19
10 января 2026 г., 12:06
Джеймс просыпается внезапно. В комнате за коконом теплых простыней пасмурно и серо, предрассветное небо затянуто тучами, а с гудящей поверхности океана стелется густой туман.
В полумраке щурится на потолок и пытается собрать воедино события прошлой ночи, словно перебирает фотографии в альбоме со старой полки. Он помнит, как Сидни долго обнимал его на пляже — так долго, что Джеймс чуть не заснул стоя, — и он помнит, как откинулся в эти теплые объятия, пока солнце медленно падало в волны.
Он помнит, как Сидни молча взял его за руку, повел на крыльцо, усадил в кресло и сунул ему в руки миску с какой-то едой. Помнит, как чувствовал абсолютную, мучительную усталость, как каждая мышца в его теле была напряжена, ныла и умоляла позволить ей просто растаять.
И тут Джеймс вспоминает, почему его мышцы были такими усталыми, напряженными и ноющими. Потому что он выиграл гребаный «Billabong».
Вчера он выиграл турнир «Billabong Pipeline Masters» 1976 года.
Он стоял на пляже с гирляндой цветов на шее, а репортеры смотрели ему в лицо, и вся береговая линия аплодировала ему. Его объявили чемпионом, и по песку эхом прокатилось Джимми Кэмпбелл. Они сфотографировали его, пожали ему руку.
И все же, почему-то, первое, что приходит ему в голову в тот момент, как он приходит в себя в мягкой постели, - как он стоял на прохладном песке, ощущая спиной тепло Сидни Мура, который пальцами водит вверх и вниз по рукам Джеймса, его тихую просьбу, мольбу, остаться на ночь.
Джеймс помнит эти слова в тысячу раз лучше, чем те, что сказали ему судьи, вручая чемпионскую медаль.
И тут Джеймс с замиранием сердца осознает, что последнее, что он помнит из прошлой ночи, - как он постепенно засыпает в кресле на крыльце. А последнее, что он видел, был Сидни, откинувшийся на спинку стула, закинул босые ноги на перила и тихонько перебирал струны гавайской гитары. Сидни позволил Джеймсу задремать рядом с собой, как будто так они жили каждый вечер — как будто Джеймс не выиграл одно из крупнейших в мире соревнований по серфингу и не отобрал у Сидни титул действующего чемпиона всего несколько часов назад. Как будто у них была не только последняя ночь вместе, и как будто Сидни не умолял его провести эту ночь с ним в его доме, в его постели.
Джеймс вытягивает ноги и понимает, что он голый под простынями, а кожа сухая и шершавая, потому что накануне вечером он так и не принял душ. Он ясно видит как все произошло, как Сидни каким-то образом перенес его с крыльца в комнату, положил Джеймса на кровать, осторожно снял с него одежду, покрытую песком, и укрыл его, дал отдохнуть. Как, должно быть, тот лег рядом с Джеймсом, мечтал, чтобы он проснулся, чтобы они все еще могли поболтать на крыльце, или крепко прижаться друг к другу, или смеяться в кровати, называя друг друга чемпионами «Billabong» в перерывах между поцелуями. В перерывах между отчаянными, жадными поцелуями.
Наконец, он поворачивает голову, чтобы посмотреть на спящего Сидни, и вместо этого видит два бледно-голубых глаза, ясных и открытых.
— Я не обижаюсь, — шепчет Сидни хриплым голосом.
Грудь Джеймса сжимается от боли; на Сидни больно смотреть.
— Как ты узнал, о чем я думаю?
— Твои мысли на лице. — Сидни пожимает одним плечом. — По крайней мере, иногда.
Джеймс поворачивается на бок, и весь его мир в полутьме сжимается до трех дюймов пространства между его глазами и Сидни.
— И ты так хорошо читаешь по моему лицу, да?
Сидни хмыкает.
— Ты мне скажи.
Джеймс пытается улыбнуться, но веки тяжелеют. Он слышит, как секунды тикают в воздухе, словно падающие бомбы, и каждая из них отдаляет его все дальше и дальше от воздуха Сидни. Сидни смотрит на него так, словно запоминает каждую черточку лица Джеймса. Взгляд медленно перемещаются со лба на подбородок и обратно, брови сосредоточенно сдвинуты за завесой мягких кудрей.
Джеймс знает, с ужасным предчувствием в глубине души, что если он сейчас протянет руку и прикоснется к Сидни, это будет похоже на удар током, на горячую волну болезненного желания, которая пройдет по его телу от кончиков пальцев, парализуя легкие. Он крепко прижимает руки к своему телу.
Облизывает сухие, потрескавшиеся губы.
— Насчет прошлой ночи … Послушай, я... мне жаль, что я заснул... что мы не смогли...
У него перехватывает горло, и слова застревают на языке. Он даже не уверен, за что ему вообще извиняться. За то, что заснул прошлой ночью, прежде чем они успели что-то сделать, или за то, что сохранил билет на самолет, или за то, что украл у него титул чемпиона, или за то, что вообще попытался заговорить с ним в тот день, когда они катались на волнах у Хермосы. Или за все это сразу и еще за что-то.
Но лицо Сидни искажается от резких слов Джеймса, разлетаясь на мелкие кусочки. Тот едва успевает хрипло прошептать его имя, прежде чем Джеймс протягивает к нему руки сквозь серый свет и притягивает к себе, пряча голову Сидни у себя под подбородком. Будь проклят жаркий пульс ноющей потребности.
Джеймс сжимает так сильно, что чувствует, как кости Сидни хрустят. Сидни издает сдавленный звук и дрожит у него на груди, цепляясь за каждый дюйм обнаженной кожи Джеймса, впиваясь ногтями в спину и плечи Джеймса.
И Джеймс мечтает, чтобы ногти Сидни прокололи его кожу и оставили свои следы. Чтобы пошла кровь и остались шрамы. Его собственная версия той теплой и нежной татуировки на спине Сидни, куда красивее его грубого шрама.
И Сидни вдруг кажется таким маленьким в его объятиях. Его кожа нежная и гладкая. Мышцы спокойные и подтянутые. И Джеймсу хочется навсегда прикрыть его своим телом, защитить от шторма, бушующего за этими окнами, от всех остальных глаз на земле, от силы волн …
— Черт возьми, — выдыхает Джеймс. Он зарывается лицом в кудри, и Сидни издает приглушенный стон в ответ.
Воздух становится влажным и густым. Джеймс ощущает тепло и тяжесть их тел. Чувствует, как мягкий пенис Сидни прижимается к его бедру, без стыда и не прикрытый. Мягкие волосы на его икрах и бедрах скользят по ногам Джеймса.
На одну пронзительно ясную секунду он задается вопросом, что подумали бы остальные серферы — что бы подумал Роб и его друзья, что бы подумали Рассел и О'Брайен, если бы вдруг увидели их сейчас. Двое взрослых мужчин, двое таких же, как они, обнаженные, льнут друг к другу и пытаются не заплакать в темноте. Трудно поверить, что эти другие люди вообще существуют — что это объятие между ними происходит в той же вселенной, что и в жизни каждого человека. Что это нечто такое, что можно даже открыть или познать.
Затем Сидни поднимает мокрое лицо и касается его щеки так нежно, что Джеймс едва ощущает его ладонь, и наклоняется оставляет на губах Джеймса легчайший поцелуй. Сидни проводит большим пальцем по его закрытому веку. Они оба задерживают дыхание.
Другие люди в сознании Джеймса мгновенно исчезают. Он поддается поцелую, ласке губ Сидни на своем лице, отчаянный в этом робком, нежном прикосновении. Джеймс дрожит и откликается на тело Сидни, притягивая его к себе за поясницу, зная, что если он уступит и сделает то, чего действительно хочет — прижмет Сидни к матрасу и попробует на вкус каждый дюйм его кожи, — то никакая сила на земле никогда не сможет оторвать его от Сидни.
Сидни все еще осыпает его губы целомудренными поцелуями, легкими, мягкими и влажными, нескончаемыми, когда внезапно звонит будильник, взрываясь в бархатно-сером воздухе и прорезая их сонный туман. Сидни дает ему зазвенеть. Поднимает голову и целует Джеймса в щеку, переносицу, прижимаясь губами к его коже на три неглубоких вдоха. Затем отстраняется и поворачивается, выключает будильник, а запах кофе уже доносится до них вместе с океанским бризом.
Сердце Джеймса бешено колотится.
Этот поцелуй был ужасно похож на прощание.
Сидни потягивается, затем резко садится и спускает ноги с кровати.
— Тогда пойдем, солдат, — говорит он, как будто он только что не прижимался к Джеймсу в темноте и не он оставил капли слез на шраме на груди.
Джеймсу хочется схватить его за руку и затащить обратно в постель. Страх пронизывает его тело, как толстый лед, когда Сидни встает, не оглядываясь на него, с прямой и напряженной спиной. Еще слишком рано для всего этого, для всего остального. Еще слишком рано.
Джеймс зарывается носом в простыни и судорожно делает еще один глубокий вдох, запоминая комбинированный аромат их кожи, нотки шампуня Сидни, затем поднимается с матраса, в то время как Сидни уже ходит по комнате, собирая вещи Джеймса.
— Надо принять душ. Не хочу, чтобы от тебя в самолете пахло водорослями, — уверенно говорит Сидни, резко протягивая Джеймсу полотенце, которое он едва успевает схватить.
Джеймс трясет головой, пытаясь окончательно проснуться, подавляя панику в груди, наблюдая, как Сидни медленно превращается в того человека, каким он был утром их первого знакомства, когда Джеймс встретил его, чтобы вместе посмотреть остров. Три дня и три жизни назад.
— Хорошо, — бормочет он. Ловит одежду, которую Сидни бросает ему, ту, которая на самом деле принадлежит ему. Причина, по которой ему приходилось одалживать одежду в течение нескольких дней, вдруг осознание с размаху дает ему подзатыльник, и он стонет, глядя в потолок. — Черт, интересно, они сохранили мои вещи в отеле? Прошло уже три дня … Я даже не думал об этом.
— Не нужно. Все улажено, твои вещи у них.
Джеймс замирает на полпути к носку. Они оба все еще голые.
— Что?
Сидни выходит в гостиную, говоря громче, чтобы Джеймс мог слышать, его голос четкий и деловой, что совершенно не вязалось с шумом океана и пальм за окном.
— В тот день, когда мы обедали, я позвонил в два места. Первое в WSL по поводу твоего участия, а второе - в отель.
— Что за... — Джеймс, спотыкаясь, выходит в главную комнату дома, неловко прикрывая пах охапкой одежды, как будто кто-нибудь мог увидеть его через распахнутые окна.
Сидни, высокий и гордый, стоит на кухне, наливая в чашку дымящийся кофе, спиной к Джеймсу. Силуэт его обнаженной, покрытой чернилами кожи на фоне пенящегося за окном серого океана вызывает у Джеймса желание громко ахнуть от пронзительной красоты.
Вместо этого он крепче сжимает стопку одежды.
— Откуда ты вообще узнал, в каком отеле я остановился?
Сидни поворачивается к нему, поднося кружку к губам, хмурясь при попытке Джеймса прикрыться.
— Джеймс, не будь смешным. Ты же знаешь, что здесь никого нет.
Джеймс знает. Он занимался сексом прямо там, под звездами, на том пляже, и все еще крепко держит свою одежду перед собой обеими руками. Где-то глубоко внутри у него начинает закипать жгучее безумие. Непреодолимое желание схватить что-нибудь стеклянное и разбить.
— Дело не в этом. Серьезно, как ты узнал? И что я вообще здесь останусь? Мы даже не … ты знаешь. Мы даже не обсуждали, что я останусь.
Сидни пристально смотрит на него.
— Ну, я ведь не ошибся, верно? Почему это имеет значение?
— Почему это… Сидни, конечно, это важно! — Джеймс фыркает, изо всех сил стараясь не напрягать плечи. — Ты не можешь просто... как ты узнал?
Сидни вздыхает так, словно Джеймс — самый невыносимый человек, которого он когда-либо встречал в своей жизни. Возможно, так оно и есть.
— Джеймс, на ключе от твоего номера, который в тот день лежал в кармане твоих шорт, было написано название твоего отеля, и бирка большую часть времени болталась снаружи. Даже идиот смог бы сложить два и два.
Джеймс отказывается чувствовать смущение, и на смену ему быстро приходит негодование. Он чувствует себя актером в фильме, где сценарий знают все, кроме него, и он просто проснулся и обнаружил, что находится посреди съемочной площадки, с резким освещением, нарисованным фоном и всем прочим. Он практически слышит, как душ зовет его к себе, умоляя зайти и вымыться, чтобы он мог собрать свои вещи и просто уйти.
Он пристально смотрит на Сидни.
— Ладно, ладно, наверное, я идиот. Но это не объясняет, как... — Джеймс беспомощно машет рукой в сторону песка. — Как ты узнал...
— Я не знал. Я видел, что тебе здесь понравилось, и ты явно не хотел возвращаться в свой отель, а у меня есть диван. Ты даже не думал о своем отеле весь тот день. Я решил, что могу тебе помочь.
— Позвонил и отменил мой чертов номер в отеле? Даже не спросив меня?
— Ради бога, я ничего не отменял. Я заплатил им, чтобы они сохранили твой номер и сохранили твои вещи до сегодняшнего дня.
— О, так теперь ты платишь за все для меня, да? — шипит Джеймс. — Может ты еще заплатил, чтобы меня допустили до соревнований?
Сидни закатывает глаза.
— Да ладно тебе. Не неси чушь, в которую ты сам не веришь. Это пустая трата времени.
— Да, да, — говорит Джеймс, и слова, срываясь с его языка, отдают горечью. — Не хотел бы больше тратить твое драгоценное время.
— Это не то, что я...
Сидни резко обрывает себя, затем стирает удивление с лица и устремляет на Джеймса последний ледяной взгляд. Качает головой и отворачивается к окну, отгораживаясь от Джеймса, как будто его спина - непреодолимая стена.
Джеймс стоит, как вкопанный, посреди комнаты, охваченный паникой и жаром, борясь с желанием броситься к Сидни, прижаться к его спине, чтобы не оставаться одному в комнате.
Вместо этого он практически рычит, а затем цепляется пальцами ног за деревянную поверхность.
— О, нет. Нет, черт тебя дери, даже не смей.
Сидни резко оборачивается, сверкая глазами.
— Что не смей? Смотреть из окна собственного дома? Помогать тебе? Не дышать?
— Нет, придурок, не отворачивайся и не изображай из себя Дэнни Мура, когда я пытаюсь с тобой говорить...
— Ты не пытаешься говорить со мной. Ты пытаешься все закончить перед своим отъездом…
— Не поворачивайся ко мне спиной и не наливай свой гребаный кофе, как будто ты только что не плакал в моих объятиях!
Сидни замирает, не донеся кружку до рта. Он выглядит опасным, и Джеймс сглатывает подступившую к горлу желчь.
— Ты говоришь, что я изображаю из себя Дэнни Мура с тобой? — Говорит Сидни голосом, который мог бы показаться хрупким и невнятным, если бы не ужасающе острые очертания его плеч. — Джеймс, я не изображаю из себя Дэнни Мура с тобой. Я и есть Дэнни Мур. Ты живешь с ним целых три дня, или ты забыл?
— Черт возьми, ты не Дэнни Мур! — Джеймс судорожно глотает воздух, его ноги дрожат, он мерзнет. — Не смей, черт возьми, так мне врать.
Сидни смотрит на него, сверкая глазами. Он ничего не говорит, затем медленно отпивает из кружки, сверля Джеймса взглядом, словно ожидая, что он скажет что-нибудь еще.
Джеймс едва сдерживает смех. Серебристый свет, отражающийся от океана, золотит кожу Сидни, словно сверкающий камень. Вид Сидни, статного и красивого в полумраке кухни, совершенно не стесняющегося своей обнаженной кожи, вызывает у Джеймса внезапную тошноту, и дикий гнев.
— Ну и что? — спрашивает он, как будто они только что не орали. — Ты так и собираешься стоять здесь, пить кофе и ждать, пока я приму душ и уйду, как будто мы не трахались все выходные?
Сидни усмехается.
— В самом деле? Трахались все выходные — вот как бы ты это назвал?
— Ну, я хотел бы знать, как бы это назвал великий Дэнни Мур, учитывая, что ты такой гребаный гений и все такое. Ты явно перевернул небо и землю только для того, чтобы заставить меня остаться здесь, оплатив мой чертов номер в отеле и умоляя Лигу разрешить мне участвовать.
Сидни со стуком ставит кружку на стойку и фыркает.
— Не знаю, Джеймс! Может быть, я так сильно хотел, чтобы ты остался здесь, потому что я, великий Дэнни Мур, на самом деле просто надеялся, что мне, может быть, удастся поцеловать тебя. Ну, знаешь, на что, черт побери, нормальный человек мог бы надеяться, встретив кого-то вроде тебя. Но очевидно, что удержать Джеймса Кэмпбелла рядом - это слишком сложная задача, даже для такого гения, как я!
— Это несправедливо. Ты знаешь, что это нечестно. — Джеймс слишком поздно осознает, что уже бросил сверток с одеждой на пол. Он стоит голый в противоположном конце комнаты, ему хочется упасть на пол и закричать.
— Что ж, жизнь несправедлива, и я уверен, что ты лучше всех на свете знаешь об этом, — парирует Сидни.
Джеймс издает горький смешок, всплеснув руками.
— Сидни, я не могу просто остаться здесь! У меня есть работа, моя квартира, у меня впереди целая гребаная жизнь в Лос-Анджелесе. Я не могу просто бросить все это и переехать сюда, в ла-ла райскую страну, к тебе!
— Эта ла-ла райская страна — моя настоящая жизнь, и, если ты забыл, на самом деле это совсем не такой уж рай, даже с этими гребаными пальмами.
— О, ладно, продолжай, теперь ты действительно убедил меня остаться.
— Ну и что, черт возьми, мне еще нужно сказать, чтобы убедить тебя? Что еще мне нужно сделать для тебя?
— Сделать для меня? Мне не нужно, чтобы ты что-то для меня делал! — Кричит Джеймс.
— Очевидно, нет, поскольку до этого твоя жизнь шла в полном соответствии с планом. И все это определенно произошло бы даже без моей помощи. Ты высказал свою точку зрения громко и ясно.
— Я высказал... ну, если я такая надоедливая обуза, почему ты хочешь, чтобы я был рядом?
Сидни усмехается, широко раскрыв глаза.
— Почему я... ты серьезно спрашиваешь об этом?
— Да, я серьезно спрашиваю об этом, — Джеймс свирепо смотрит на него, яростно скрестив руки на груди. Игнорирует тот факт, что спина Сидни медленно изгибается, от чего тот выглядит уязвимым и юным, как будто слова Джеймса физически проникают под его обнаженную кожу.
Сидни сглатывает, и из его горла вырывается тихий стон.
— Почему, черт возьми, я не должен хотеть, чтобы ты был рядом? — он выдыхает. — Ты... ты заставляешь меня... — Сидни выглядит потерянным, его глаза отчаянно обшаривают пустую комнату. — Ты только что выиграл чемпионат!
Джеймс смаргивает слезящиеся глаза, ненавидя тот факт, что он знает, что отдал бы титул обратно, только бы Сидни договорил ту фразу.
Он шмыгает носом, скрывая это за прочищением горла.
— Хорошо, и это все? Я просто буду приходить к тебе каждый раз, когда захочу что-то выиграть, а ты будешь любезно кланяться, чтобы помочь мне? При условии, что я дам тебе что-нибудь взамен?
Сидни содрогается всем телом.
— Как ты смеешь? Как ты, черт возьми, смеешь?
Джеймсу хочется ударить себя по лицу. Но он стоит на своем, дикий и отчаянный, вырвавшийся на свободу — та же первобытная сила, которая заставила его палец опуститься на спусковой крючок.
— Ну, а во что еще, черт возьми, я должен верить, когда ты спрашиваешь, что ты можешь для меня сделать, чтобы каким-то образом заставить меня остаться? И что... просто… просто к черту всю мою жизнь? Выбросить все?
— Ты только что сказал мне тридцать секунд назад, что тебе ни хрена от меня не нужно, так что вряд ли я смог забыть, что именно этого ты от меня и не хочешь.
— О, так теперь мы пытаемся делать то, что я хочу, да? Сначала ты просыпаешься и чуть ли не заталкиваешь меня в душ, чтобы я побыстрее уехал, а теперь умоляешь остаться?
— Я не хотел, чтобы ты опоздал на долбанный самолет!
— Верно, потому что ты всегда знаешь, что для меня лучше. Я проигрываю, но ты решаешь, что я должен получить жалкую победу. Я снимаю номер в отеле, но ты решаешь, что он мне не нужен. Я прилетаю сюда, чтобы посмотреть на «Billabong», а ты, черт тебя дери, решаешь, что мне действительно нужно участвовать.
— Но ты, черт возьми, выиграл! — Сидни стонет и хватает себя за волосы обеими руками. — Боже, Джеймс, почему, черт возьми, ты не можешь просто позволить себе быть счастливым?
— Я начну позволять себе быть счастливым, когда ты перестанешь отталкивать меня!
— Отталкиваю тебя? Это ты, черт возьми, уезжаешь!
Слова Сидни эхом разносятся по дому, падая, как свинец, сквозь плотный воздух.
Джеймс хочет упасть на колени. Горячие, колющие слезы щиплет глаза. Он закрывает лицо руками, чувствуя себя совершенно хрупким и беззащитным.
— Черт... — вздыхает он, и его охватывает стыд, когда его голос срывается. — Из-за чего, черт побери, мы вообще ругаемся? Как мы вообще дошли до этого?
Он убирает руки от лица и ахает, когда видит Сидни. Тот выглядит опустошенным. Разбитый, маленький и дрожащий. Потерянный. Полная противоположность Дэнни Муру, расхаживающему по песку в своих авиаторах с высоко поднятой головой.
Губы Сидни дрожат, когда он шепчет.
— Я не... Джеймс, пожалуйста … Я не знаю, что буду делать, если ты уйдешь. Я не могу просто...
Джеймс чувствует себя так, словно ему только что дали громкую пощечину.
— Черт, Сидни, — выдыхает он.
Сидни издает громкий влажный вздох, когда Джеймс нерешительно делает шаг вперед, с силой проводя пальцами по своей щетине.
— Послушай, я бы... я бы скорее согласился вернуться на гребаную войну, чем сесть в этот самолет. Но я должен. — Он подавляет подступающие рыдания и пожимает плечами. — Я просто должен.
— Я знаю, — шепчет Сидни, а затем оседает на пол.
Джеймс голый несется через огромное пространство дома к Сидни. Хватает Сидни за плечи и прижимает его лицо к своей обнаженной груди, пока Сидни цепляется за его плечи.
— Сидни, это моя жизнь, — снова выдыхает Джеймс. — Нет вариантов... это не моя жизнь. Мы не...
Джеймс даже не может закончить мысль. Сидни кивает, пока судорожно глотает воздух, дрожащий и горячий под руками Джеймса. Джеймс поднимает лицо Сидни к себе, и они обмениваются коротким, безумным взглядом, прежде чем Джеймс притягивает его к себе в страстном и отчаянном поцелуе. Сидни стонет под напором его губ, руки немедленно тянутся к груди Джеймса.
Тяжело вздохнув, Джеймс прислоняет Сидни спиной к кухонной стойке и проникает в его рот, проглатывая стон. Он резко выдыхает через нос, прижимаясь к теплой коже Сидни, в то время как тот обнимают его за плечи и спину.
Джеймс обхватывает лицо Сидни обеими руками и шепчет потерянные слова.
— Прости. Боже, прости. Я ничего такого не имел в виду...
Сидни качает головой и целует Джеймса в мокрую щеку.
— Прости. Ты же знаешь, я не... … Я не должен был гов...
Джеймс заглушает его слова еще одним поцелуем. Его грудь разрывается надвое: наполовину он ненавидит себя за то, что не смог позволить Сидни закончить то, что тот собирался сказать, и наполовину в ужасе от того, что может позволить сказать хоть что-то еще.
Руки Сидни на его коже ощущаются как отчаяние, голод и безумие. Джеймс думает о том, как позже в тот же день откроет скрипучую дверь в свою пустую квартиру, увидит простые холодные изгибы своей двуспальной кровати и сдавленно стонет прямо в губы Сидни, раздавленный тяжестью осознания того, что он вот-вот уйдет по той обсаженной деревьями дорожке.
Его губы ноют, распухают и саднят, пока Сидни полностью поглощает его рот, руки и ноги дрожат. Ни один из их членов не тверд.
— Это... это не конец, — выдыхает Джеймс в рот Сидни. — Этого не может... не будет...
Сидни сжимает его крепче и с отчаянным стоном впивается в его губы, как утопающий, который, наконец, находит воздух, высасывая его прямо из легких Джеймса.
Джеймс гладит растрепанные локоны Сидни. Тело Сидни безвольно повисает в его руках, как будто этот мужчина не состоит из одних сплошных мышц. Как будто в ту же секунду, как Джеймс отойдет, он рухнет на твердый пол.
— Сидни, посмотри на меня, — шепчет он. Он впервые замечает, что ладонь Сидни нежно касается его шрама, защищая вздувшуюся кожу.
Но когда покрасневшие глаза Сидни наконец встречаются с его, Джеймс понимает, что совершенно не представляет, что он может сказать. Он с трудом переводит дыхание, потеряв дар речи, глядя на два маленьких серых океана.
— Посмотри на меня, — повторяет он, и на его лице написано извинение.
Сидни смотрит, выглядя одновременно опустошенным и разъяренным, затем он мягко качает головой и снова тянется к губам Джеймса.
Джеймс целует его в губы, приоткрыв рот и тяжело дыша.
— Сидни, ты...
— Джеймс.
— Это не...
— Джеймс. — Сидни крепко зажмуривает глаза. — Это не просто... черт, я... я лю…
— Я знаю, — стонет Джеймс, и от осознания правды у него внезапно разрывается сердце. Он почти сгибается пополам. — Черт возьми, Сидни, я … Я знаю, это...
Сидни целует его, и это почему-то самый печальный поцелуй.
— Джеймс.
И Джеймс даже не знает, что, черт возьми, он обещает, когда шепчет в ответ:
— Я обещаю тебе.
