к нему спиной, положил руку на предплечье Сидни и сжал, позволяя Сидни обнимать его в тихой тишине комнаты. И почему-то это легкое пожатие значило для Сидни больше, чем все, что они говорили, стоя на берегу тем утром. И вот они здесь — несутся на «Jeep» сквозь облака пыли, а Сидни выкладывает абсолютно все, что накопилось у него в голове за последние двенадцать часов, надеясь, что Джеймс уловил хотя бы часть из сказанного, даже если Сидни сам уже не способен остановить поток мыслей. Он нервничает. Он волнуется за Джеймса. И разве это не удивительно? Это просто ужасно. Джеймс смотрит на него и натянуто улыбается. Он тоже нервничает; Сидни видит это по его напряженным плечам. — Я слушаю, гений, продолжай, — говорит Джеймс. Он протягивает руку и кладет на бедро Сидни. Сидни с трудом отводит взгляд от загорелых пальцев Джеймса прямо у линии шорт. — Верно, — его голос дрожит, и он пробует снова. — Верно. Итак. Еще один «Wild card», это Питер Фу. С Мауи. Он полная противоположность Гамильтону. Атакует на каждой волне, независимо от того, откроется или нет. У него неплохо получается плыть по пене, поэтому он ловит волну, которая, как он знает, вот-вот обрушится, и катается в трубе столько, сколько сможет, прежде чем просто выскочить и поплыть по пене вперед. Любит эффектные прыжки в конце. Ему девятнадцать. Гребет как проклятый всю дистанцию. Он будет покорять все волны, которые попадутся ему в руки, что в некотором роде поможет тебе справиться с Гамильтоном, но Фу наберет достаточно очков среднего уровня волнах, и если ты не прокатаешь три хорошие волны, он в конечном итоге выиграет только за счет количества. К тому же у него есть небольшое преимущество на домашней арене, если ты веришь в подобную чушь. Понял? Джеймс прочищает горло и кивает, глядя в окно с таким выражением лица, словно его сейчас стошнит. Сидни видит, что тот не хочет оставаться наедине со своими мыслями, поэтому продолжает говорить, едва ли осознавая, что говорит. Он рассказывает о погодных условиях, течениях, рельефе под водой вдоль берега «Banzai Pipeline» и о том, как обычно проходит социальная жизнь на этом соревновании (не то чтобы он когда-либо принимал в этом участие, но у него есть глаза). Он говорит до тех пор, пока не чувствует, что его голос становится хриплым, и закрывает рот только тогда, когда в поле зрения появляются окраины Банзай. Пляж усеян воткнутыми в песок досками и серферами, сонный городок уже ожил и гудит в преддверии соревнований. Джеймс в последний раз сжимает бедро Сидни, затем проводит руками по лицу и глубоко вздыхает, затем откидывается назад и смотрит на небо через открытый люк «Jeep». Сидни не хочет выходить из машины. Ему придется изображать Дэнни Мура, как обычно. Джеймс отделится от него и сделает вид, что они только что приехали вместе. Он уйдет, и его окружат серферы со всего мира, которые пожелают ему удачи и узнают последние новости и сплетни, вместе разминаясь и разрабатывая стратегию, сидя бок о бок на горячем песке. А Сидни наденет солнцезащитные очки, избегая всех шокированных взглядов, когда разнесется слух, что он не участвует на турнире в этом году, пытаясь избегать фанаток, подлиз и соперников одновременно, выглядя настолько неприступно, насколько это возможно. Все, как всегда. Только теперь, спустя всего двадцать четыре часа после того, как он узнал, что Джеймс Кэмпбелл прилетел на Гавайи ради него, он не хочет, чтобы Джеймс видел его таким. Дэнни Мур на берегах Оаху. Он не хочет мчаться, как товарный поезд, сквозь толпу, или огрызаться на любого, кто хотя бы посмотрит в его сторону, или бродить по городу весь день и уйти, не обернувшись. Он хочет посидеть с Джеймсом. Поговорить о погоде. Спросить его, в порядке ли его мышцы. И в то же время мысль о том, что весь пляж будет перешептываться: «Что, черт возьми, нашло на Дэнни Мура в этом году?», если они увидят, как он пытается непринужденно болтать с несчастным серфером Анджелино Джимми Кэмпбеллом, пугает больше, чем самая высокая волна Ваймеа. Он хочет снова включить зажигание, развернуть машину и мчаться со всех ног домой с Джеймсом. Ощущать вес его тела в своих руках, проследить каждую линию его кожи, чтобы запомнить навсегда. Чтобы память о нем осталась навсегда. Сидни слышит, как Джеймс пытается успокоить свое дыхание, и понимает, что Джеймс никогда не выйдет из машины, если Сидни не заставит. Он тянется к двери, и что-то прижимается к бедру. Внезапно вспоминает, что у него в кармане спрятан самый драгоценный предмет на земле. — Джеймс. Джеймс что-то бормочет и продолжает смотреть в окно. Он не поворачивает головы. Сидни ждет. Джеймс медленно встречается с ним взглядом. В его хмуром взгляде бушует шторм. — Да? — Когда я вчера вечером вернулся к скалам за нашей одеждой, там была... твоя... гильза все еще лежала у тебя в кармане. Собирался вернуть ее вчера вечером, но потом... Что ж, теперь она у меня, если хочешь. — Он сглатывает, затем неловко складывает руки на коленях. — Просто не хотел, чтобы потерялась, — тихо добавляет он. Джеймс пристально смотрит на него, и Сидни не смог бы расшифровать морщинки на лице Джеймса, даже если бы от этого зависела его жизнь. Момент затягивается, и Сидни начинает беспокоиться, что он сделал что-то ужасно неправильное. Будто, забрав гильзу, сам выстрелил в Джеймса. Ладони вспотели. Он пытается незаметно вытереть их о свои шорты, но ткань шуршит, тем самым выдавая его. Наконец Джеймс говорит, и голос у него тонкий и хриплый. — Думаю, мне будет спокойнее, если она останется у тебя, — говорит он. Сидни кладет ладонь на выпуклость в кармане. И только кивает в ответ. Они одновременно вздыхают и берутся за дверные ручки. Сидни чувствует, как меняется его тело, как только он выходит из машины. Плечи уже расправлены, подбородок поднят, а глаза ищут спасения за темными линзами. Но не надевает очки. Еще несколько минут. Это упорное отчаянное желание остаться собой, Сидни Муром. Он молча помогает Джеймсу выгрузить доску и сумку, проверяет, есть ли у него вода и немного еды. — Удели больше времени растяжке левой икроножной мышцы, — говорит Сидни, нарушая тягостное молчание, пока Джеймс закидывает на плечо позаимствованную сумку. — Выглядит зажатой. Джеймс кивает и берет доску подмышку. Он поворачивается, чтобы уйти. Сидни продолжает говорить. — И остерегайтесь резкого течения, если твой заезд начнется после 9:30. Потянет к юго-западу, и тебя засосет на дно. И снова Джеймс только кивает. Сидни сглатывает от нарастающей внутренней паники. Отчаянная потребность сказать что-нибудь, что угодно, что вырвет Джеймса из этого мрачного молчания. — Твоя сильная сторона в том, что ты держишься низко и плотно на доске. Очевидно, из-за твоего роста. Плюс твоя сила. Ты будешь биться лицом к лицу с волной, в то время как Гамильтон и Фу будут пытаться выскользнуть наружу. Здешним судьям нравится, когда заходят глубже и проводят дополнительные секунды в трубе, так что постарайся использовать это в своих интересах. — Хорошо, мам, я понял. Спасибо. Тон Джеймса ледяной, и Сидни замолкает на полуслове с открытым ртом. Он чувствует себя так, словно получил пощечину. Румянец заливает щеки, а кончики пальцев постукивают по солнцезащитным очкам, все еще висящим на воротнике рубашки, так и подмывает их надеть. Конечно, Джеймсу не нужна его помощь — ему не нужно, чтобы Сидни болтал о вещах, которые он и так чертовски хорошо знает, когда тот пытается успокоиться и сосредоточиться на предстоящей задаче. Впервые за долгое время Сидни чувствует себя ребенком, которого отчитывает любимый родитель. Но Джеймс Кэмпбелл поцеловал его, как мужчина мужчину, и Сидни подумывает о том, чтобы просто спрятать голову в песок и никогда больше ее не вынимать. Даже когда Джеймс выиграет. Сидни отступает на шаг от Джеймса и тянется за солнцезащитными очками, в последний раз любуясь настоящим золотистым цветом кожи Джеймса. Сжимает губы в тонкую линию и молча отступает в сторону, давая Джеймсу пройти. Он отводит взгляд от Джеймса и смотрит в конец улицы, когда голос Джеймса возвращает его к действительности. Голос Джеймса звучит устало и подавленно. Он не отступил ни на шаг. — Прости, я... Сидни, перестань. Не будь таким. Сидни пытается сопротивляться — в конце концов, ему придется сопротивляться весь остаток долгого дня, — но Джеймс Кэмпбелл просто произнес его имя в двадцати футах от берега Банзай, без малейшего колебания или стыда, так что Сидни поворачивается к нему. Не снимает солнцезащитных очков. Джеймс вздыхает и поднимает глаза к ясному, открытому небу. — Я просто … Я... — он снова вздыхает. — Черт, я чувствую себя таким гребаным идиотом. Понятия не имею, что, черт возьми, я делаю. Сидни хмурится и делает шаг вперед. — Почему ты так говоришь? Ты точно знаешь, что делаешь. Ты умеешь читать волны. Ты хороший серфер. Просто доверяй себе. — Нет, я знаю, дело не в этом. Это... — Он гримасничает, издает низкий горловой звук, и Сидни начинает задумываться, стоит ли ему готовиться к очередному удару, когда Джеймс говорит: — Я просто хотел бы остаться с тобой сегодня. На пляже, в перерыве между заездами. Пока ты... ты снова станешь чемпионом, а я буду сидеть в одиночестве и срать кирпичами. Боже, Сидни, я так сильно этого хочу. На лице Джеймса такое выражение, будто ему неловко признаться в своих словах, и у Сидни сжимается грудь, он совершенно ошеломлен. Не раздумывая, он протягивает руку и сдергивает очки с глаз, моргая от резкого солнечного света. Быстро оглядывает узкую грунтовую дорогу, затем встает лицом к лицу с Джеймсом и делает несколько шагов назад, в тень машины. Закрывает глаза, наклоняется вперед с колотящимся сердцем и касается губами лба Джеймса. Дыхание срывается с кончиков приоткрытых губ Джеймса. Сидни чувствует запах остатков своего собственного мыла у линии роста волос Джеймса. — Катайся как дьявол, Джеймс Кэмпбелл, — шепчет он ему в кожу, а затем делает что-то абсолютно безумное, абсолютно безрассудное, потому что они даже не трахались, не прижимались друг к другу, просто чтобы кончить, а потом натягивали в спешке штаны, избегая смотреть друг другу в глаза. Они вообще ничего не сказали и не сделали, просто поцеловались на фоне восходящего солнца, на которое невозможно было смотреть, когда чья-то рука гладит тебя по щеке. Прошло всего два часа. Но Сидни все равно нежно целует Джеймса чуть ниже линии роста волос. Джеймс глубоко и медленно выдыхает через нос. Сидни чувствует, как напряжение покидает Джеймса, чувствует, как напряженные нервные окончания, проходящие через его мышцы, каким-то образом смягчаются и расслабляются. Не пытаясь найти какое-либо оправдание своему поступку, Сидни заставляет себя отступить на шаг, стараясь как бы невзначай скрыть, насколько он ошеломлен собственной смелостью. Закидывает на плечо свою сумку, снова надевает солнцезащитные очки и мысленно готовится раствориться в бурлящей толпе. Джеймс расправляет плечи и делает то же самое. Они обмениваются последним взглядом, прежде чем Джеймс поворачивается и идет к пляжу один, оставляя Сидни у «Jeep». Они уже обсуждали это — как им следует спуститься на песок порознь, с интервалом в несколько минут. Последнее, что им нужно — последнее, что нужно Джеймсу — это слухи о том, какого черта он появился с действующим чемпионом, которого он с позором победил две недели назад в Лос-Анджелесе. Не тогда, когда он пытается сосредоточиться. Не тогда, когда он пытается победить. Когда Джеймс отходит на десять шагах, Сидни ничего не может с собой поделать. Вид удаляющейся фигуры Джеймса вдруг кажется слишком окончательным — словно прощание, о котором он даже не подозревал, пока оно уже не наступило и не прошло. Внутри у него все бешено колотится, возникает внезапное желание открыть рот и назвать Джимми Кэмпбелла «Джеймсом» в последний раз за этот день. — Джеймс! — Его голос срывается, но ему плевать, и Джеймс подпрыгивает, оборачивается и приподнимает бровь. — Я буду там, — говорит ему Сидни ровным и тихим голосом. Он заставляет свое тело оставаться неподвижным, стараясь придать уверенности каждому дюйму своих нервных, дрожащих ног. Ответная улыбка Джеймса прекраснее, чем вся цветущая гора у него за спиной. Это та же улыбка, которой он одарил Сидни на пляже сразу после того, как рассказал ему о войне, только на этот раз Сидни не чувствует необходимости отводить взгляд. Сидни еще пятнадцать минут переминается с ноги на ногу у машины, прекрасно представляя себе каждый шаг, который Джеймс, должно быть, проделывает на соревнованиях. Ясно представляет себе пляж, толпы людей, прогуливающихся по раскаленному берегу, навесы из пальмовых листьев, море досок, сложенных в кучу или стоящих на песке в ожидании, когда их натрут воском, группы серферов со всего мира, сбившиеся в кучки, с бородами и длинные волосы и их подружки. Сидни закрывает глаза и вспоминает себя девятнадцатилетнего, как тогда он прятался в густых зарослях деревьев рядом с пляжем и выжидая удобного момента, чтобы выскочить, украсть доску и доказать всем, что все они дилетанты. Что настоящий серфер тут только он. Сейчас он вздыхает, вспоминая, с каким невероятным раздражением наблюдал, как так называемые лучшие в мире серферы по большим волнам на Банзае один за другим вылетали из волн из-за того, что застревали слишком глубоко в трубе или не могли держаться низко и близко к забою из-за боязни, что их опрокинет, - как будто весь смысл серфинга в том, чтобы не промокнуть. Он помнит прекрасное, парящее безрассудство того момента — когда он, переведя дух, на полной скорости выбежал из своего укрытия, бросив всем на пути, что они идиоты и должны убраться с дороги и пропустить его. Когда он почувствовал, что идеальный сет вот-вот появится на горизонте, почувствовал покалывание в кончиках пальцев и понял, что не может его упустить, если хочет показать всем, кто на самом деле лучший в серфер на больших волнах. И он был лучшим, правда? Они отправили ему призовые деньги по почте (точнее, они отправили призовые деньги Чаку Хоббсу, и неделю спустя Сидни нашел их приклеенными к одному из деревьев возле своего дома, а одна-две купюры пропали), и они автоматически предоставили ему место в профессиональной лиге. Прислали ему расписание соревнований на остаток того лета и на следующий год, и с тех пор он попадал в четверку лучших на всех крупных соревнованиях. Он осознает, как легко все это далось, и когда вспомнил мрачное решительное лицо Джеймса в то утро, он чувствует стыд. Вспоминает то отчаянное выражение лица в Хермосе, когда Сидни почти выиграл. Пылкая, глупая часть его хочет побежать на пляж и закричать: «Ради бога, пожалуйста, дайте Джеймс победить. Он, черт возьми, чуть не погиб, защищая вас всех, и он никого из вас не пошлет на хер, и его не ловили ни с какими фотографиями в старшей школе, так что вы должны позволить ему выиграть. Вы не понимаете, но вы должны!» А потом он вспоминает страшное лицо Джеймса в лунном свете, когда тот обвинил Сидни в том, что он нарочно проиграл, и внезапно это желание сменяется необходимостью спуститься вниз, найти Джеймса Кэмпбелла, подхватить его на руки и унести подальше от всего этого, домой к Сидни, обратно на пляж, где никто не будет пялиться на его выпуклый шрам, просвечивающий сквозь мокрую футболку. Черт, он никогда еще не чувствовал столько нелепых противоречивых желаний одновременно. Последние сорок восемь часов он не испытывал ничего, кроме безрассудства. Он мог бы позволить Джеймсу Кэмпбеллу уйти от него дальше по дороге, а сам вернуться к своему мирному уединению, гамаку и музыке, а вместо этого он позвал того и практически умолял вернуться к нему на следующий день, как самый нуждающийся тур-агент в мире. Как полный идиот. Как человек, который никогда раньше не находил другого человека привлекательным, запретно это или нет. И он до сих пор даже не понимает, что на него нашло, когда он положил руку Джеймсу на грудь там, на мелководье, и громко выпалил то, о чем думал, когда Джеймс прыгал со скалы: «Ты был храбрым», — и он, черт возьми, совершенно не планировал тянуться и обхватывать тело Джеймса, прижимать к своей обнаженной коже, как он и хотел тогда, когда тайком наблюдал, как Джеймс тайно переодевался за спасательной вышкой, и казалось, что это было много жизней назад. На самом деле, он даже понятия не имеет, кто он такой — этот человек, которому вдруг захотелось вернуться домой с другим человеком, а не заниматься серфингом, снова и снова побеждая конкурентов. Не знает, кто этот человек - Дэнни, или Сидни, или «педик с Оаху», или еще какая-то версия его самого, с которой у него еще не было возможности познакомиться. Ради бога, он даже не такой старый. И, говоря о Боге, черт возьми, он все еще чувствует прикосновение рук Джеймса к своей коже, когда они стояли там в вечерних волнах. То, как Джеймс обнимал его за спину и уткнулся лицом в шею, позволяя щетине на своей щеке тереться о ключицу Сидни, как он охотно держал его в своих объятиях на виду у всего океана. А потом Сидни посмотрел на Джеймса в мягком сером свете утра, и его охватило отчаяние желание дать понять Джеймсу, что он может победить, и он услышал, как идеальные губы Джеймса произнесли его имя — его имя — и он наклонился вперед и поцеловал его. И стоя в одиночестве рядом с «Jeep» и улыбаясь, как настоящий псих, Сидни впервые за весь день осознает, что на самом деле никогда раньше не целовался. Что эта часть его тела осталась совершенно нетронутой. Он подносит кулак ко рту, чтобы незаметно прикоснуться к своим губам, как будто теперь они будут ощущаться по-другому. Затем он кашляет, прежде чем снова надеть темные очки и хватает свою сумку. Пора. Он откидывает назад кудри и делает глубокий вдох, напоминая себе, каково это - снова быть Дэнни Муром, а затем быстро направляется к оживленному берегу, по мере приближения, к которому уже начинает ловить на себе удивленные взгляды. Первый день «Pipeline Masters» никогда не бывает таким безумным, как финал на второй день. Сидни сдерживает себя, чтобы не искать Джеймса в небольшой толпе. Он сбрасывает сандалии, оставляя их посреди песка. Ребята из Лиги серфинга прокладывают кабели для установки трибуны комментаторов, и начинают прибывать судьи — возрастные серферы с седеющими волосами, которые теперь работают за пишущими машинками для журналов, а не с ремешками на лодыжках и воском. Сидни задается вопросом, как далеко разнесся слух о том, что он не собирается принимать участие. Примерно через два часа по серф-олимпу разнесется дурацкая сплетня, как только все поймут, что у него с собой нет доски. Травма? Нервный срыв? Розыгрыш? Или наконец-то сошел с ума от собственной славы и пустился во все тяжкие? Оаху - маленький остров, а серфинг - маленький мир. Сидни Мур не собирается обманывать себя, притворяясь, что он не является темой для разговоров, причем любимой. Уже четыре года. Он находит местечко в тени у подножия дерева и садится переждать, стараясь выглядеть как можно более устрашающим и незаметным одновременно. Вдыхает морской воздух и пытается успокоиться в течение следующих двух часов, наблюдая, как пляж постепенно оживает — серферы начинают разминаться на волнах, а комментаторы проверяют микрофоны. Он видит, как Джеймс снова и снова разминает левую икроножную мышцу. Продолжает искать золотисто-русую голову, мелькающую в море загорелых тел и коренных гавайцев. Джеймс выглядит напряженным. Сидни видит это за милю. Сидни требуется вся его сила воли, чтобы оставаться на месте и просто не мешать Джеймсу. Лучшее, что он может сделать для Джеймса, - это держаться от него как можно дальше. Грубая правда ранит где-то глубоко и незнакомо в его груди. Первый заезд проходит блекло. Все три серфера изо всех сил стараются устоять на ногах, преодолевая невероятную скорость волн Банзай, очевидно, они новички в этой местности, и ни один из них не поднялся выше шести баллов ни на одной из трех волн. Сидни мог бы насладиться их неудачами, но его тошнит от мысли, что Джеймс потеряет самообладание под таким давлением. За пятнадцать минут до начала заезда «Wild card» Сидни глубоко вдыхает, выходит из своего укрытия и с высоко поднятой головой пробирается в толпу. Происходит неизбежное. Толпа расступается перед ним, как красное море перед Моисеем. Некоторые молчат. Один серфер, которого Сидни так и не удосужился запомнить, выкрикивает: «Дэнни! Эй, Мур!» — безрезультатно. Прошлогодние соперники неохотно, но ожидаемо кивают ему. Раздаются смешки: «Ну, смотрите, кто, черт возьми, наконец-то решил почтить нас всех своим присутствием». Новообращенные фанаты, которые еще не знают, что его вроде как принято ненавидеть, ахают и умоляют его ответить, правда ли, что он не будет выступать. У него травма? Может ему надоело побеждать? Или просто ему стыдно за Хермосу? Хотя скорее всего его поймали за непристойное поведение. Он молчит. Он направляется в дальний конец судейской зоны и находит свободное местечко на песке, садится как можно ближе к волнам. Чтобы иметь возможность видеть Джеймса. За спиной шумит толпа. Он чувствует, как толпа ропщущим облаком нависает у него за спиной. Мысленно благодарит тех немногих местных жителей, которые знают его только как «победителя», которые тихо поаплодировали ему, а затем вернулись к своим делам. Все это, в конце концов, вызывает у него раздражение и тошноту. Он точно знает, что они говорят сейчас, когда он стоит к ним спиной — точная копия того, что они говорят ему в лицо, и даже хуже. И, честно говоря, он не может их винить. Половина этого, вероятно, меркнет по сравнению с тем, как он оскорблял способности своих коллег-серферов в прошлые годы. Эти чудаки заслужили, каждое слово. Но все же. Раньше он находил все это слегка забавным — различные слухи, которые люди распространяли, пристальные взгляды или новые комментарии о его катании, или его личности, или его татуировки, или о чем-то еще, что, черт возьми, вызывало у людей недовольство по мере роста его репутации. «Если бы только наш чемпион не был жалким засранцем». «Если бы только наш чемпион не думал, что он - дар Божий в серфинге, и на самом деле подружился бы с кем-нибудь». «Если бы только наш чемпион не был таким педиком». Он скорее умрет, чем признает, что в этом всем было что-то волнующе-острое. Быть изгоем и легендой одновременно. Однако теперь, когда он знает, что Джеймс где-то на этом пляже, слышит шепот, видит пристальные взгляды и чувствует странную энергию, которая окружает Сидни, реальность всего этого вызывает у него желание зарыться лицом в песок. Смущающие горячие слезы внезапно навертываются на его глаза за очками-авиаторами, и он ненавидит себя за то, что ему хочется развернуться и сказать всем, чтобы они просто оставили его в покое. Он ненавидит себя за то, что проснулся в пятнадцать лет с мечтой стать лучшим серфером в мире, и все, чего ему удалось добиться с тех пор, - это разозлить целый остров и создать себе всемирную репутацию «того чувака, от которого мы хотим избавиться». Он качает головой и усиленно моргает, кладет локти на колени и заставляет себя смотреть на океан. Говорит себе, что Джеймсу нужно, чтобы он взял себя в руки, хотя сам в это совсем не верит. Где-то позади него Джеймс застегивает молнию на своем гидрокостюме и направляется к линии старта справа от него, уверенный и спокойно, вероятно, совершенно не подозревая, что Сидни специально устроился так близко к волнам, чтобы иметь возможность видеть его. Разозлившись, Сидни отключает все звуки, кроме комментаторов и шума океана. Его собственные нелепые мысли могут подождать. У Джеймса есть все шансы на победу.***
— И вот, ребята, во втором раунде первого дня нашего турнира «Billabong Pipeline Masters» мы разыгрываем наш «Wild card». Австралиец Шейн Гамильтон, вернувшийся после травмы, полученный на Беллс-Бич у себя дома, и что это было за падение... — Да, приятель, то падение запомнили все, кто был на пляже. Если я правильно помню, он пробыл под водой почти минуту. Но, знаете что, сегодня утром во время разминки он греб уверенно. Не похоже, что спина доставляет ему слишком много хлопот. — Думаю, он надеется выйти в полуфинал. Еще не набрал форму, чтобы бороться за большее, особенно учитывая силу волн, которые мы наблюдаем на протяжении всего сезона. Все лето он поздно заходил в волны, как будто осторожничает… — Гамильтон может развить невероятную скорость, если успеет вовремя, но да, ты прав, он все лето выглядел немного осторожным. Даже не смог выйти из первого заезда в Хермосе на ISF, и тот тоже был раунд «Wild Card». — Я бы очень хотел, чтобы он нас порадовал сегодня, просто чтобы дать нам, старым и седым, хоть какую-то надежду. И еще у нас есть Питер Фу. Что скажешь, дружище, новый гавайский вундеркинд? — Ого, приятель, я бы не стал пока бросаться такими словами. Но ты же слышишь, толпа с тобой согласна! — Отлично. — Вот что я вам скажу, парень все лето выступал на местных соревнованиях. Брал волну за волной и едва останавливался, чтобы перевести дыхание. У него невероятная выносливость, это точно. Но мне интересно, хватит ли у него терпения на Банзае, где неправильная волна может стать для тебя гораздо большей проблемой, чем просто небольшое падение. — Это правда. Придется выбирать, ждать чистые бочки, если набрать технические очки и пройти в финал завтра. И если, конечно, обойдется без падений. — Зловещие слова, дружище. А теперь, что насчет Джимми Кэмпбелла? — Должен сказать, это было неожиданно. Слышал, что он выбыл из-за травмы, но, похоже, сегодня он с нами! — Говорят, кто-то подал за него заявку в последний момент. И думаю, мы все можем согласиться, что главной причиной, по которой его вернули, была его ошеломляющая победа две недели назад в Хермосе над Дэнни Муром. — Он победил Дэнни Мура на одной волне! На одной волне! — Это была великолепная гонка, приятель. Просто великолепно. Он держался так близко к стенке, глубоко в трубе, и именно это любят наши судьи здесь, на Банзай. Правда, не уверен, что, черт возьми, нашло на Дэнни Мура? То падение возникло из ниоткуда. Первое за много лет? — Определенно, первое, что я видел на его счету. — Черт возьми, с таким послужным списком не поспоришь. — Нервы, как думаешь? Обычно раунд не выигрывают на одной волне… — В тот день поверхность была слишком ровной для серферов такого уровня. — Я бы согласился с тобой, но Кэмпбелл также сделал себе имя на квалификационном туре в Южной Калифорнии. Парень появился из ниоткуда и начал соревноваться. Не уверен, какие у него шансы сегодня. Возможно, он и победил Дэнни Мура, но думаю, все понимают, что это могла быть случайность. — Да, приятель, неприятно это говорить, но думаю, Джимми здесь сегодня только для того, чтобы показать себя и добиться хоть какого-то признания. Он только на прошлой неделе стал профи в Хермосе, а такие мощные волны, как тут, совсем не то, к чему он привык. — Учитывая, что Дэнни Мур, по-видимому, не участвует в соревнованиях, кто знает, что, черт возьми, может случиться? — Да уж. Слышал новости. Не знаю, что и думать об этом… Он травмирован? Говорят, он здесь сегодня, просто смотрит. Не совсем понимаю, зачем он здесь, если он не серфит. — В твоих словах есть доля правды, дружище. Надо будет спросить его завтра, какие у него знаменитые прогнозы на финал. Уверен, ему будет что сказать… Но теперь, ребята, у нас на старте «Wild card» и свежие мощные волны уже катятся к нашему прекрасному Северному берегу!***
Сидни никогда в жизни так не нервничал перед соревнованиями, а ведь он, черт возьми, даже не принимает участие. Он, наконец, позволяет себе взглянуть на Джеймса на линии старта рядом с Фу и Гэмильтоном, и чувствует, как его сердце подпрыгивает к горлу. Джеймс Кэмпбелл - самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел. Тот стоит во весь рост, держа доску Сидни (еще одну, которую никто раньше не видел — никто никогда не узнает), и одет в старый гидрокостюм Сидни (чуть-чуть великоват для него - никто никогда не заподозрит), и выглядит так, словно собирается сражаться до последнего. От выражения его лица у Сидни перехватывает дыхание. Глядя, как Джеймс спокойно стоит на солнце, вглядываясь в волны, словно это вовсе не его первый заезд после того, как он едва не утонул. Сидни не в силах оставаться на месте и просто наблюдать. Вскакивает и бежит трусцой по песку мимо толпы. Какая-то бабуля, которая понятия не имеет, кто он такой, черт возьми, спрашивает, все ли с ним в порядке, а серфер, в трех футах от нее, спрашивает, в какой туалет он направляется, чтобы он знал, какой обходить стороной. Сидни проходит прямо мимо них. Расставляет ноги на пустом песчаном пятачке и скрещивает руки на груди, изо всех сил стараясь выглядеть скучающим. Холодным. Невозмутимым. Настольно Дэнни Муром, насколько это вообще возможно. На самом деле он хочет упасть в обморок. Он медленно наблюдает за Джеймсом, который небрежно поворачивая голову из стороны в сторону, и Сидни с ужасом понимает, что Джеймс ищет его. Его! Он проклинает себя за то, что вообще покинул то место. Теперь Джеймс будет думать, что он бросил его, будто поверил глупой болтовне комментаторов, что Джимми Кэмпбелл утешительный приз за то, что он надрал Дэнни Муру задницу на глазах у всего Лос-Анджелеса, и что у него нет ни единого шанса пережить этот раунд, не поставив себя в неловкое положение — или того хуже. Затем Джеймс поворачивает голову в нужном направлении, и его взгляд останавливается на Сидни. Один и в авиаторах, статуя на краю хаоса, и даже с такого расстояния Сидни видит, как напряжение покидает тело Джеймса. Внутренности Сидни превращаются в лаву. Едва заметно кивает, так, чтобы Джеймс мог увидеть, как можно небрежнее, и видит, что Джеймс отвечает тем же. Эмоция так сильно пронзает грудь Сидни, что он чуть не сгибается от ее силы. Джеймс Кэмпбелл, черт возьми, выиграет этот заезд.***
— И Питер Фу получает жесткий удар на последней волне! Дико! — Эта бочка точно обрушилась на него. Плохое решение лезть туда. — До сих пор у него получалось неплохо. Использовал небольшие пенистые волны, но, черт возьми, этого недостаточно. — Шейн Гамильтон вроде собирается брать следующую волну. Гребет вперед. Оглядывается через плечо, как будто не может решить, какой высоты будет волна… — О! А вот Джимми Кэмпбелл! Врывается прямо перед ним! Посмотрите как он летит! Глубоко в трубе, публика затаила дыхание, выберется ли он оттуда? — Вы только посмотрите на этот шлейф брызг! Вот это да! — И Джимми Кэмпбелл вырывается! Он вырывается! Похоже, он тянет время, пытаясь продержаться в бочке как можно дольше, прорезает волну рукой, пригибается пониже, какая прелесть... — И великолепный захват носа доски напоследок, переворот в белой пене, вот это завершение! — Пожалуй, это самая результативная волна на сегодня, и он это знает! Поднимает кулак в воздух, публика ревет! Заезд длится всего 7 минут, но эти парни атакуют все, что попадается им на пути. Не думаю, что хоть одна волна осталась без внимания. Эти парни доказали, что заслужили свое место здесь. — О, … Гамильтон явно недоволен. Это была потрясающая волна, чистая и открытая. — Похоже, Кэмпбелл определенно знает, в чем его сильные стороны. Если бы он попытался разогнаться на фасе, вылетел бы слишком быстро и пропустил бы эту бочку. — Возможно, ты ошибался насчет Кэмпбелла, приятель. Он уже мчится к своей следующей волне и даже не остановился передохнуть после последнего заезда. И я надеюсь, он простит меня за то, что я сказал, что он слишком стар для Банзая. Похоже, он здесь не просто для галочки…***
Сердце Сидни гремит в груди, как сирена. Ноги дрожат. Наблюдать, как Джеймс покоряет волну, было не похоже ни на что, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Он едва дышит от восторга. Ему хочется рассмеяться, повернуться ко всему пляжу, ко всем этим людям, которые украдкой поглядывают в его сторону, и крикнуть: «Он поцеловал меня сегодня утром! Этот мужчина поцеловал меня!» Абсурдность всего этого переполняет его, разрывая легкие. Он чувствует покалывание в основании позвоночника, которое началось в тот момент, когда Джеймс вынырнул на последней волне и прыгнул в воду, мокрые волосы развеваются на ветру, икры выпирают и пальцы цепляются за доску. Спина широкая и сильная, когда он низко пригнулся и практически влетел в эту трубу, толпа вокруг Сидни на берегу ахнула и затаила дыхание в предвкушении. И в то же время до сих пор ощущает под своими пальцами мускулы на спине Джеймса. Вкус потрескавшихся, соленых губ на своем языке. Просто чудо, что ему удается оставаться совершенно неподвижным, а лицо ничего не выражает. Его следовало бы номинировать на какую-нибудь премию. Вдруг он осознает, что, должно быть, именно это чувствовала его мама, когда вставала в церкви и воздевала руки к потолку. Когда она кричала, раскачиваясь и цепляясь за свой крестик на шее, как будто без него она развалилась бы на части, как будто ее кожа просто не могла вместить бурлящую внутри нее дикую радость. Потребность раскачиваться всем телом и реветь во всю силу своих легких, независимо от того, как сильно его отец шикал на нее или умолял сесть обратно. Может быть, Джеймс Кэмпбелл и есть его новый Иисус Христос. От этой мысли ему вдруг захотелось, чтобы его мама была здесь, рядом с ним, и он почувствовал внезапный прилив тоски, наблюдая, как его первый и единственный друг в мире рассекает по океану, которого она никогда не видела. Он отвлекся от своих мыслей, когда комментаторы начали кричать. Закрывает крышку и плотно запирает ее. Сейчас Джеймсу нужен он. Каким-то образом.***
— … этот чудовищный рывок с вершины волны! — Шейн Гамильтон только что доказал, что он все еще в игре. Только серфер с его опытом мог так легко прочитать эту волну. Это было прекрасно. — Он идеально выбрал момент для поворота, чтобы создать как можно больше брызг. Возможно, бочку он пропустил, но какой мощный проход прямо по гребню волны. Одна из самых высоких волн в этом сете, и он владел каждым ее дюймом. — Фу сокрушенно качает головой. Думаю, он понимает, что у него будут проблемы, если он не начнет отдавать предпочтение качеству, а не количеству. Через двадцать одну минуту у него, должно быть, все болит. — Придется взять слова обратно. У Фу есть потенциал для трюковых соревнований, но... ну, он не Дэнни Мур. — Да никто не Дэнни Мур, приятель, кроме самого Дэнни Мура. Этот парень сам себе категория, причем во многих отношениях. — Ха! Точно. Что ж, Кэмпбелл, несомненно, пытается напомнить нам о том, почему именно он выбил Мура в Хермосе. Только посмотрите, как он гребет навстречу надвигающейся волне... — Его левая рука выглядит немного напряженной… определенно, он сильнее гребет правой. Думаешь, он потянул? — Трудно сказать. У него уже есть две солидные победы - 7,2 балла и его первый успешный заезд с результатом 8,0. Думаю, что последний заезд Гамильтона выведет его чуть вперед. — Как мы думаем, Фу выбывает? — Может, у него больше всего трюков и волн, ребята, но все ниже семи баллов. Давайте посмотрим, сможет ли Фу пройти дальше. Просто послушайте этот рев толпы!***
Сидни задерживает дыхание, когда Джеймс ловит еще одну волну, следя за тем, как его выгоревшие на солнце волосы мелькают среди далеких валов. Это чудовище проскакивает под доской Джеймса и подбрасывает его прямо в воздух. Сидни видит, что у Джеймса болит плечо. Ему хочется пнуть себя; конечно, ему больно. Он не занимался серфингом четыре гребаных дня, если не считать утренней разминки. Он даже не был на работе, чтобы поддерживать базовую физическую форму. Сидни должен был помочь ему размяться, или дать ему Тайленол, или принести лед, или отказаться от всей этой затеи, или еще что-нибудь в этом роде. А вместо этого утром он просто пожелал ему победы, поцеловал в лоб и, по сути, отправил побеждать Глупый. Наивный. Он хочет нырнуть в воду и дать Джеймсу свою руку, чтобы он мог ею воспользоваться. «Вот, греби ею! Не обращай внимания на кровь, я просто оторвал ее для тебя!» Сидни качает головой от собственных идиотских мыслей и со сжатыми кулаками наблюдает, как Джеймс спускается. Сидни сразу понимает, что это было неправильное решение. Бочка уже лопается, она слишком тяжелая, чтобы удерживать подходящей туннель, а Джеймс не набрал нужной скорости… Сидни в ужасе наблюдает, как верхняя часть трубы с оглушительным грохотом обрушивается на Джеймса. Комментаторы вздрагивают, толпа ахает, когда только доска взлетает в пенящийся воздух. Это худшее падение за весь сет. Сидни яростно цепляется пальцами ног за песок, мысленно считая секунды и ожидая, когда Джеймс всплывет на поверхность. Он и глазом не моргает. Раз, два, три, черт тебя побери, Джеймс, четыре, пять, нет, Боже, нет …***
— Друзья, мы все следим, когда Джимми Кэмпбелл всплывет. Гамильтон и Фу развернулись на своих досках за линией финиша и, похоже, тоже ищут его. До конца остается четыре минуты, и надо отдать им должное, приостановили заезд, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Я бы тоже так поступил, если бы был... — А вот и он! Дамы и господа, мы видим его голову. Прямо там, на два часа. Кажется, он тянется к своей доске и взбирается обратно. — И, похоже, он отмахивается от спасателя… как такое возможно? — Что за... и, ребята, знаете ли вы, что Джимми Кэмпбелл после самого ужасного падение, изо всех сил гребет к линии прибоя. — Я не могу в это поверить! Он просто кивнул Фу и Гамильтону, а затем полетел как ракета. Я еще не видел, чтобы он так быстро греб в этом раунде. — Что ж, он должен, если хочет попытаться совершить какой-нибудь безумный камбэк - часы показывают, что осталось всего две минуты. Как он вообще дышит? — А Фу и Гамильтон похоже в шоке. Думаю, они ждали, что его будут спасать, а он! — Это круто, приятель. Джимми Кэмпбелл развернул свою доску и гребет изо всех сил, чтобы поймать последнюю волну сета, и, боже, это просто красота. — Он заходит... и, о боже, посмотрите на эту бочку! Он глубоко внутри. Глубоко. Посмотрите, какие брызги летят из этой штуки. Пройдет ли он?.. — Он вышел! Джимми Кэмпбелл вышел, и посмотрите, как он резко сократил дистанцию под одобрительные крики толпы, оставляя за собой шлейф брызг, смотрит в небо. И ох! Он с криком погружается в белую воду. Эффектно заканчивая свое выступление. — Какое мощное возвращение на последней волне. Если это не 9 баллов, то я не знаю, что это такое девятка. — И это 9,4 балла! Самая высокая оценка, которую мы видели сегодня, досталась Анджелино Джимми Кэмпбеллу, и он официально перешел на второй день «Pipeline Masters». — Послушайте, как ревет публика! Пожалуй, главная история андердога во всем чемпионате, а ведь это только второй раунд! Впереди еще много часов серфинга. — И давайте также отдадим должное Питеру Фу и Шейну Гамильтону! Сегодня не было слабых заездов, это точно. Каждый из них надрывался в этом раунде «Wild Card», но Джимми Кэмпбелл вернулся с того падения, чтобы каким-то образом покорить лучшую на сегодняшний день трубу. Что за шоу, ребята, и это только начало!***
Толпа вскакивает и ревет, бурлящим потоком устремилась к берегу мимо Сидни, где, Джеймс Кэмпбелл выходит из белой пены с ошеломленной улыбкой, держа доску над головой. Сидни десятки раз оказывался в центре этого момента, и все же он никогда не ощущал такой волны энергии, как сейчас, — такой живой силы неподдельного счастья, направленной всего на одного человека, как сейчас толпа на пляже смотрит на Джеймса. Ему хочется прорваться сквозь толпу, подбежать к нему и заключить в объятия. Сильно. Отчаянно. Просто убедиться, что все, что случилось между ними утром, не было предрассветным сном. Но он остается на краю и наблюдает, по-прежнему скрестив руки на груди и низко надвинув солнцезащитные очки. Дэнни Мур никогда бы не побежал поздравлять участника, не говоря уже серфера на соревнованиях, в которых сам Дэнни даже не участвует. Это только навлекло бы подозрения на Джеймса. Он не совсем уверен, что делать. Восторг, охватывающий его тело, настолько силен, что он едва знает, как его сдержать. И все же, в то же время, у него возникает непреодолимое чувство, что он вторгается не в свое дело — что его присутствие каким-то образом омрачает праздник на берегу, на котором он когда-то был неприкасаемым чемпионом. Он следит за золотистым сиянием кожи Джеймса и видит, что комментаторы приветствуют его и подтаскивают к микрофону. Сидни даже не слышит быстрых, односложных ответов Джеймса из-за криков одобрения толпы. Сидни с замиранием сердца осознает, что они никогда не говорили об этом — о том, что они будут делать и как встретятся снова, если Джеймс победит. Сидни знает, как это происходит, по крайней мере, для других. Вы выигрываете потрясающий раунд, и вас зовут расслабиться за кружкой пива, а затем вы идете вечером в один из местных баров, чтобы отпраздновать и подбодрить друг друга на завтрашний день, а потом вы возвращаетесь в свой дом или гостиничный номер к трем часам ночи с ноющими мышцами и гарантированным похмельем перед финалом. По крайней мере, так поступают некоторые серферы — те, с кем, кажется, дружит Роб. Те, к которым Джеймс, вероятно, привык в своей обычной жизни, где ему не приходится просыпаться на скучном пляже и целоваться с Дэнни Муром. Но, тем не менее, мысль о том, чтобы вернуться домой и провести остаток дня в одиночестве, надеясь с оттенком сомнения услышать шаги Джеймса, спускающегося по тропинке посреди ночи, кажется еще хуже, чем удушье. Сидни понимает, что он пропал. Если быть честным с самим собой, он знал это с того момента, как вскочил со своего гамака и увидел Джеймса Кэмпбелла со словами: «Похоже, ты этого не предвидел, да?» И вот теперь Сидни, самый титулованный серфер Гавайев 75-го и 76-го годов, стоит на краю, как подросток, влюбленный в капитана футбольной команды старшей школы. Нелепость. Наконец ему в голову приходит идея, что он мог бы, по крайней мере, вернуться к «Jeep» и подождать часок. Подождать, а потом спуститься и посмотреть, с кем болтает Джеймс. Он не может больше ни секунды провести на этом пляже, когда Джеймс находится всего в пятидесяти футах от него и он совершенно не в состоянии приблизиться ни на шаг. Смиренно кивнув, Сидни отрывает взгляд от спины Джеймса и направляется к началу пляжа. Он быстро петляет по знакомым улицам города, избегая взглядов окружающих, он в этом мастер. Он как раз свернул за угол на боковую улочку, на которой они припарковались, когда услышал шаги, приближающиеся к нему сзади. У него внутри все сжимается, неожиданный страх пробегает по спине, а затем он слышит голос. — Ты, гребаный ублюдок, куда, черт возьми, ты собрался? Он оборачивается и сталкивается лицом к лицу с разъяренным Джеймсом Кэмпбеллом. Он открывает рот, чтобы ответить, но не издает ни звука. — Серьезно, куда ты идешь? Почему ты не подошел ко мне? Сидни с приливом горячего стыда осознает, что Джеймс выглядит невероятно обиженным. Скорее обиженным, чем рассерженным, судя по тому, как его темно-голубые глаза потемнели, а губы скривились. Отчаянные слова вырываются из Сидни, сбивчиво, торопливо, без всякого контроля. — Послушай, я… я… прости, Джеймс. Но ты победил, и все были там и смотрели, и я не хотел, чтобы они видели тебя со мной, потому что они любят тебя, я имею в виду, ты же видел сам, и я подумал, что ты пойдешь с остальными серферами, а я мог бы подождать здесь час и посмотреть, хочешь ли ты еще поехать домой, со мной, но я полностью пойму, если ты не хо... Джеймс Кэмпбелл целует его. Джеймс Кэмпбелл целует его. На крошечной боковой улочке, средь бела дня, после того, как Джеймс только что выиграл свой первый раунд «Billabong Pipeline Masters», он держит Сидни за шею и плечи, и Сидни, задыхаясь, прижимается к его губам, держась изо всех сил. Он подавляет стоны и выдыхает прямо в рот Джеймсу: «Ты, черт возьми, сделал это», и «слава Богу», и «Прости», и «Джеймс». Поцелуй получился грубым, но быстрым. Джеймс отстраняется всего через несколько секунд, его губы уже покраснели и припухли, затем он быстро оглядывает пустую улицу в обе стороны, прежде чем обхватить рукой затылок Сидни и прижать их лбы друг к другу. Сидни едва может дышать. Он сжимает в руках футболку Джеймса. Его кожа под футболкой кажется такой горячей. — Прости, что я не подошел. Я не знал, что ты... что... я должен был остаться. Пожалуйста, прости меня. Джеймс качает головой и часто дышит через нос. — Ты был там, — грубо говорит он. — Эй, ты был там. Внезапно Сидни осознает, что Джеймс действительно слышал слова комментаторов о Сидни, шепот на пляже за спиной Сидни, видел взгляды восхищения, отвращения и зависти, направленные на Сидни. Что он все это видел, все понимал. Что он по опыту знает, что Сидни был не просто невинным зрителей, случайно оказавшимся в эпицентре чужих слухов. Джеймс знал, и все равно помчался за Сидни сломя голову, когда заметил, что он ушел, и сейчас все еще здесь, держит его локоны в своей руке и рискует всем, чтобы попробовать его губы на вкус, просто нежно прижаться лбом к его лбу. Джеймс Кэмпбелл - чудо. Джеймс отстраняется и смотрит на Сидни. — Ты в порядке? — спрашивает Сидни. Джеймс усиленно моргает и кивает. — Я видел тебя на берегу, как раз, когда всплыл после падения. Я был далеко, но ты выглядел фигово, — говорит он. Сидни пытается рассмеяться, но не может. — Я думал, что … Джеймс, я думал, ты не... Джеймс нежно берет его за руку. — Тсс, я знаю. На секунду я тоже засомневался. И понял, что мне нужно вернуться. Я даже не знал, что раунд все еще продолжается… думал, что он закончился, пока я был под водой. Они стоят в звенящей тишине. Оба вспоминают тот день. Сидни думает о том, как вытаскивал обмякшее тело Джеймса из воды, как вдыхал воздух в его легкие, как проводил языком по его губам в ошеломленном молчании. Внезапно из его груди вырывается смех. — Эти серферы не поняли, что, черт возьми, на них нашло, когда ты снова начал грести, — говорит он. — Они подумали, что ты восстал из мертвых. И Джеймс тоже начинает смеяться, наклоняется перевести дыхание, и глаза его загораются от радости победы, от усталости. Сидни хочет ощутить вкус этой улыбки на его губах, но сдерживается, неловко скрестив руки на груди. — Да, но сколько раз можно почти утонуть, прежде чем это надоест, — парирует Джеймс, и они снова смеются, открыто глядя друг на друга. Джеймс Кэмпбелл дважды чуть не утонул на глазах у Сидни, и все же только что выиграл первый заезд на «Billabong Pipeline Masters».***
Джеймс настаивает, чтобы они нашли укромное местечко и посмотрели еще хотя бы пару раундов, и Сидни ведет их к тому месту среди деревьев, где он когда-то сам прятался и ждал своего шанса несколько лет назад. Они сидят плечом к плечу в тени, пока Сидни рассказывает ему скучные факты о других участниках соревнований. Это первый раз, когда у него есть слушатель, с которым он может поговорить о серфинге (вообще о чем угодно). Ощущения восхитительные. Мягкий, бархатистый мед стекал с его языка, и только Джеймс мог это видеть. К тому времени, как они на машине добираются до дома Сидни, солнце уже садится и клонится к закату. Сидни видит, что плечо Джеймса беспокоит его. Адреналин от победы, наконец, выветрился, оставив Джеймса измученным. И двигается осторожно, слишком бережно. Сидни не может до конца понять то чувство, которое охватывает его, когда он видит, как все тело Джеймса заметно расслабляется в ту секунду, когда они приближаются к его маленькой хижине. Джеймс сидит на крыльце, потирая плечо, в то время как Сидни пытается приготовить что-нибудь вкусненькое, что не выглядело бы как ужин десятилетнего ребенка. А еще несколько встревоженный тем, как все это по-домашнему просто. Они ни разу не поцеловались с тех пор, как вернулись с пляжа, даже не прикоснулись друг к другу по-настоящему, и Сидни задается вопросом, не возражает ли он, или он чувствует, что все исчезнет, если они не набросятся друг на друга так же, как тогда, у машины. Как будто Джеймс все еще может передумать в любую секунду, ведь ни один из них не разделся и не видел друг друга обнаженными, не уставился на полностью возбужденный член и не протянул руку, чтобы прикоснуться… Сидни прикусывает губу и выбрасывает эту мысль из головы. Он опускает руку, и чуть поправляет себя в шортах в уединении кухни, удивляясь, как это он вырос таким полным идиотом, который даже не может приготовить ужин, не думая о члене Джеймса Кэмпбелла. Или как Джеймс Кэмпбелл протягивает руку и трогает его … Он ставит тарелку с макаронами перед Джеймсом на крыльце и придвигает к себе стул, вытягивая ноги. Все кажется на удивление естественным, почти обыденным. И привычка за семь лет есть в одиночестве разрушена всего за пять минут. Кроме того, это самое странное происшествие, которое когда-либо происходило на его маленьком пляже, если не считать мыслей о члене. — Завтра я участвую в финальном заезде на гребаном «Billabong», — говорит Джеймс после долгого молчания. Сидни хихикает, радуясь, что можно отвлечься. — Удивительно, но этот факт не изменился с тех пор, как ты в последний раз говорил это час назад. Джеймс толкает его локтем в бок и принимается за макароны. — Ах да, я и забыл, что для тебя это уже старая новость, — говорит он с набитым ртом. — Ты такой скромный, что легко забыть, что ты выигрывал раньше. Сидни ненавидит себя за то, что находит что-то очаровательное в Джеймсе Кэмпбелле, который говорит с набитым ртом, и просто пожимает плечами, и остаток ужина они проводят в уютном молчании. Легкий ветерок шелестит в морских ракушках, свисающих с карнизов, и Сидни понимает, что никогда раньше они не казались ему такими прекрасными. Когда-то он хотел их срезать – бессмысленные остатки прежнего жилища, но взяв в руки ножницы, увидел первую ракушку на первой нити. Она была точь-в-точь как жемчужина из маминого ожерелья, и он больше к ним и близко не подходил. — Не смогу заснуть в ближайшее время, — говорит Джеймс, когда они заканчивают. Солнце начинает садиться за океанский горизонт прямо перед ними. — У меня есть старое одеяло. Иногда использую его, когда спускаюсь вниз полюбоваться закатом.. Джеймс смотрит на него и ухмыляется. — Ты наблюдаешь закаты на пляже, лежа на одеяле в одиночестве? Ты что, живешь в гребаном романтическом фильме? Сидни смеется и все равно идет за одеялом. Он понимает интерес Джеймса, когда видит его, и до глубины души потрясен осознанием того, что он может так хорошо знать другого человека. И его поражает мысль, что Джеймс может прочесть на его лице, даже спустя такой короткий промежуток времени, и ему хочется съежиться при мысли о том, что он, должно быть, видит. Это или мысль о том, что, возможно, Джеймс на самом деле вообще ничего не видит. Они расстилают одеяло в нижней части берега и расслабляются на мягком песке, подальше от волн. Джеймс приподнимается на локтях и морщится. — Плечо зажато, — говорит Сидни. — Видел, тебе было тяжело грести. Завтра будет хреново. Он почти удивлен, когда Джеймс не возражает и не ругает его за резкость. Вместо этого он просто кивает и продолжает разминать больную мышцу рукой. — Вот тут ты прав. Сидни произносит свои следующие слова еще до того, как осознает, что говорит, до того, как он успевает задуматься о подтексте своего вопроса или о множестве причин, по которым Джеймс не хотел бы, чтобы он это делал, — на самую охраняемую часть его тела, кожа к коже. И затем ответ Джеймса на его нелепый вопрос ошеломляет его настолько, что ему остается только беспомощно смотреть на волны цвета заката, мягко набегающие на берег и окутывающие мир мерцающим золотом. — Хочешь, я сделаю тебе массаж? И Джеймс глубоко вздыхает, издет едва слышный стон и поворачивается посмотреть на Сидни своими прекрасными темно-синими глазами, омытыми золотой дымкой заката. И просто шепчет: — Да.
Примечания:
Если вам интересно прочитать что такое "Billabong Pipeline Masters" и чем он так опасен https://telegra.ph/CHto-takoe-Billabong-Pipeline-Masters-12-06
