16
7 января 2026 г., 14:02
— …скорее всего, в полуфинале ты выйдешь на Марка Флоренса и Дейла Трента. Попытайся устроить какую-нибудь нелепую битву аутсайдеров, чтобы...
— И это говорит человек, который постоянно твердит, что я выиграю!
— Ну, я это знаю, но это не значит, что все остальные перестали быть идиотами.
— Серьезно, все остальные идиоты?
— Ну, ты же знаешь, никто из них не выигрывал «Pipe Masters» за последние два года, да?
— Это потому, что ты… Господи, и ты удивляешься, почему все остальные на туре считают тебя мудаком? — Джеймс смеется в ответ.
Сидни хитро улыбается ему, прежде чем вернуться к дороге, его правая ладонь тепло ложится Джеймсу на бедро.
— Я и не удивляюсь, — говорит он, сжимая ногу Джеймса. — И, очевидно, не все считают меня мудаком.
Щеки Джеймса горят, когда он пытается сдержать улыбку. Он берет Сидни за руку и коротко пожимает в ответ, слегка стыдясь того, что из-за этого чувствует себя таким глупым и молодым.
— Нет, не все, — говорит он достаточно громко, чтобы Сидни мог расслышать его сквозь шум двигателя.
Он смотрит в открытое окно, подставляя лицо ветру, пока пестрые белые и розовые цветы, разбросанные по зеленому склону холма, сливаются в тревожную рябь.
— Тогда продолжай, — подсказывает он. — Остальные идиоты.
— Флоренс новичок — впервые занимается серфингом за пределами Великобритании. Он привык к рваным, холодным волнам, быстрым разломам, к сплошной пене. Понятия не имею, что он собирается делать с огромной открытой трубой. Предполагаю, что он возьмет только закрытые волны, и прокатится по верху трубы. Или он возьмет те короткие, которые точно закроются. Однако сегодня, при таком ветре, вряд ли он дождется чего-нибудь, кроме огромных бочек.
Джеймс делает глубокий вдох и пытается выдохнуть без дрожи.
— Ладно, а Трент?
— Трент из твоего захолустья. Санта-Круз…
— Это, черт возьми, семь часов езды от Лос-Анджелеса!
— Ну, это ближе, чем через целый океан!
— О, простите, мистер География.
— Это ты умудрился слетать во Вьетнам, но так и не понял, что вся Калифорния - всего лишь крошечная точка на фоне других стран и океанов. Ты что, закрывал глаза на пла...
— Боже мой, Сидни, ты просто нечто.
— В любом случае, Трент любит покрасоваться. Абсолютно бессмысленно…
— Серьезно, ты себя вообще слышишь?
— Слышу, как я даю тебе отличный совет, а ты демонстративно не слушаешь.
— Смотри на чертову дорогу! Там, черт возьми, дерево!
— Джеймс, ты из Лос-Анджелеса – там у вас на каждой улице смертельная схватка! Почему ты беспокоишься о чертовом дереве, до которого еще три добрых дюйма, совершенно непонятно для меня, и я пытаюсь донести это до...
— Черт, кажется, меня сейчас стошнит.
Джеймсу на самом деле плохо. Его легкая, ленивая удовлетворенность тем утром — блаженно спокойное принятие того факта, что он вот-вот выйдет на гребаный «Billabong» — полностью исчезла, сменившись в одно мгновение бурлящим, тошнотворным страхом.
Сидни оборачивается и, увидев выражение его лица, немедленно съезжает на обочину пустынной дороги, паркуется у стены из ярко-зеленых листьев и глушит двигатель.
Они сидят в тишине, эхом отдается в горах звук остывающего мотора «Jeep». Джеймс не нервничал так сильно, даже когда вышел из камуфляжной лодки в воду по пояс с винтовкой в руках на слишком тихой береговой линии. Он понимает, что за последние несколько дней ему уже не раз приходила в голову подобная мысль, и удивляется, как, черт возьми, его жизнь умудрилась стать настолько страшной с тех пор, как он сбежал из Лос-Анджелеса и оказался в раю.
Внезапно Сидни касается его лица, мягко поворачивает к себе.
— Джеймс, посмотри на меня.
Джеймс откидывает голову на подголовник машины, прижимаясь щекой к твердой ладони Сидни. Трудно поверить, что они не единственные люди на острове. В пяти минутах езды отсюда собирается огромная толпа со всего Оаху — со всего мира — чтобы посмотреть, как он пытается доказать, что так или иначе достоин кататься на этих волнах.
Глаза Сидни широко раскрыты и ясны, они впиваются в него с такой сосредоточенностью, что у Джеймса мурашки пробегают по спине от смущения. Он позволяет тишине затянуться еще на несколько мгновений, его рот кривится, словно он перебирает варианты того, что сказать.
— Послушай, когда мне было шесть, я пришел расстроенный домой из воскресной школы, в слезах и все такое, потому что мы узнали о семи днях творения, и я был в ужасе от воды. Как он отделил океан от неба. И моя мама усадила меня рядом с собой и рассказала, что это было совсем не страшно, и что там была вся красота, которую земля не могла вместить.
Джеймс вздыхает, когда Сидни проводит большим пальцем по дневной щетине, и этот скрежет невероятно громкий в оглушительной тишине машины.
— Она никогда не видела океана, возможно, до сих пор не видела. Когда мы уезжали, она... она осталась в Аризоне. Вот почему она не... ну, в любом случае, я уверен, что она просто прочитала об океане в Библии. Итак, в первый раз я попробовал заняться серфингом в то утро, когда меня вышвырнули вон, еще до того, как все остальное полетело в тартарары… Я вспомнил, как гавайцы всегда произносят что-то вроде молитвы перед тем, как окунуться в волны - Лахела водила меня на часок понаблюдать за ними в те дни, когда у нее были дела, а она не могла оставить меня одного. Итак, в то утро я окунул руки в воду, набрал ее в пригоршню и громко сказал маме, что я вижу океан за нее. Я думаю... может, тебе стоит сделать то же самое.
Джеймс заставляет себя заговорить.
— Что, ты имеешь в виду, помолиться?
— Нет. — Сидни хмурится. — Я имею в виду, не... не делай этого только ради себя. Катайся ради Хелен.
После этого имени вся земля замолкает. Джеймс с трудом сглатывает, и только большой палец Сидни на его коже, удерживает его в реальности.
Он задается вопросом, способен ли Сидни Мур каким-то образом понять, что Джеймс иногда ненавидит Кита Хартмана за то, что тот вытащил его из воды. Что именно из-за него, Джеймс не смог побежать с распростертыми объятиями по дну океана прямо к Хелен Кэмпбелл, воссоединиться с ней и вечно смеяться в тени волн. Что каждый раз, когда пальцы ног Джеймса касаются воды с тех пор, как он вернулся, у него в груди на мгновение возникает ощущение, что Кит лишил его всего этого.
Джеймс пытается сопоставить мужчину, сидящего рядом с ним, с человеком, о котором он впервые услышал от Дина, Кипа и остальных в тот день в Хермосе: больной ублюдок на одном пляже с неудачниками, и этой нежной ладонью терпеливо лежащей на его щеке. Джеймсу кажется, что единственное, что объединяет этих двух мужчин, - это пара пронзительных стальных глаз, когда они не скрыты темными линзами или кудрями, и способность обуздать практически любую волну.
Ну, все это, и тот факт, что, по-видимому, они оба хотели проводить время с Джеймсом Кэмпбеллом, из всех долбанных людей.
Джеймс на мгновение прижимается лицом к ладони Сидни, затем отстраняется. Он проводит рукой по губам, прежде чем вытереть ее о шорты.
— Должен сказать, иногда странно, что ты все это знаешь обо мне. Все, что касается … Я имею в виду, черт возьми, мы ведь даже месяца не знаем друг друга.
Он тут же пожалел о своих словах. Но, к его удивлению, губы Сидни изогнулись в легкой улыбке несмотря на то, что Джеймс с самого утра замечал тревожную грусть в его глазах.
— Думаешь, мне легко от того, что ты единственный человек на свете, который знает, что я сын солдата, армейский сынок, который до сих пор помнит порядок всех книг Библии?
Джеймс удивленно смеется.
— Я и не подозревал, что твоя семья была такой религиозной.
Сидни пожимает плечами, его глаза блестят, когда он выдыхает смешок через нос.
— Что ж, к сожалению, теперь ты знаешь. — Он качает головой. — Возможно, я мог бы прямо сейчас зайти куда-нибудь и сдать экзамен на духовный сан.
— О, так ты и этим собираешься хвастаться, да? Серфинга тебе уже недостаточно?
Лицо Сидни светится теплом и непринужденностью. Он пожимает одним плечом.
— Очевидно.
Воздух стал чище, как будто из машины вынули что-то плотное. Джеймс обводит взглядом рельефные линии загорелых бицепсов и плеч Сидни, наблюдает, как поднимается и опускается его грудь под тонкой тканью футболки, пока их взгляды не встречаются.
Джеймс облизывает губы.
— Ты знаешь, мы ведь впервые встретились в тот день не на старте ISF? А ранее?
В этой хрупкой тишине вздох Сидни звучит невероятно громко. Его голос срывается.
— Да. На пирсе.
— Тогда я не знал, кто ты на самом деле. Что ты - это... ты.
Сидни быстро моргает.
— Я понял.
Джеймс отказывается стыдиться того, что его голос звучит не совсем уверенно. Он шепчет:
— На что ты тогда смотрел?
Сидни уставился на него, приоткрыв рот, затем пытается что-то сказать, но безуспешно — прерывистое дыхание и обрывки слов. На его щеках появляется румянец. Джеймс видит смущение на лице Сидни, смешанное с чем-то вроде опасения, похожим на страх …
Джеймс не ждет. Он резко выпускает воздух из легких и бросается вперед, хватает Сидни за плечо, а затем притягивает его к себе в страстном поцелуе. Сидни удивленно ахает, а затем тает, когда его язык проникает в открытый рот Джеймса.
Это единственный способ, который приходит в голову Джеймсу, сказать Сидни Муру, что каким-то нелепым образом, возможно, он встретил его в первый раз не на том пирсе. Что, возможно, он встретил его в тот момент, когда открыл глаза и, моргая, уставился на белый больничный потолок. Когда он понял, что не лежит мертвый в пропитанной кровью пене, навеки оставленный тонуть в водах Халонга. Возможно, то, что он проснулся в объятиях Сидни, смягчило ужасающую остроту всего, что Кит отнял у него. Возможно, на самом деле Кит ему что-то дал.
Джеймс вздыхает в рот Сидни и ласкает его мягкие губы своими, пробуя на вкус забытые слова на кончике языка. То, как Сидни целует его, настойчивость в его губах - это почти как если бы он думал, что это последний шанс, который у него есть. Это ранит Джеймса где-то глубоко внутри. Он хочет сказать Сидни, что все будет хорошо. Но самолет …
Джеймс в последний раз нежно целует влажные губы Сидни, прежде чем отстраниться, прижимается носом к его, вдыхая теплый аромат его кожи — океанскую соль, впитавшуюся в веснушки на его щеках.
Он делает последний глубокий вдох, хлопает ладонями по коленям и расправляет плечи.
— Ладно, — говорит он слишком громким голосом. — Черт. Поехали.
Сидни на секунду замирает, как будто забыл, как говорить, а затем, поерзав на сиденье, разминает шею. Ухмыляется, заводит двигатель и выезжает обратно на грунтовое шоссе.
— Только больше не плачь у меня на плече, договорились, старичок?
Джеймс фыркает, смелость переполняет его.
— Я не казался тебе стариком, когда мой член был у тебя в глотке?
Сидни не отвечает, но Джеймс оглядывается как раз вовремя, чтобы заметить, как по коже Сидни бегут мурашки.
Они паркуются на том же месте, что и вчера, и Джеймсу приходится напомнить себе, что и правда это было всего лишь вчера. Они двигаются как слаженная команда, быстро и молча разгружая запасную доску Сидни и свои сумки, сдержанно кивая всем, кто проходит мимо по пути к берегу.
Джеймс берет доску подмышку и перекидывает рюкзак через плечо, затем поворачивается лицом к Сидни, думая, что бы такое сказать. Он морщится, оглядывая переполненный берег. Сегодня здесь слишком много людей; поцеловать Сидни было бы все равно что огласить смертный приговор.
Джеймсу тут же захотелось запрыгнуть обратно в «Jeep» и уехать в какое-нибудь уединенное место, где он мог бы расцеловать этого мужчину до смерти. Этот мужчина, который уже держит солнечные очки в руке, как щит, и у которого, кажется, мурашки бегут по коже под тяжестью множества глаз, уже устремленных на него издалека. Джеймс подходит ближе, их тела едва заслоняет заднее сиденье машины, затем протягивает руку, чтобы взять Сидни за руку. Тот уже выглядит намного более напряженным.
И это финальный день «Billabong».
— Никуда не уходи, я должен всегда видеть тебя, — бормочет Джеймс. Его сердце колотится так сильно, что он боится, как бы оно не пробило его тонкие ребра.
Сидни нежно переплетает кончики их пальцев. Джеймс наблюдает, как тот тоже оглядывает толпу.
Сидни морщится.
— Уверен, что мне все-таки придется сегодня отлить. А пока я, возможно, найду приятного мужчину, с которым можно будет заняться сексом, так что это может занять некоторое время...
Джеймс закатывает глаза и в последний раз сжимает пальцы Сидни, прежде чем уйти, запечатлевая в своей памяти мягкую, теплую улыбку Сидни.
— Ты гребаный псих, — бросает он через плечо.
Он почти не слышит ответа Сидни из-за шума толпы - друзей, приветствующих друг друга, автомобильных гудков, орущих в поисках парковки, стремительного плеска волн, старой песни «Eagles», доносящейся откуда-то из дешевой, потрескивающей стереосистемы.
Но Джеймс все равно слышит. И он чувствует призрачное прикосновение губ Сидни к своему лбу, когда дрожь пробегает по его спине, оставляя слова на венах под кожей.
— Джеймс Кэмпбелл, катайся как дьявол, — кричит Сидни.
***
Джеймс находит небольшой клочок свободного песка, опускается на колени и достает воск из своей сумки. Сегодня все гораздо напряженнее, никто почти не разговаривает, поскольку каждый из них сидит или стоит в своем собственном пузыре, глядя на волны и запоминая каждый их изгиб и зыбь, пока не настанет их черед парить над водой. Джеймс предпочитает, чтобы все было именно так — никаких натужных разговоров, как вчера, когда он изображал участие, бросая украдкой взгляды на Сидни через весь пляж. Высокий, отстраненный, богоподобный, привлекая взгляды всех в радиусе пятидесяти футов, и абсолютно ни на что не реагировал. Он глубже вдавливает колени в горячий песок, заглушает все звуки, кроме шуршания воска по поверхности доски и плеска волн о берег. Трубы сегодня огромные — предсказание Сидни оказалось верным. Знакомая искра страха, которую Джеймс всегда испытывает при виде чудовищных волн вспыхивает в глубине его сознания, освобождая его голову от хаоса вокруг и заставляя сосредоточиться только на одном: кататься. И выжить. Он натирает доску медленными, ровными кругами и вспоминает все, что Сидни рассказал ему о его соперниках в первом раунде, о стратегии, слабых и сильных сторонах. В течение десяти минут он успешно запоминал слова и советы Сидни. «Пусть Флоренс сам струсит, увидев, как ты берешь первую бочку. Сегодня бочки будут плотнее — не задерживайся в трубе. Убери руки от стены и дай воде вытолкнуть тебя наружу, пока волна не закрылась. Пусть Трент возьмет пенистые волны поменьше, он попытается выпендриваться, покажет какой-нибудь трюк. Но он не привык к скорости Банзая, и его просто сотрет с лица земли». Затем, словно из ниоткуда, руки Сидни оказываются на его мокрых обнаженных плечах, втирая мыло в его кожу, а в ухе раздается громкий голос. Шелестящий пар из крошечного душа окутывает их теплом. Волосы между бедрами Сидни, вокруг его полного члена, становятся густыми и тяжелыми… Джеймс стискивает зубы и краснеет до самой груди, когда его кожа воспроизводит физические воспоминания о влажных, откровенных поцелуях Сидни в центр его живота, о мягких простынях на спине, о Сидни, который раздвигает его бедра, о влажных губах, посасывающих его… Напряжение над пляжем сгущается, как натянутый барабан. Джеймс, с онемевшим языком и выступившим на лбу потом, поднимает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как взгляды всех остальных серферов устремляются вправо от Джеймса. Джеймс проследил за их взглядами, чуть не застонав вслух от облегчения, что они не смотрят на него, а затем выдохнул через нос. Дэнни Мур пробирается сквозь густую толпу к береговой линии, держа над головой доску, которую, как Джеймс мгновенно узнает, как краденную («одолженную» поправляет в голове голос Сидни). Но Сидни Мур исчез — его полностью поглотили надутая грудь, высокий подбородок и зачесанные назад кудри Дэнни. Джеймс стоит в шоке; он пытается, но безуспешно, представить, как руки этого человека касаются его кожи, как он засыпает, уткнувшись носом в изгиб шеи Джеймса, как обнимает его на берегу, когда он плачет, как прижимает ладонь к щеке Джеймса всего час назад в машине на обочине дороги. Не может. Это в равной степени завораживает и печалит. Джеймс смотрит на эту дихотомию, в то время как остальная часть пляжа погружена в бурлящую жизнь, чувствует тошноту при виде того, как все смотрят на спектакль, на который он тоже когда-то смотрел с испуганным, дрожащим благоговением. Зрители расступаются перед Дэнни, когда он легко скользит по песку прыгающими шагами, его глаза, за защитной маской, смотрят прямо перед собой на бушующие волны. — Черт возьми, Дэнни Мур сейчас будет кататься? Все начинают перешептываться и переминаться с ноги на ногу, собираясь в кучку. Дэнни вонзает доску в песок, срывает с себя футболку, а затем снова зажимает доску подмышкой и бросается в волны. Приглушенный шепот вокруг Джеймса перерастает в гул. — Он добавил еще что-нибудь к этой татуировке? Выглядит еще больше, чем в прошлый раз? — Не может позволить дать другим шанс? Такое чувство, что я только что перенесся во времени на три года назад... — Знаешь, что сказал мне эта фея в прошлом году? Сказал, что я проиграю еще до того, как мы вошли в гребаную воду, что-то с моей левой лодыжкой... — Ты слышал, что он сделал в туалете в Лагуне, да? Чертов пи… — Думаешь, у него действительно хватит смелости побить рекорд «Большой волны» на следующей неделе? — Он просто развлекается, — говорит Джеймс, перекрикивая хор толпы. Он расставляет ноги на песке, а все вокруг него оборачиваются и смотрят на него. Пот выступает у него под мышками, и он почесывает двухдневную щетину на подбородке. Мужчина, которого Джеймс узнал по прошлогодним соревнованиям в Сан-Диего, спрашивает. — Кэмпбелл, что ты сказал? Джеймс прочищает горло. — Он не участвует в соревнованиях. Просто развлекается перед их началом. Смотрите. Джеймс указывает головой в сторону волн. Дэнни гребет навстречу мощной набегающей волне, не обращая внимания на затаившую дыхание толпу на берегу, позволяя нарастающим волнам поднимать его к небу. Одним быстрым движением он вскакивает и летит вниз по поверхности открытой бочки, взметая огромную стену брызг. Гребень волны заворачивается над ним и превращается в гладкий, сверкающий тоннель, и толпа зрителей, лежащих на песке, изумленно ахает, когда из отверстия бочки, словно ракета, вылетает еще больше брызг. — Черт, приятель, это самая огромная волна за все утро, — шепчет один из серферов. Они все кивают. Волна достигает двадцати футов в высоту, вздымается над линией горизонта и заслоняя солнце настолько, что отбрасывает тень на берег. Джеймс улавливает голоса комментаторов, прорезающие густую, напряженную тишину на пляже. — … в этом году он не участвует, но наш действующий чемпион Дэнни Мур идет глубоко в бочку, ребята, и, боже, какая красота. — Начинаю немного беспокоиться, он все еще не вышел… — Момент всегда напряженный, сейчас… И вот Дэнни Мур появляется из бочки! И только посмотрите, как он летит! Срезает скорость по гребню, поднимая фейерверк брызг, и хватается за нос доски едва касаясь кромки волны! — Это надо видеть! Подходит к третьему повороту... О, а Мур еще не закончил! Посмотрите, как он выжимает из этой чудовищной волны все, что может! — И роскошный разворот на сто восемьдесят градусов, завершает заезд прямо в конце плеча волны. — Дамы и господа, вы все аплодируете этому аттракциону стоя, и мы должны согласиться — Дэнни Мур, может, и не участвует в этом «Billabong», но думаю, он только что напомнил нам всем, что он по-прежнему чемпион этих берегов Оаху. Какое удовольствие, дамы и господа. Какой восторг! Сердце Джеймса забилось где-то в горле, ладони вспотели, когда он понял, что все вокруг него аплодируют. Аплодируют. — Черт возьми, Мур, это было великолепно! — Этот сукин сын умеет кататься! — Мощно! Просто безумие. Джеймс не может в это поверить. Эти же самые парни, которые минуту назад наперебой упражнялись кто больше скажет гадостей про Дэнни Мура, теперь стоят и почтительно хлопают в ладоши одному из лучших заездов года, без единого «мудак», «фея» или «педик». Джеймс даже не может заставить себя присоединиться к аплодисментам. Затаив дыхание, он наблюдает, как Дэнни выходит из волн, соленая вода стекает по его обнаженной мускулистой груди, промокшие шорты облепляют все контуры бедер. Дэнни поправляет надвинутые на глаза очки-авиаторы, которые волшебным образом все еще на нем, и проводит рукой по своим мокрым кудрям, затем подпрыгивает и поднимает руку в сторону толпы в знак признательности, как будто только что заметил, что здесь есть еще люди. Спокойно пробирается сквозь хаос, возвращает доску изумленному местному зрителю и исчезает среди деревьев, окаймляющих пляж, не произнеся ни слова. Джеймсу требуется вся его выдержка, чтобы не броситься за ним вдогонку. Бурлящая смесь адреналина и стыда переполняет его организм — адреналин от того, что он сам поцеловал этого могучего серфера всего лишь этим утром, и стыд от того, что поцелуй Джеймса подтвердил половину ужасных слухов о Дэнни Муре. И Боже, Сидни выглядел так, будто даже не вспотел, даже не запыхался. Джеймс хочет ощутить вкус свежей соленой воды на его губах, прижать его к стене и, черт возьми, овладеть чемпионом «Billabong Pipeline Masters». Прижать эту невероятную силу, прижаться к нему, вжаться в тепло… Ах, снова приступ тошноты. Джеймс с усилием проглатывает ход своих мыслей, когда слова Сидни, сказанные им тем утром, доносятся до него теплым цветочным ветерком: «У меня будет секс с чемпионом «Billabong Pipeline Masters». Желудок Джеймса скручивается в тугой узел. Нервный пот выступает у него на затылке, когда по всему оживленному пляжу начинают объявлять о начале заездов. Его выход через тридцать минут. Он хочет запаниковать. Хочет заплыть в океан и нырять под волны, пока не найдет гильзу от пули. Сжать ее в кулаке и подумать о том, как легко все было всего две недели назад, когда он сидел на песке с Робом и смотрел на знакомые холмы Хермосы, и его единственной заботой в этом мире был вопрос, знает ли кто-нибудь на том пляже о шраме у него на груди. Если он выиграет достаточно денег и очков, чтобы участвовать только в следующем соревновании. Теперь у него есть профессиональный статус, который нужно доказывать, и гребаный полуфинал, в котором нужно не опозориться, и мужчина — великолепный, нежный, теплый мужчина — которого нужно как-то убедить остаться рядом с ним после того, как он неизбежно проиграет. У него есть билет на самолет, забытый где-то в гостиничном номере рядом с аэропортом Гонолулу, о котором ему нужно заставить себя забыть на ближайшие двадцать четыре часа. Отсутствие Сидни на пляже не дает ему покоя. Не дает ему покоя, когда он заканчивает натирать доску воском и начинает растягиваться в сторонке, готовясь к заезду. В центре его груди что-то сжимается, будто теплое ядро внутри него связано длинной нитью, и конец этой нити без усилий держит Сидни Мур, беспомощно увлекая его за собой. Где-то в глубине его живота закипает гнев. Гнев из-за того, что он, очевидно, не может сосредоточиться даже на пять проклятых минут, если Сидни нет рядом, к черту все предыдущие три десятилетия его жизни, и еще больший гнев из-за того, что менее двух часов назад Сидни держал его за руку, смотрел ему в глаза и обещал не спускать с Джеймса глаз. А теперь он ушел и полностью исчез с горячего песка после того, как бросился в волны и ошеломил толпу, как будто Джеймса вообще не существовало. И теперь он один. И это его первый профессиональный полуфинал. Паника подкатывает к горлу. Он не может. Он совершенно не способен, черт возьми, встать на доску и кататься на глазах у сотен людей и каким-то образом показать хоть какое-то приличное выступление. Настолько приличное, чтобы победить, или настолько хорошо, чтобы даже найти спонсора. Ему следует просто тихо прислонить одолженную у Сидни доску к дереву, чтобы тот мог ее найти, положить в карман свой воск и уйти. Никто даже не заметит. Джимми Кэмпбелл? Кто он, черт возьми, такой? Тот парень из Лос-Анджелеса, которому Дэнни Мур проиграл нарочно? Из жалости? Он скучает по Робу, по тем тихим ранним утрам и его беззаботному смеху … Резкий свист отвлекает Джеймса от его мрачных мыслей, и он резко оборачивается. Сидни машет ему рукой из тени ближайших деревьев, уже переодетый в сухую футболку, с сумкой на плече. Смущающее облегчение разливается по телу Джеймса так быстро, что он думает, что вот-вот потеряет сознание. Бросив быстрый взгляд на толпу, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ним, Джеймс бежит трусцой к Сидни, к прохладному, густому воздуху цветущей плюмерии. — Я думал, ты ушел, — выдыхает Джеймс. Он засовывает руки в карманы и прячется под ветками, и остальная часть пляжа исчезает в тот момент, когда он оказывается лицом к лицу с Сидни Муром. Исчезли звуки толпы, гудение комментаторов, шелест зонтиков и пальмовых листьев, смех и музыка. Все, что Джеймс может слышать, - это дыхание Сидни. Сидни хмурится, снимает свои авиаторы и с привычной легкостью прячет их за ворот футболки. — Я буквально только что сказал тебе, что буду здесь. С чего бы мне оставлять тебя? Джеймсу мгновенно становится стыдно за свой прежний детский гнев. Должно быть, это отражается на его лице, потому что Сидни резко втягивает воздух, широко распахивая глаза от осознания происходящего. — О, ты думал, я сделал это просто для того, чтобы покрасоваться, а потом просто сбежал, — говорит он. Он наклоняет голову. — В этом есть смысл. Ты стоял прямо посреди толпы моих самых преданных поклонников. — Как ты можешь это терпеть? — выпаливает Джеймс. — Зная, что о тебе говорят? — Джеймс, ты меня знаешь. Не делай из меня святого. — Да, ладно, но… — Послушай, это не имеет значения, — обрывает его Сидни. Он кладет руки Джеймсу на плечи, затем быстро оглядывается на пляж. Его голос, когда он говорит, ровный и живой, проносится по всему телу Джеймса, как успокаивающий ветерок. — Просто проверил течение, — говорит Сидни. — Ходят слухи, что сразу после линии прибоя течение идет на юго-восток, но это полная чушь. Флоренс и Трент, однако, слышали об этом, и они будут держаться подальше. Воспользуйся этим. Отплыви подальше, чем обычно, и дождись, когда поднимутся самые большие волны. Ты сможешь поймать их, в то время как им придется просто нырять под них, как дельфинам. Тебе придется из кожи вон лезть, чтобы добраться до них, и ни в коем случае не опускай руки, если не хочешь, чтобы тебя вытаскивали спасатели, но, если ты сможешь удержаться, этот раунд у тебя в кармане. Дальше финал. Напряженное чувство пронизывает Джеймса от ступней до самой макушки. Он с трудом сдерживает улыбку, глядя в глаза Сидни, горящие от возбуждения. — Кто ты, черт возьми, такой? — шепчет Джеймс. Внезапно из его груди вырывается смех. Это так невероятно смешно, что две минуты назад, на берегу, он был так напуган. Он жив, и он на Гавайях, и Сидни отсосал у него тем утром. В конце концов, ради бога, это всего лишь серфинг. Сидни понимающе улыбается и сжимает плечи Джеймса, его грудь раздувается от гордости. Он наклоняется к лицу Джеймса, затем колеблется. Джеймс зачарованно наблюдает за тем, как мысли отражаются в глазах Сидни. Желание, затем нерешительность, затем осознание, затем облегчение, сменяющееся чем-то вроде радости. Сидни вздыхает, наклоняется еще ближе и запечатлевает быстрый сухой поцелуй на губах Джеймса. Джеймс покачивается в его объятиях, а Сидни крепко держит его. — Тогда иди, — говорит Сидни, поворачивая Джеймса за плечи спиной к пляжу. — Они вот-вот позовут твой заезд. Джеймс идет вперед в оцепенении, ведомый легким толчком Сидни в спину. Он расправляет плечи, хрустит пальцами, смотрит на набегающие волны, как будто ничего другого на земле не существует. Слова застревают у Джеймса в горле. Сидни кивает ему, чтобы он продолжал идти, и все, что Джеймс может, это задержать на нем взгляд еще одно короткое мгновение, прежде чем повернуться обратно к соревнованиям, с новой решимостью в походке и тяжелым теплом в груди.***
Звуковой сигнал пугает его, как и всегда. Джеймс подавляет дрожь и бросается вперед, в волны, выбрасывает доску на мелководье, когда оказывается по пояс в воде, запрыгивает на знакомую твердость дерева. Его сердце бешено колотится в груди, гоняя кровь по телу с такой силой, что он чувствует, как она пульсирует в кончиках каждого его пальца. По обе стороны от него Флоренс и Трент, оба тяжело дышат, пока они втроем выплывают в океан, ныряя под валяющиеся белые гребни, прежде чем благополучно минуют критическую точку, линию прибоя. Джеймс наслаждается самой сутью этого момента, грести на старте любого соревнования, постепенно оставляя позади крики толпы и комментаторов с каждым взмахом рук. Приятное жжение пробуждает мышцы спины и плеч, когда яркое солнце ласкает кожу. Он ловит ритм волн и контролирует свои глубокие вдохи через нос. Он делает именно то, что сказал Сидни, — гребет, даже когда чувствует, что Флоренс и Трент остановились, пока не отплывает достаточно далеко, где только самые большие волны доберутся до него. Он почти один посреди океана, и все же этот узел в его груди все еще на месте — эта сплетенная, неразрывная нить, которая привязывает его к берегу к Сидни с каждым гребком. Джеймс часто моргает, осознавая, что впервые за всю свою взрослую жизнь он по-настоящему хочет, чтобы океан вытолкнул его обратно на берег. Хочет, чтобы он помешал его попыткам продолжать плыть к горизонту и не позволил ему исчезнуть на глубине. Сейчас у него нет времени думать, что это все значит или вообще ничего. И у него определенно нет времени думать о том, во многом ли это заслуга Сидни или его собственная. Далеко-далеко Джеймс, наконец, замечает глубокий накат огромной волны, неуклонно приближающейся к линии разрыва. В глубине души он уже знает, что это его волна, как будто его имя было написано на ней кораллами и пеной. Позади себя он слышит, как Трент и Флоренс сражаются за более плотные бочки ближе к берегу, и падают один за другим в воду, когда туннели выбрасывают их слишком быстро или смыкаются у них над головами. Почти шесть минут раунда позади. Джеймс знает, что все на берегу думают, что он, должно быть, сошел с ума. Что он струсил, или потерял самообладание, или сдался под давлением двух серферов. Двое серферов, которые действительно чем-то знамениты. «Идиоты», — внезапно произносит Сидни в его голове. Джеймс невольно улыбается, глядя, как волна продолжает нарастать, поднимая воду из глубины и устремляя ее к небу. Он должен начать грести прямо сейчас, иначе она пройдет прямо под ним. Джеймс стискивает зубы, разворачивает доску и напрягает мышцы, готовясь к гонке всей своей жизни. Он уже тянется к первому гребку… и вспоминает. «Мама», — шепчет он в поверхность доски, чувствуя себя глупо и живым. Кажется, он не звал ее с того самого проклятого пляжа. Чтобы она помогла ему, когда ему было больно. В наступившей тишине на его тело нисходит странное умиротворение, обволакивая его тонким слоем между поверхностью кожи и силой палящего солнца. Он закрывает глаза и наслаждается вкусом этого слова на языке, слизывая соль с губ. И в это мгновение волна уже здесь, ревущая и стремительная, подхватывает его доску за хвост и швыряет к небу. Гребень волны начинает формироваться как раз под его центром тяжести. И с улыбкой на лице, с прекрасной опасностью, развевающей его волосы, Джеймс Кэмпбелл вскакивает на дрожащие ноги и устремляется вниз по стене бочки. Все исчезает. Все, кроме его ног, воды и доски. Джеймс катается как машина, бочка за бочкой, заход за заходом, рывок за рывком. Он единственный человек в воде. Единственный человек на всем пляже. Единственный человек под солнцем. Высокие волны бьются о дно его доски, напрягая мышцы ног и разрывая его изнутри. Они швыряют ему в лицо соленые брызги и сминают его в своей белой воде — швыряют его быстрее, чем когда-либо, и снова, и снова, и снова толкают обратно к берегу. Он не останавливается. Единственные звуки в мире - это плеск огромных стен воды вокруг него и эхо его дыхания в длинных туннелях. Он врезается в грани, делает надрезы на гребнях, взмывает в воздух и низко пригибается к доске. Когда звук сирены наконец разносится над водой, ему кажется, что он катался либо пять минут, либо пять дней. Джеймс понятия не имеет, что только что произошло. Каждая мышца его тела ноет, горло требует чистой воды, а глаза горят и потрескивают от обильного соленого блеска. Он гребет ноющими руками и всем телом по мелководью, не имея ни малейшего представления о том, как Флоренс и Трент справились с этим раундом. Он даже не знает, сколько волн поймал сам, и действительно ли они были такими высокими, как ему казалось, или два его коротких падения выставили его нелепым, беспомощным и маленьким. Берег встречает его ревом. Они вскакивают на ноги, размахивают руками и кричат. Ободряюще. Джеймс подгребает к тому месту, где можно встать, и оглядывается через плечо в поисках Флоренса и Трента. Из-за чего или кого весь пляж извергается. Осматривает горизонт, но океан позади него пуст. Быстро поворачивается обратно к берегу и видит, что те оба стоят в стороне, тяжело дыша, с полотенцами на шее, и аплодируют ему. Аплодируют ему. Джеймс ахает и роняет доску на мелководье. Он видит перед собой весь пляж, как в тот день в Хермосе, который взрывается прямо у него на глазах, и все взгляды прикованы к нему. Слышит свое имя, доносящееся из потрескивающего громкоговорителя, и ошарашенно смотрит, как стайка улыбающихся серферов бежит ему навстречу по воде. В отчаянии он оглядывает толпу на берегу. Едва не стонет, когда наконец замечает знакомую темноволосую голову, стоящую в центре этого хаоса со скрещенными на груди руками и высоко поднятым подбородком. Видит, как Сидни Мур поднимает очки-авиаторы, подмигивает Джеймсу и мягко улыбается уголком рта. И в этот момент Джеймс Кэмпбелл со слезами на глазах падает на колени на мокрый песок пенящегося мелководья. Он во второй раз за месяц видит эту невозможную, головокружительную картину. Потому что он не просто опозорился, и сотни людей в данный момент аплодируют ему, совершенно не подозревая о шраме, спрятанном под гидрокостюмом. Потому что он прошел в чертов финал «Billabong Pipeline Masters». И Сидни Мур широко улыбается ему и аплодирует ему.
