20
22 января 2026 г., 15:48
— Что-нибудь для вас, сэр?
Джеймс прижимается лбом к прохладному стеклу иллюминатора и смотрит на бескрайний океан внизу. Кажется, что они почти не двигаются, просто навечно застряли, зависнули, на одном и том же участке чистого неба. Он то и дело в панике тянется к гильзе в кармане, каждый раз забывая, что карман теперь пуст.
— Сэр?
Стюардесса подмигивает ему в третий раз за полет. Джеймс быстро проводит рукой по подбородку, морщась от жесткой полоски. Должно быть, пропустил, когда брился в туалете одноразовой бритвой, которую купил, пока мчался через терминал. Натянув свою лучшую вежливую улыбку, отрицательно качает головой, уже отворачиваясь к окну, когда она наклоняется.
— Значит, вы были в отпуске?
— Вроде как, да.
Стюардесса опирается локтем о свободное сиденье перед ним и расслабляет плечи.
— Я никогда не езжу на пляжи, — вздыхает она. — На стыковках всегда не хватает времени, только поспать, а потом все по новой. Видели что-нибудь интересное?
Джеймс усмехается, надеясь, что это не прозвучит слишком иронично. Перед его мысленным взором всплывает совершенно особый участок океана, залитый закатным солнцем.
— Пара спокойных пляжей. Пальмы, вода, песок – полный набор.
Она смеется высоким, звенящим смехом, и Джеймс замечает, что мужчина, сидящий напротив, начинает уделять ей очень пристальное внимание, делая вид, что читает газету.
— О, вы смотрели то большое соревнование по серфингу? Все только о нем и говорили. «Billa Bang»?
Джеймс открывает рот, чтобы просто возразить: «Нет, я никогда в жизни даже не слышал о серфинге, жаль разочаровывать, просто все выходные просидел в шезлонге с пивом, обсуждая футбол и бейсбол».
Но перед внутренним взором вспыхивает лицо Сидни: сияющие глаза и одинокая слеза, когда он пожимал Джеймсу руку.
Джеймс делает глубокий вдох и старается придать своему лицу как можно более непринужденный вид.
— Ага, «Billabong Pipeline Masters»...
— Вот! Точно.
— Ну. Я, э-э, ну, вообще-то, я его выиграл.
Стюардесса снова смеется, на этот раз громче. Джеймс знает, что ему не следует удивляться.
Он натягивает улыбку и пытается снова, неловко потирая рукой затылок.
— Нет, серьезно, я участвовал в эти выходные. Поэтому я прилетел на остров. Я выиграл соревнование.
Стюардесса наклоняется, обдавая Джеймса свежим ароматом своих духов.
— Что ж, вот и покажите мне свой блестящий трофей, когда я наконец-то смогу отдохнуть на пляже, — тихо говорит она. Она подмигивает в последний раз и ставит банку «Пепси» на стлик на спинке сиденья.
Джеймс оцепенело смотрит, как она поворачивается и идет по проходу, остро осознавая, что взгляды всех мужчин, кроме его, прикованы к ее заднице. Он заглядывает под банку «Пепси» и подтверждает то, что уже знает, - сложенный листок бумаги с номером телефона, написанный размашистыми каракулями.
Джеймс откидывается на спинку сиденья, закрывает глаза, и с чувством вины комкает бумагу в ладони. Он понимает, что никогда еще не чувствовал себя таким геем, как в этот момент, даже когда его собственный член был в горле Сидни Мура. У него в руке телефон красивой женщины, приглашение практически начертано на небе, и все, что он видит, - это лицо Сидни, когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь, обнаженные и дрожащие в сером свете его кухни, убирая влажные от пота волосы друг с друга. Их члены все еще неловко мягкие.
После секундного колебания Сидни поцеловал его в лоб, оставив отпечаток своих губ на коже Джеймса, а затем они отстранились друг от друга вынужденными, резкими движениями. У Джеймса не было времени принять душ, и у них не хватило воздуха, чтобы произнести еще хоть слово. Джеймс оделся и собрал свои вещи, словно призрак бродил по комнатам, уже чувствуя, что дом заброшен и пуст несмотря на то, что они с Сидни все еще стояли прямо посреди него.
Он не позволил себе в последний раз взглянуть на океан, когда сбегал по ступенькам. Если бы он посмотрел, то признал бы, что у него, возможно, никогда не будет шанса увидеть его снова.
Затем Сидни вез его через весь остров до Гонолулу, сжав губы в тонкую линию и неровно дыша. Он вел машину безупречно, прямо, плавно и без проблем, соблюдая скоростной режим - идеально придерживаясь линии. И Джеймс так крепко сжимал бедро Сидни по дороге, что был удивлен, как Сидни вообще сохранил чувствительность в ноге, пытаясь каким-то образом передать уверенность через кожу прямо в кровь, вверх по венам в сердце и легкие.
Уверенность в том, чего, он почти уверен, никто из них, черт возьми, не знал.
И ему чертовски хотелось, чтобы этот остров не был самым красивым из всего, что он когда-либо видел. Он крепко прижал кулак ко рту, глядя в окно и наблюдая, как мимо проносятся зеленые холмы, усеянные жемчужинами цветов. Ему хотелось, чтобы все это больше не было похоже на Вьетнам — чтобы это была просто бессмысленная смесь розового, голубого и зеленого. Теплый ветерок обдувал его лицо, проникая сквозь открытый салон «Jeep».
Он вышел из машины в аэропорту, после того как они быстро заскочили в отель, и только тогда в приступе паники осознал, что не обнял Сидни в последний раз. Не поцеловал его, не прижал к себе и не позволил обнять себя. Он даже не знал, примет ли Сидни эти объятия.
И теперь было поздно. Они стояли у терминала, в ряду такси, окруженные чужими встречами, расставаниями и объятиями, слезами.
Сидни плавно вышел из машины и протянул ему сумку, руки безвольно повисли по бокам, когда Джеймс осторожно взял ее, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Сидни, не мигая, уставился на ослепительный бетон, разрушая иллюзию человека, который всю дорогу старательно держался.
Затем он поднял глаза и показал Джеймсу все своим взглядом.
— Джеймс Кэмпбелл, ты катался как дьявол, — сказал он как раз в тот момент, когда из потрескивающих динамиков донеслось объявление о начале посадки на рейс Джеймса. И Джеймсу хватило сил лишь на то, чтобы едва слышно прошептать имя Сидни, прежде чем он оторвался от этих светлых глаз и практически вбежал в здание аэропорта, оставив Сидни одного и не тронутого на тротуаре, выглядевшего так, словно он только что попрощался.
В спертом воздухе самолета звучит сигнал о готовности к посадке, и Джеймс снова прижимается лбом к холодному стеклу. Стюардесса в последний раз проходит мимо, чтобы собрать мусор, и Джеймс чувствует себя последним ничтожеством из-за того, что даже не посмотрел в ее сторону. Он не знает, пыталась ли она еще раз подмигнуть.
Вместо этого он ждет, пока она пройдет мимо, затем открывает банку с содовой и делает большой глоток, убеждая себя, что коричневая жидкость, стекающая по его горлу, на самом деле кремовая, холодная и розовая. Сверху - взбитые сливки.
Он закрывает глаза, и по его рукам пробегает дрожь, когда он вспоминает нежные прикосновения длинных, накрашенных коралловым лаком ногтей своей мамы к его голове.
Вспоминает дрожащие влажные губы Сидни к его щеке.
И он смотрит вниз, на океан, на туманные очертания Лос-Анджелеса, которые медленно вырисовываются в поле зрения. Он представляет себе, как соленые волны шлепают по его коже, тяжелый бархат теплого песка. Затем он крепко зажмуривает глаза, чтобы не видеть яркого, резкого мира, и мнет в руках листок бумаги, пока он не приобретает форму гильзы.
***
Терминал LAX выглядит точно так же. Джеймс удивляется, пока идет по коридорам, лавируя среди людей с багажом, а потом вспоминает, что, конечно же, все выглядит точно так же — прошло всего пять дней с тех пор, как он был здесь в последний раз, бежал изо всех сил, чтобы успеть на свой рейс, после того как застрял в такси в пробке, и молился Богу, что он не собирался совершить какую-нибудь невероятную глупость, появившись без предупреждения на пороге дома Дэнни Мура. Тогда у него в кармане был другой листок бумаги, исписанный размашистым почерком Лори. С каждым шагом к выходу, ведущему к бескрайнему лабиринту Лос-Анджелеса, он чувствует себя все дальше от дома. Что нелепо, потому что еще пять дней назад единственным местом, кроме Лос-Анджелеса, где он когда-либо бывал, был чертов Вьетнам. Ладони зудят от желания почувствовать теплую соленую воду, пальцы ног - погрузиться в горячий мягкий песок. Ничто не сравнится с ледяной, заросшей водорослями водой и каменистыми зарослями, из которых состоят берега SoCal. Никто не смотрит на него, пока он уверенно направляется к дверям; никто даже не улыбается и не замечает его присутствия. Раньше ему это нравилось — возможность ходить по общественному месту и никто не видит шрама у него под футболкой, или не заметит, как он вздрагивает от громких звуков, как плечо иногда напрягается в суставе. Он чувствовал себя живым, частью волнующей, здоровой жизни города, оставляя призрачную тьму дома, где его никто не мог увидеть. Однако теперь он чувствует легкую, глупую боль в груди, тоску по пляжу, на котром вся толпа аплодировала только ему. По тому, как его имя легко слетало с чужих губ. По пронзительному взгляду голубых глаз, который он постоянно выискивал в любой толпе, отчаянно желая найти их, убедиться, что он здесь. — Джимми! Он продолжает идти. Миллионы парней по имени Джимми. — Джимми Кэмпбелл, старая ты задница! Джимми! Джеймс испуганно оборачивается, и в тот же миг чья-то знакомая фигура с оглушительным басом, хватает его в медвежьи объятия прямо посреди зоны выдачи багажа. Джеймс спотыкается и роняет сумку. — Роб? Что за…? Роб отстраняется и в шутку бьет его по голове. — Ты, индюк, сказал нам, что едешь туда не кататься, а просто посмотреть! А потом берешь и выигрываешь все на хрен! Роб снова тянется обнять его, но его отталкивает Лори. Она хватает растерянного Джеймса и крепко обнимает его за шею, ничего не говоря. Джеймс зарывается лицом в ее волосы и вдыхает, его переполняют неописуемые эмоции. Он чувствует, как ее сердце бьется у него в груди так же быстро, как и его собственное. Наконец, Лори отпускает его, быстро вытирает глаза тыльной стороной ладони, и Роб тут же опускает руку ей на плечи. Джеймс понимает, что его рот приоткрыт, как сломанная петля. — Как вы... Что..? — Никогда не стоит недооценивать силу лучшего друга с полицейским значком, — говорит Роб с ухмылкой. — Мне пришлось трижды доставать его, чтобы узнать, каким чертовым рейсом ты летишь, и это после того, как мне пришлось обзвонить каждого гребаного серфера на земле, правильно ли мы расслышали, что Джимми Кэмпбелл только что выиграл «Billabong». Роб пытается выглядеть суровым, но в его глазах светится теплота. Джеймс понятия не имеет, что сказать. Он стоит ошеломленный, сумка все еще лежит у его ног. — Черт, приятель, слухи распространяются быстро, — наконец выдавливает он из себя. — Ты, черт возьми, прав, очень быстро. Особенно, когда гребаный новичок, ставший профессионалом всего три недели назад, выигрывает долбанный «Billabong Pipeline Masters» с Wild card! Роб снова хватает его за руку и сжимает. Лори заправляет прядь волос за ухо, крепко прижимаясь к спине Роба. — Джимми, мы так гордимся тобой, — говорит она со слезами на глазах. Джеймс откашливается и наклоняется за сумкой, оттягивая время, пока не сможет заговорить. Проводит рукой по волосам, понимая, что Роб и Лори знают его достаточно хорошо, чтобы видеть, он тронут. — Не знаю, что сказать, — наконец выдавливает он из себя. Роб подталкивает его плечом к дверям, ведя Лори за собой. — Я знаю, что ты должен сказать. Ты должен поблагодарить двух единственных людей, которые терпят твою жалкую задницу и все равно забирают тебя из аэропорта Лос-Анджелеса в час пик, хотя ты так и не позвонил им, чтобы сказать, что выиграл гребаный «Pipe Masters»... — Это случилось только вчера! — ...а потом ты говоришь: «Спасибо, Роб и Лори, что пригласили меня на ужин», потому что именно этим мы сейчас и займемся. — У нас есть все необходимое для приготовления того блюда из курицы, которое ты любишь, с помидорами, — подхватывает Лори. — К тому же, — говорит Роб, когда они выходят на яркий солнечный свет, — ты паршиво выглядишь. Как потерявшийся щенок в картонной коробке, которого никто не хотел брать из приюта для животных. И Джеймс смеется, смеется по-настоящему, кажется, впервые с тех пор, как сел в машину Сидни после победы - или, может быть, даже с тех пор, как упал на колени в пенящуюся отмель у берегов Оаху, отыскивая в толпе улыбку Сидни Мура. — Спасибо, — тихо говорит он, когда они добираются до пикапа Роба, чувствуя себя совершенно никчемным, словно ему придется всю обратную дорогу сидеть в каком-то детском кресле. Лори хватает его за плечо и опирается, затем перебирается на середину и похлопывает по сиденью, приглашая Джеймса последовать ее примеру. — Конечно, Джимми, — говорит она, и Джеймс задается вопросом, не показалось ли ему, что ее голос дрожал.***
Джеймс сидит, откинувшись на спинку шаткого металлического стула на заднем дворе дома Роба и Лори, сытый и сонный, наблюдая, как Джози бегает кругами по сухой траве. Он вдыхает знакомый воздух Лос-Анджелеса, напряженный, гудящий и жаркий, вызывающей клаустрофобию энергией, которая витает между небоскребами, автострадами и скрытыми проселочными дорогами, и все это овевается легким ветерком с ледяного, заросшего водорослями Тихого океана. Роб и Лори уже почти полчаса потягивают пиво и вполголоса препираются о том, не слишком жарко, чтобы попытаться следующей весной разбить огород вдоль их забора. Джеймс наблюдает за ними сонными глазами с отяжелевшими веками, одновременно желая оказаться одному в своей квартире и понимая, что боится того часа, когда ему придется покинуть тихий уют их маленького заднего двора. Роб смеется и наклоняется ближе легонько поцеловать Лори в щеку, затем выпрямляется собраться волосы. Джеймс краем глаза наблюдает за знакомым процессом — за тем, как пальцы Роба перебирают спутанные пряди, как он выгибает спину. Затем Джеймс сильно моргает и садится так быстро, что Лори спрашивает его, все ли с ним в порядке, на что он неловко бормочет что-то о том, что ему показалось, будто его ужалила пчела. И все это время Джеймс осознает, что он ни на секунду даже не подумал о том, что хочет быть с Робом с тех пор, как тот неожиданно набросился на него в аэропорту. От этого откровения у него перехватывает дыхание, и он немного ошеломлен. Всматривается в теплый ночной воздух, приоткрыв рот, и удивляется, что ни на секунду не был очарован тем, как волосы Роба завиваются у него над ухом, или загорелой кожей его предплечий, или тем, как футболка облегает его мускулистые тело. Он не нервничал, не был настороже, у него не кружилась голова — он четко осознавал, где заканчивается его собственное тело и начинается тело Роба. Не замерял расстояние, не отдергивал руку, не застревал в ревущем внутреннем «стоп». Джеймс откидывается на спинку стула, пока Роб и Лори продолжают свой спор о саде, и, воспользовавшись тем, что они отвлеклись, смотрит на Роба — по-настоящему смотрит на него. Он видит молодого человека, который подошел к нему и спросил, катается ли он на доске, не зная, что, когда протянул Джеймсу руку, это был первый раз, когда Джеймс прикоснулся к кому-либо с тех пор, как обнял своих тетю и дядю на прощание в свой первый день после выписки из больницы. Он видит человека, который встречался с ним почти каждое утро в течение двух полных лет, даже не зная, где и кем был Джеймс все эти годы до встречи с ним. Который убирал мокрые волосы с его лица и сидел у его больничной койки, рассказывая ему слишком подробно последние серии «MAS*H». Который плакал в больничном коридоре на руках у Лори, когда они думали, что Джеймс спит, за час до того, как Джеймс попросил Лори найти адрес некоего Дэнни Мура на Оаху. И все это настолько сильно отличается от того, как Джеймс смотрит на Сидни, что он не может поверить, что не осознал этого раньше. Его легкие наполняются маниакальным, клокочущим смехом. Исчезла тяжесть осторожного страха, боязнь разоблачения и одновременно сильное желание быть увиденным, которые он всегда испытывал в присутствии Роба, даже когда они просто смеялись, покачиваясь на волнах. Он не может решить, потерял ли он часть себя или приобрел нечто большее. Он наблюдает, как Лори склоняет голову на плечо Робу, они оба довольны тем, что оставили Джеймса наедине с его тихими мыслями, и все, что чувствует Джеймс, глядя на них двоих, - это глубокое, ноющее желание, чтобы Сидни Мур стоял у него за спиной, обнял его. — Тебе пора спать, старина, — говорит Роб. Джеймс резко открывает глаза, не помня, когда они закрылись. Он поднимается на усталые ноги, морщась от мгновенной жгучей боли в бедрах. — Думаю, смогу поймать такси, если дойду до главной улицы... — И чтобы ты вырубился на заднем сиденье, и тебя ограбили, как последнего неудачника? — Роб встает и кладет твердую руку Джеймсу на плечо. — Пойдем. Гостевая спальня существует не просто так. Джеймс начинает качать головой. — О, черт, я не мог... — Можешь и будешь. Лори потратила семнадцать часов на то, чтобы выбрать пододеяльник, не для того, чтобы в итоге никто под ним не спал. — О, говорит мужчина, который четыре раза возвращал тостер? — парирует Лори. Джеймс следует за ними в дом, чувствуя себя немного ребенком, которого родители укладывают спать, когда Роб шлепает Лори по заднице прямо у него на глазах, когда она наклоняется к бельевому шкафу. — Вот, Джимми. Одеяла должны подойти. В любом случае, здесь чертовски жарко. В третий раз за несколько дней Джеймсу вручают полотенце и указывают на душ, который ему не принадлежит. Джеймс сразу же чувствует благодарность, когда они оставляют его наедине с самим собой на остаток вечера, и не уверен, что смог бы вынести, если бы они пожелали ему спокойной ночи или попытались показать свободную комнату. Он слоняется там, как ему кажется, невыносимо долго, листая старый журнал, пока наконец не слышит, как Роб и Лори отправляются спать. Затем он крадется по темному коридору в ванную, стыдясь того, что даже мысль о том, чтобы принять душ, когда поблизости бодрствуют люди, вызывает у него тошноту. Он стоит под струями воды с плотно закрытыми глазами, застыв неподвижно, пока смывает со своей кожи остатки песка и соли Оаху — последние остатки теплого аромата Сидни, проникающего в самые укромные уголки его тела. Затем он часами смотрит в потолок под нетронутыми мягкими простынями Лори, представляя, что машины, проносящиеся мимо по автостраде, на самом деле - это рокот кристально-голубых волн.***
— Ну же, спящая красавица. Вставай. Джеймс со стоном просыпается и сонно моргает в темноту. — Что за...? — Давай просыпайся, приятель. Моя смена начинается в девять, так что времени у нас в обрез. Джеймс, наконец, фокусируются на призрачных очертаниях Роба в тусклом свете, и он видит, что тот уже одет в шорты для серфинга и толстовке, волосы собраны на макушке в беспорядочный пучок. Джеймс снова стонет и утыкается лицом в подушку, по какой-то причине испытывая огромную благодарность за то, что решил спать в трусах и футболке. — Ты мне снишься, — бормочет он, уткнувшись в простыни. — Ни за что. Я устал. — Да что ты вчера делал? Сидел в самолете? — смеется Роб. — А потом сидел на моем заднем дворе. Я был там. — Да, но позавчера я жопу рвал, выигрывая сранный «Billabong», придурок, — стонет Джеймс. Роб швыряет ему в голову шорты, и не без удовольствия. — О, что, теперь ты на пенсии? Думаешь, я не знаю, что у тебя еще есть выходной. А теперь поднимай свою задницу и покатайся со мной, пока я от тебя не отрекся, жалкий старый ублюдок. Роб тихо выходит и крадется по коридору, стараясь не разбудить Лори, пока Джеймс поднимается с кровати и в оцепенении натягивает одежду. Роб забрасывает запасную доску в кузов своего пикапа, когда Джеймс присоединяется к нему на подъездной дорожке, щурясь от густого серого воздуха. — Чувствую себя так, словно ты мой папа, который неожиданно везет меня в Диснейленд, а маме мы не сказали, — шутит Джеймс, забираясь на пассажирское сиденье. — Точно, — говорит Роб, заводя двигатель, разрывая сонную тишину улицы. — Вот только наш с Лори ребенок будет в миллион раз симпатичнее тебя. Ты похож на мокрый бумажный пакет. Джеймс смеется, глядя в окно. — Очень смешно. Они едут к пляжу в тишине, проезжая через спящий город, покрытый пеленой медленно сгущающейся темноты, которая из черной превращается в сверкающее серебро. В какой-то поразительный момент Джеймс почти протягивает руку и кладет ее на ногу Роба. Он поднимает руку, пальцы зудят, жаждут коснуться теплой, мягкой кожи. Затем он вспоминает, что это не та нога. Он прикрывает это движение слишком громким кашлем. Роб ничего не говорит, пока они паркуются на своем любимом участке побережья Хермоса и достают доски. Молча раздеваются на песке Джеймс снимает толстовку и вздрагивает, когда ледяной воздух касается обнаженной груди. Все так же, как и всегда, — привычный ритуал. Только на этот раз взгляд Джеймса не задерживается на мышцах живота Роба, когда тот снова собирает волосы в пучок с резинкой во рту. Джеймс прикусывает губу, понимая, что скучает по тому, как это зрелище наполняло его тайным теплом, пока они стояли, дрожа, на берегу в лучах рассвета. Он жалеет, что не видит, как длинные тонкие пальцы перебирают темные кудри. Они бок о бок ныряют в хрустящие ледяные волны, постанывая и вздрагивая от холода. Прохладный серый воздух стелется по поверхности неспокойного океана. Солнце медленно поднимается над сверкающим городом за их спинами. Они проплывают за линию прибоя, ныряя под волны, привыкая к ледяным шлепкам воды. Джеймс, нахмурившись, следует за Робом, а тот отплывает еще дальше от того места, где они обычно останавливаются в ожидании хорошей волны, и выходит в плоскую, зеркальную глубину. Джеймс останавливается в нескольких футах от него и вытягивает шею, разминает затекшее плечо, уже чувствуя ноющую боль в суставе. — Все в порядке с плечом? — спрашивает Роб, нарушая молчание впервые с тех пор, как они сели в пикап. Джеймс кивает, задаваясь вопросом, помнит ли он, чтобы Роб когда-нибудь спрашивал его о своем плече раньше. — Да, просто разминаю. Роб что-то напевает, и Джеймс оборачивается, когда чувствует на себе взгляд, удивленный тем, что Роб впервые открыто уставился на шрам. Роб встречается с ним взглядом, что-то странное пробегает по его лицу, затем отворачивается. Они ждут, уставившись на ровный горизонт, в то время как волны беспрепятственно вздымаются и разбиваются у них за спиной. Они ждут достаточно долго, чтобы Джеймс уже собрался открыть рот и спросить, не забыл ли Роб за последние три дня как кататься на волнах, или не слишком ли он нервничает перед чемпионом «Billabong», когда Роб делает глубокий вдох и с тихим стоном выдыхает. — Ну, давай выкладывай, — говорит Роб, обращаясь к горизонту. Джеймс хмурится. — Я ничего не говорил. — Вот именно! Ты только что выиграл профессиональное соревнование! О котором мечтал годами. Ты все отдавал ради победы на локальном уровне. И это был долбанный «Billabong», а ты не сказал об этом ни единого слова. Я даже не знаю твоих результатов, кого ты победил, как все прошло, как снова вернулся в форму. Ничего. Джеймс открывает рот, но застигнутый врасплох, Роб продолжает, как будто вообще забыл о присутствии Джеймса. — И знаешь что? Когда они сказали... когда два дня назад на пляже распространился слух о том, кто победил, что это был гребаный Джимми Кэмпбелл, знаешь, сначала я услышал только твое имя. Все повторяли твое имя, снова и снова. И я подумал, что ты... что ты утонул. Что все говорили о тебе, потому что ты уехал на Гавайи без меня, совершил какую-то чертову глупость и умер. — О, Роб, — слышит Джеймс свой голос. Ему хочется свернуться калачиком от острой боли в груди. Роб на самом деле сгорбился, уставившись на свои руки, и Джеймс борется с волной стыда за то, что когда-то его отвлекало то, как рельефно на загорелой коже выделялся пресс Роба. — Роб, — шепчет он снова, не находя слов. Роб пожимает плечами, бросая на Джеймса короткий, слишком небрежный взгляд. От внезапного приступа дрожи волосы у него на груди встают дыбом. — Я просто... — пытается тот, затем с трудом сглатывает. — Боже, дружище, меня до смерти напугало то, что произошло перед твоим отъездом. Не могу выбросить из головы. Постоянно вспоминаю об этом. Кажется, Лори думает, что я схожу с ума. — Ты не сходишь с ума, — немедленно заявляет Джеймс. В голове тысячи фраз сталкиваются в хаосе. — Я... ты знаешь, что это был несчастный случай... все произошло так быстро, что я не был уверен, что... Роб кивает и отмахивается от него со смущенной полуулыбкой. — Знаю, знаю. Ты все еще не проснулся, а я тут, как назло, веду себя как зануда. Просто нужно было это сказать, выговориться. — Я так и не поблагодарил тебя, — говорит Джеймс почти шепотом, и Роб смеется. — Ты имеешь в виду, «спасибо, что, черт возьми, я заполнил все бумаги за тебя в больнице?» — Он вздыхает, затем выпрямляет спину. — Ладно, забудь обо всем этом. Теперь можешь сказать, какого хрена ты даже не произнес слово «Банзай» с тех пор, как вернулся. Джеймс насторожился, быстро оглянувшись через плечо на город — беспорядочный, бурлящий хаос металла и стекла, поднимающийся из-под земли, совершенно противоположный бескрайнему, пустому океану и небу впереди. Он поворачивается посмотреть на Роба, чувствуя себя необъяснимо далеким и маленьким. — Ты же меня знаешь, — неуверенно отвечает он. — Просто... я, наверное, еще не все переварил. Роб усмехается сквозь нос, на его губах появляется легкая грустная улыбка. — Я правда знаю тебя, Джимми. Вот почему я хочу услышать, почему ты только что провел лучшие две недели в своей жизни – за вычетом почти утопления — и ты выглядишь еще печальнее, чем в тот первый день, когда я встретил тебя. Джеймс вздрагивает и потирает затылок. Он тихо говорит, глядя на свою доску, и смущение заливает краской его лицо. — Так очевидно, да? Роб виновато пожимает плечами. — По крайней мере, для нас - да. Джеймс вздыхает. — Не хочу втягивать Лори во что-либо... — Слишком поздно - она уже втянута. Мы оба, черт возьми, переживаем за тебя. Джеймс сглатывает внезапный комок в горле. — Знаю. — Мы просто хотим помочь тебе... — Я не ребенок, — шипит Джеймс. Он тут же проводит рукой по лицу и стонет. — Прости. Прости, я не хотел. Роб молча кивает головой в знак понимания. Просто сидит и ждет, когда Джеймс заговорит, и Джеймс борется с желанием уплыть к далекому плоскому горизонту, оставив каждое слово этого разговора далеко-далеко позади. Он даже не знает, что сказать — как он открыть рот и сказать Робу ДеПолу, что он, сам того не ведая, целых два года удерживал Джеймса от выхода в океан без плана вернуться обратно, и что Джеймс выбросил гильзу, о которой Роб так и не узнал, далеко в океан на Оаху, и что теперь Джеймс хочет продолжать кататься с Робом совсем по другой причине, а не просто цепляться за жизнь обеими руками. Он просто заставляет себя отвести взгляд, когда Роб поправляет волосы. Он не знает, как сказать Робу ДеПолу, что отчаянно скучал по нему в тот момент, когда он опустился на колени на песке Банзай перед взрывающейся толпой, и что сейчас он сидит рядом с ним в одиночестве на воде и чувствует прикосновение нежных рук Сидни Мур к своей коже, к своим волосам, и между его ног. И как будто весь Тихий океан внезапно оказался между ним и Робом, огромный, одинокий и непреодолимый — бездонная глубина. Он слишком долго молчал. — Ты же знаешь, я в этом не силен, — наконец шепчет он, почесывая плохо выбритый подбородок. Роб хмыкает. — Да, я знаю, что у тебя плохо получается. Но и у меня тоже. — Он поворачивается посмотреть на Джеймса. Несколько раз открывает и закрывает рот, а затем делает глубокий вдох. — Я скучал по тебе, Джимми. Лицо Джеймса вспыхивает. Он снова смотрит на свою доску. — О, меня же не было всего пару дней, — говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, в глубине души надеясь, что Роб собирается пошутить. — Нет, я имею в виду... последние две недели, — говорит Роб. — С ISF. Я скучал по тебе. Тихий плеск воды о доски оглушает. Джеймс сглатывает, у него пересыхает во рту, и он отчаянно желает хоть капли пресной воды. Он тоже скучал по Робу. Скучал по нему так, как и не подозревал, даже когда был в объятиях Сидни. И Джеймс знает, что мог бы отшутиться и сказать: «Извини, чувак, за все. Ты же знаешь, что я сожалею. Но теперь я здесь, верно? Мы можем снова каждое утро кататься вместе, как в старые добрые времена. Только потому, что я чемпион, не значит, что я больше не буду серфить с такими жалкими, как ты». Но от одной мысли об этих словах у него во рту становится кисло. Он позволяет себе произнести первую часть дрожащими губами — ту часть, которую всего две недели назад казалось абсурдно невозможным произнести вслух. — Я тоже скучал по тебе. — А потом, чтобы заполнить тишину. — Прости. Роб качает головой. — Черт возьми, не за что извиняться. — Он делает глубокий вдох, и Джеймс чувствует, что момент внезапно меняется, словно сам океан поднимается, поглощая их целиком, поднимаясь из глубины, пока вся земля не перевернется. — Ты выглядел счастливым, — тихо говорит Роб. — С ним. Все меняется. Воздух вокруг них потрескивает и шипит от резкого жара. Джеймс смотрит на свою доску и думает, что его сейчас вырвет. Его руки и ноги трясутся, внутренности сжимаются, и он закрывает глаза, когда его зрение начинает затуманиваться по краям. Столкнешься лицом к лицу с этой гребаной феей... Ты же не хочешь, чтобы этот, больной ублюдок, пялился на твою задницу, пока ты гребешь… Ему повезло, что мы все еще позволяем ему катать с нами… Джеймс делает судорожный вдох и, наконец, заставляет себя встретиться взглядом с Робом, вздрагивая, когда голубые глаза смотрят прямо в карие. Затем Джеймс замирает; лицо Роба становится мягким и терпеливым. Джеймс понимает, что тот не злится и не ревнует из-за того, что Джеймс нашел себе другого друга по серфингу, и даже не обвиняет его в том, что из всех людей он выбрал этого мудака Дэнни Мура. Он же не намекает... правда? Нет, Роб просто констатирует факт, ты выглядел счастливым с ним, и ждет, когда Джеймс возьмет в руки спасательный круг и ответит. — Он... он был мне хорошим другом, — шепчет Джеймс. Сидни держал его на мелководье, прижав ладонь к его шраму. Ты был храбрым. — Наверное, в это трудно поверить, — добавляет он. Роб качает головой. — Нет, приятель, если ты скажешь, что он совсем другой, я в это поверю. У Джеймса возникает ошеломляющее ощущение, что весь океан слушает, замерев в напряженном ожидании его слов. Он крепко сжимает в ладонях бортики своей доски, напоминая себе, где он находится, затем закрывает глаза и думает о пляже далеко-далеко отсюда. — После того, как в меня стреляли, — говорит он ровным голосом, — во Вьетнаме … Я пожалел, что проснулся. В больнице. Я был … Я был один. Роб замирает рядом с ним. Они никогда не говорили об этом. Никогда. Даже в тот день, когда Джеймс снял толстовку и обнажился перед Робом. Никогда даже не произносили друг с другом вслух слово «Вьетнам». Джеймс облизывает губы, обращаясь к бесконечному горизонту. — Там были еще солдаты, они тоже выздоравливали, посоветовали мне пляж немного южнее. Неподалеку расквартировали взвод, и они обустроили место. Добавили небольшую спасательную вышку и несколько досок для серфинга из запасных материалов... — Джеймс прочищает горло, с болью осознавая, что Роб едва дышит. — Ну я и пошел. Позаимствовал одну из этих досок, поймал волну. Позже медсестры разозлились на меня за намоченные швы, — смеется он себе под нос. — Но я... когда я вернулся... это был единственный день, когда я понял, что если буду кататься, то не... не проснусь однажды и не уплыву так далеко, что не смогу вернуться. Он смотрит на Роба и видит, что у того глаза на мокром месте. Роб торжественно кивает, крепко сжимая пальцами доску. И что-то в выражении его лица, в складках вокруг рта... … Внезапно Джеймс понимает, что ему не хватало важной детали, которую он упускал раньше. — Я осознаю, когда произношу это вслух … ты, наверное, все это знал? Или почти все. Вот почему ты заставлял меня встречаться с тобой каждое утро? Роб улыбается. — Да, более или менее. Я имею в виду, я не знал... ну, ты понимаешь. Но мне было интересно, сколько времени тебе понадобится, чтобы понять это. Они смотрят друг на друга, и Джеймс усиленно моргает, когда воздух вокруг них становится мягче, рассеивая туман. Он думает о гильзе, лежащей где-то на дне затерянного океана, и понимает, что сейчас или никогда, и грубая правда сильно сжимает его грудь. — Роб, — говорит он, не отводя взгляда. Роб напрягается. — Есть кое-что … У меня все... с Си... с Дэнни... Джеймс внезапно переводит взгляд на воду. Когда он произносит это, его голос - просто дрожащий воздух, и Джеймс понятия не имеет, как это звучит, или когда он это произносит, или вообще работает ли его рот. Он закрывает глаза. — Роб. Я гей. Джеймсу кажется, что он вот-вот соскользнет с доски и погрузится в темную, холодную пучину, потерявшись навсегда, пока течение не превратит его гниющие кости в ржавую пулю. Секунды тикают, как часы, с грохотом несущиеся по морю. Затем, сквозь гудящий, маниакальный туман в голове, он слышит, как Роб произносит его имя. Понимает, что произносит его уже некоторое время. — Джимми. Джим, ну же, посмотри на меня. Джеймс смотрит, пытаясь вдохнуть воздух. Роб выдерживает его взгляд и сохраняет неподвижность каждой линии своего тела. — Я знаю, — тихо говорит он. Джеймс не может поверить своим ушам. — Что… ты догадался? Роб качает головой. — Нет, я знаю. Осознание обрушивается на Джеймса, как удар ледяной воды. Он вздрагивает и проводит горячей рукой по лицу. — Черт, я и не думал, что ты это помнишь. Роб смеется себе под нос. — Трудно забыть. Голос Роба звучит мягко, но Джеймс все равно дрожит, лицо покрывается мурашками, а на лбу выступают капельки холодного пота. Трудно забыть. Трудно забыть, как Джеймс застыл посреди улицы, когда, уйдя рано с новоселья Роба и Лори, услышал позади быстрые шаги. Как он обернулся и увидел бегущего к нему Роба, чуть пьяный, свободный, расслабленный, умоляя Джеймса неразборчивыми словами не уходить, не сейчас. Не оставлять его пока. И в тот момент Джеймса накрыла такая волна обожания - Роб ДеПол бежит по теплой, золотистой улице, умоляя остаться, и Джеймс сделал два шага вперед, обхватил лицо Роба и поцеловал его прямо в губы. И в течение двух захватывающих, прекрасных секунд Роб целовал его в ответ. Затем Роб положил руки Джеймсу на плечи и мягко оттолкнул его, прошептав: «Подожди, приятель, подожди», и Джеймс понял, что за хрень он только что натворил, отскочил от Роба, как от обжигающего пламени, слишком напуганный, чтобы даже извиниться, желая рухнуть на тротуар и провалиться под асфальт. Роб попытался шагнуть вперед и взять его за руку, бормоча: «Все в порядке, все в порядке, все в порядке», - как будто пытался успокоить испуганное животное, и Джеймс, наконец, выдохнул: «Черт, извини», - и рванул прочь по улице, чувствуя себя одновременно шестнадцатилетним и столетним стариком. Он пробежал четыре мили до своей квартиры, даже не подумав взять такси. Всю обратную дорогу в его ушах звучал голос Роба, который звал его по имени, эхом разносившийся по улице. А на следующее утро, не сомкнув глаз, он сел на кровать и уставился в стену, размышляя о том, какой была бы его жизнь, если бы он больше никогда не увидел Роба ДеПола, задаваясь вопросом, стоило ли оно того, должен ли он просто … Когда ровно в шесть часов, он чуть не выпрыгнул из кожи, услышал, как Роб стучит в его дверь со словами: — Давай, ленивый засранец, я жду тебя на пляже уже двадцать минут! Джеймс дрожащей рукой открыл дверь и увидел, что Роб смотрит на него так, словно это было самое обычное утро, и подумал, что, может быть, просто, может быть, Роб был настолько пьян, что вообще ничего не помнил. Оказалось, что он сильно ошибался. — Черт, прости, — бормочет Джеймс в ладонь. — Боже, ты же знаешь, я никогда не... — Все в порядке, Джимми. Все в порядке. — Но Лори... — Все в порядке. Грудь Джеймса болезненно сжимается, беспорядочно сдавливая легкие. — Значит, ты все это время знал? Роб кивает, его глаза серьезны. — Знал. Джеймс чувствует, как внутри у него закипает недоверчивый смех, смешанный с драматическим крахом последних двух лет его жизни. — И ты все еще... как ты... ты все еще… остался? Ты никогда ничего не говорил? Ты все еще … ты все еще хотел кататься, и... Роб морщится, качая головой. — Не делай из меня святого, Джимми. Я же, черт возьми, не сказал ни слова Кипу, Дину и остальным, когда они начали говорить гадости про Дэнни, верно? Ты был прямо там, ты мог слышать все, черт возьми, и я просто … Я позволил им... — Я никогда не ожидал, что ты так поступишь. — Именно поэтому я и должен был вмешаться. Джеймс не знает, что сказать. Он вздыхает через нос и массирует плечо рукой. Земля под ним постоянно кренится набок, навсегда меняя то, как он ходит по земле, как плывет по волнам. Молчание затягивается, измотанное и напряженное, пульсирующее. Наконец Роб прерывает его неуверенным голосом. — Итак, Дэнни. Значит, он на самом деле гей. — Да. — И вы с ним... Джеймс прочищает горло в наступившей тишине, затем проглатывает приступ паники. — Да. — Как долго? Джеймс выдыхает смешок. — Две недели, даже не две, а два гребаных дня. Я гостил у него на Оаху. Это не входило в мои планы, но так уж получилось. — Джеймс смотрит на Роба, почему-то чувствуя, что это важно прояснить. — У нас не было... у нас не было этого раньше. Роб медленно кивает. Джеймс не может поверить, что произносит все это вслух. Слова, слетающие с его губ, взрываются, как пули, пронзают мирный утренний воздух, нарушают сонное спокойствие, нависшее над океаном. И все же Роб сидит рядом с ним, расслабленный и легкий. Словно его тело успело растаять под солнцем, хотя он почти не двигался последние двадцать минут. Джеймс понимает, что никогда еще ему не хотелось обнять его так сильно, как в этот момент, — все эти долгие ночи и дни, когда солнце красиво играло на его загорелой коже, и ту ночь под уличными фонарями — никогда так сильно, как сейчас. Роб прочищает горло и проводит рукой по затылку. — Ну, раз мы начали признаваться... Черт, приятель, я чувствую, что это самое ужасное, что я мог тебе сказать. Я не... может, мне не стоит... Джеймс лениво плескает водой у своих бедер. — Говори. Хуже того, что я только что наговорил, уже не будет. Роб морщится. — В том-то и дело, что я... ну, послушай. — Роб быстро бросает на него взгляд, и Джеймс прикусывает щеку изнутри, когда видит, что глаза Роба увлажнились. Роб что-то бормочет себе под нос и отводит взгляд. — Дело в том, — продолжает он, — если бы мы встретились как-нибудь по-другому - ты и я. Если бы раньше, в другое время, если бы я уже не был с Лори... Ты знаешь, я люблю ее, приятель. Я люблю Лори. Но если бы все было иначе... Я думаю, что... … Я бы захотел попробовать, Джимми. С тобой. Я думаю... я знаю... я бы хотел тебя. У Джеймса пересохло во рту. — Вот так? Грудь Роба вздрагивает. — Да, чувак. Вот так. — Я не знал, что ты... что у тебя есть... — Я, черт возьми, поцеловал тебя в ответ, верно? — Ну, это не значит… — И до этого тоже. Я... был рядом с тобой. Я знал. Джеймс потрясен ужасом, который он слышит в побежденном голосе Роба, — страх, будто сказанное превратит его в последнего мудака на земле. — Лори знает? — шепчет Джеймс, потому что ему нужно знать ответ на этот вопрос, прежде чем он вообще сможет испытывать какие-либо эмоции по этому поводу. Роб проводит рукой по лицу и вздыхает. — Да. Черт возьми, каким-то чудом она знает. Думал, мне конец, если расскажу ей, а она просто... она просто... — Она - Лори, — говорит Джеймс нежным голосом, надеясь, что Роб каким-то образом поймет. Прекрасный свет падает на лицо Роба, разглаживая морщины на его лбу. Он пожимает плечами и улыбается, глядя на далекий горизонт. — Да, она - Лори. И Джеймс понимает, что никогда в жизни не слышал ничего более чудесного. Потому что он сидит здесь, мягко покачиваясь на волнах океана, и он только что услышал, как человек, о котором он мечтал два долгих года, сказал, что, возможно, он тоже испытывал к нему такие чувства. Он испытывал. Он хотел бы. И все, что Джеймс чувствует в этот момент, — это глубокую привязанность к своему другу, чистую волну облегчения от того, что он не сходил с ума в те утренние часы, когда их голени соприкасались в воде, когда они сидели бок о бок на обжигающем песке, и Роб наклонялся так близко, что его волосы падали Джеймсу на плечо. Что он не вернулся с войны полностью потерянным и безумным, неспособным отличить дружбу от романтики, автомобильные гудки от бомбы, отплытие от берега от тихой смерти. Он хочет вернуться в самолет, прыгнуть в объятия Сидни Мура и позволить ему договорить все, что он тогда не успел. Может быть. Роб все еще ждет от него ответа, уныло глядя на воду. — Это не такое уж ужасное. Вовсе нет, — говорит Джеймс. Роб фыркает и поднимает руку. — Как ты, черт возьми, не злишься на меня прямо сейчас? Я имею в виду, я знал … Я знал, что ты... даже до той ночи, и я водил тебя за нос два года, просто... — Ты не водил меня за нос. Ты спас меня. В тот день, когда я встретил тебя? Это было не... — Джеймс судорожно втягивает воздух. — Знаешь, мне было плохо. Я был не в порядке. И ты мой лучший, мой единственный, ты мой брат. Роб вздыхает, выпрямляя спину. — Джеймс, — произносит он, впервые за все время. — Прости, что я не смог... ну, я не смог быть тем, кто тебе тогда был нужен. Когда ты этого хотел. Прости меня. Джеймс кивает, позволяя Робу увидеть блеск в его собственных глазах. — Я знаю. Тебе не нужно извиняться. Снова воцаряется тишина, смягчаемая шумом волн. Джеймс на мгновение пытается представить, каково это было бы на самом деле — поцеловать Роба ДеПола — вздохнуть ему в губы, провести рукой по волосам - и не может. Каждый раз, когда он закрывает глаза, он видит губы Сидни Мура. Лицо Сидни, и веснушки Сидни, и кудри Сидни. — Послушай, я рад, что у тебя уже была Лори, — продолжает Джеймс. — Я бы не стал … Я бы никогда не пожелал тебе такого. Быть таким. — Черт, Джимми, я тебе тоже такого не желаю. Джеймс смотрит на него, поеживаясь от волны тепла, разливающейся по его коже. — Я знаю, приятель. Я… я понимаю тебя. — Он пожимает плечами. — Просто... все есть, как есть. Роб вздыхает, его глаза все еще печальны, как будто он только что сказал Джеймсу, что наступает конец света. Джеймс думает, что, может быть, так оно и есть, может быть, это его последние секунды на земле. Он не может решить, расстраивается он из-за этого или испытывает облегчение. Внезапная усталость, которой он никогда не испытывал, скапливается в его костях, заглушая прежний прилив тепла. Он оставил губы Сидни Мура там, посреди Тихого океана, — его лицо, веснушки и кудри. Он оставил их позади. Джеймс отвлекается от своих мыслей, когда Роб прочищает горло. — Но Дэнни. Он... ну, ты понимаешь. Он для тебя то самое? Джеймс помнит лицо Сидни, когда тот уходил от него, оставил его одного на тротуаре аэропорта в очереди из такси. — Думаю, он пытался сказать мне, что любит меня, прямо перед тем, как я уехал, — говорит Джеймс. — Мы были у него дома и, черт возьми, поссорились из-за пустяка. Я не … Я не мог дать ему договорить. Роб поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, широко раскрыв глаза. — Черт, Джимми, серьезно? А ты… ты чувствуешь тоже самое? Джеймс резко пожимает плечами, его руки беспомощно опускаются по бокам. — Как я могу? Нельзя полюбить кого-то после двух недель. Двух дней. Это не так… это невозможно. — О, черт возьми. Кто сказал, что есть какие-то правила? Джеймс смеется. — Наверное, тот же человек, который сказал, что двое мужчин не могут трахаться друг с другом. Роб усмехается в ответ, и Джеймс чувствует, как атмосфера наконец-то успокаивается, рассеивая густой туман напряжения. — В любом случае, — продолжает Джеймс. — Ты сделал правильный выбор. Лори намного красивее меня. — Она чертовски красива. Иногда я путаю, это ты в воде или пучок старых водорослей. — Сукин ты сын, — смеется Джеймс, и Роб, ухмыляясь, набирает воды, чтобы плеснуть ему прямо в лицо. Роб слегка театрально мычит. — Черт. Значит, Дэнни Мур любит тебя, — говорит он, и Джеймс понимает, что медленно кивает, ошеломленный тем, что произносит эти слова вслух. — Я... может быть. Да. Роб широко улыбается. — Когда ты собираешься обратно? — На Оаху? — Ну да! — Роб снова смотрит на него, замечает что-то во взгляде Джеймса, затем стонет. — Черт, Джимми, только не говори мне, что ты не планируешь вернуться. Джеймс чувствует, как гнев, накопившийся со вчерашнего утра, снова овладевает им. — Ну, а что, черт возьми, я должен делать? Я не могу просто... бросить все и переехать туда. — Почему, черт возьми, нет? — Это были всего два дня. — А я знаю тебя два года и никогда не видел, чтобы ты выглядел таким счастливым, когда говоришь о нем. — Когда, черт возьми, это было? — Буквально только что. Джеймс бросает на него взгляд. — Серьезно? Господи, ты говоришь совсем как он. — Он попросил тебя остаться с ним? На Оаху? Джимми, какого хрена ты вернулся сюда?! — У меня есть работа! — Которую ты ненавидишь и для которой ты слишком хорош… — … она оплачивается. И, честно говоря, я... я его почти не знаю. — Я так много слышал о Дэнни Муре, и могу гарантировать тебе, Джимми, что он ни разу не разговаривал с другими серферами. И ты останавливался у него дома. Вы... ну, вы двое... — Да, я понимаю. — Джеймс стискивает зубы, его лицо заливает краска. — Послушай, приятель, это не только моя работа. Ты же знаешь. У меня есть … У меня есть мое жилье, фургон, и ты, и... — Вот именно. У тебя здесь, в Лос-Анджелесе, ни хрена нет, кроме моей жалкой задницы, и ты это знаешь. — Все не так просто. — Конечно, это не так просто. Но у тебя есть мужчина, который говорит, что он тебя любит — да, по крайней мере, он так думает, с этим не поспоришь, — и у тебя есть банковский счет с призовыми деньгами, потому что ты сранный профессиональный серфер, который только что выиграл «Billabong», и у тебя есть лучший друг, который считает тебя полным идиотом потому, что ты до сих пор здесь. Тебе нравится быть с ним — не ври мне. Назови мне хоть одну чертову причину, почему ты сейчас не в самолете. Джеймс произносит эти слова прежде, чем успевает подумать. — Мне страшно. Наступает тишина, тяжелая и звенящая. Роб ждет, и Джеймс заставляет себя заговорить, выдавливая из себя слова. — Послушай, если я поеду туда, пути назад не будет, верно? Все узнают, как бы мы ни старались … Люди же не идиоты. Они заметят, что Джимми Кэмпбелл и Дэнни Мур приезжают на все соревнования вместе в одной гребаной машине. Они... и я не могу просто через год сказать «ладно, забудем» и вернуться сюда. К тому, как сейчас. Никто не знает, Роб. Только ты. — И он. Джеймс усиленно моргает. — Да. И он. Голос Роба мягок и нежен. — Но он делает тебя счастливым? Джеймс хочет продолжать борьбу. — Ну, ты делаешь меня счастливым. Вы с Лори делаете меня счастливым. Лос-Анджелес делает меня счастливым. Здешний серфинг. Нет причин, по которым мне нужно что-то менять. — Черт возьми, да, мы делаем тебя счастливым, но я чертовски уверен, что не собираюсь зажигать звезды в твоих глазах, не так, как он тогда, на пляже в Лагуне. Джеймс вздыхает, не отвечая. Он пытается придумать что-нибудь, что угодно, лишь бы сменить тему. Теперь, когда он раскрыл себя, он чувствует отчаянную потребность поскорее покончить со всем этим. Он не хочет сидеть на берегу и думать о том, каким отчаянным и потерянным выглядел Сидни на своей кухне. Не хочет думать о том, что ни один из них не сказал ничего важного в те последние драгоценные мгновения, когда они оба потерялись в жарком, лихорадочном поцелуе. Однако тема разговора никак не меняется, и Роб по-прежнему сидит и смотрит на него сверху вниз, ожидая очередного опровержения. Джеймс со вздохом покорности продолжает разговор. — Мы ничего не сказали, когда я уезжал. Мы… Я поцеловал его. На прощание. И он меня высадил. И я даже не знаю... … У меня нет его номера телефона. Я не строил никаких планов. Мне кажется, он думает, что мы просто больше не увидимся. Неловко помашем рукой друг другу на следующем соревновании, и все. Я чувствую себя полным придурком. — Ты не придурок. Ты же сам сказал, тебе страшно. Джеймс смеется, неистово и отчаянно. — Почему это страшнее, чем сойти с гребаной лодки с винтовкой в руках? В этом нет никакого долбанного смысла... — Не хочу, чтобы это звучало как поздравительная открытка, Джимми, но таких вещах нет никакого долбанного смысла. В первый день, когда я проснулся и понял, что хочу жениться на Лори, она крепко спала, у нее была ужасная химическая завивка, и она пускала слюни по моей подушке. И я подумал: «Мне, черт возьми, нужно жениться на этой девушке». Мозг Джеймса останавливается. — Подожди, ты никогда не говорил мне, что женишься? Лицо Роба озаряется ослепительной застенчивой улыбкой. — Я, э-э, еще никому не говорил. Купил кольцо всего неделю назад. Чувство разочарования мгновенно покидает Джеймса. Он отвечает на улыбку Роба, протягивает руку и держит ее над водой. Слова застревают у него в горле, и в голове проносится миллион предложений, прежде чем он, наконец, сбивчиво произносит: — Я так рад за тебя, за вас обоих. Роб сжимает его руку и улыбается, в глазах понимание. — Я тоже. Легкий момент быстро превращается в напряженный, эмоции, накопившиеся за последние тридцать минут, сгущаются в густую, тяжелую массу, от которой невозможно избавиться, только оставить позади. Джеймс отпускает руку Роба и театрально пожимает плечами, пытаясь избавиться от напряжения, все еще сковывающего его. — Хорошо, завтра утром я принесу чек и оплачу тебе терапию, — шутит он. — Я поддерживал твою жалкую задницу в живых целых два сранных года, — ухмыляется Роб. — На данный момент ты должен мне по меньшей мере сотню штук. Лучше катайся как следует. Джеймс закатывает глаза и, после взаимного кивка, начинает грести обратно, навстречу волнам, зная, что они сказали все, что нужно было сказать. Роб присоединяется к нему, гребет сразу за ним и тяжело дышит, пока они разминают затекшие от холода мышцы. — Послушай, Джимми, — окликает его Роб, пока они гребут, — все, что я хочу сказать, и это последнее, что я скажу по этому поводу, если ты решишь вернуться туда, только скажи, и я помогу тебе. Мы поможем тебе. Я буду чертовски по тебе скучать, дружище, ты же знаешь. Но ты только скажи слово. Джеймс оглядывается через плечо, в глаза ему снова попадает вода. Роб улыбается ему и приподнимает брови, подтверждая, что Джеймс услышал, а затем кивает через плечо на новую волну, приближающуюся к ним. — Лови ее, — говорит Роб. — Покажи мне, как чемпион «Billabong» катается на наших жалких маленьких волнах. Джеймс показывает ему средний палец, занимает позицию, но останавливается, не успев сделать первый гребок. — Ты передашь Лори от меня? Скажи ей … ты знаешь. Я хочу, чтобы она знала. Роб кивает. — Конечно, старина. Затем Джеймс изо всех сил гребет к горизонту Лос-Анджелеса, и по спине у него пробегает теплое покалывание, когда он ловит первую утреннюю волну и взлетает в брызги. Гулкий вопль Роба преследует его всю дорогу до берега.***
Джеймс поднимает руку в прощальном жесте, когда час спустя Роб отъезжает от тротуара на своем пикапе, колеса набирают обороты, чтобы тот мог успеть домой переодеться и принять душ до начала своей смены в участке. Пыль на обочине шоссе песчаным облаком клубится вокруг голеней Джеймса, а жаркое утреннее солнце, стоящее высоко в небе, ярко светит ему в спину и быстро высушивает его влажную футболку. Джеймс закидывает сумку на плечо, когда машина Роба исчезает из виду, сворачивает с дороги, и его сразу же охватывает ощущение, что он турист в своем родном городе. Он сует руку в карман, убедиться, что ключи от квартиры на месте, но мысль о возвращении в эту затхлую, пустую комнату кажется ему чем-то вроде признания поражения. Но ему следует вернуться домой. Ему следует выбросить несвежий мусор и открыть окна, сбегать в магазин за продуктами, пополнить скудный холодильник, и позвонить на работу, просто удостовериться, что завтра она все еще у него будет. Разобрать вещи, убрать чистые, ему так и не удалось использовать плавки, неловко выбросить в мусорное ведро увядшую и смятую гирлянду цветов и трофей, который нужно решить, поставить его на печальную полку или спрятать в шкаф. Он идет по пляжу к пирсу, который уже кишит бегунами и туристами. Закидывает сумку повыше на плечо и как можно грациознее пробирается сквозь толпу. Кажется нереальным, что всего две недели назад он стоял на песке прямо под этим самым променадом и вышел из воды после победы над Дэнни Муром. Он проходит мимо того самого места, где стоял на неровном деревянном настиле, когда поймал взгляд незнакомца в толпе, и Джеймс даже не может поверить, что это тот же самый пирс — то есть то же самое физическое место. Конечно, место, где он впервые увидел Сидни Мура, слишком уединенное, чтобы обычные люди бродили по нему в шлепанцах и кроссовках. Теперь все выглядит как плоские декорации. Дешевая копия воды и песка окружающие дом Сидни на острове Оаху. Даже листья пальм выглядят не такими зелеными. Джеймс добирается до самого конца пирса и прислоняется локтями к расщепленному дереву, прикрывая глаза от палящего солнца. Он смотрит на южную часть мерцающего пляжа, извивающуюся вдоль береговой линии вниз, к Лонг-Бич и пристаням для яхт. Видит краны верфи, впившиеся в затянутое дымкой небо, тяжелые и ржавые от бесконечного труда. Покрытые грязью и потом. Он задается вопросом, есть ли у них вообще верфь на Оаху. Может быть, где-нибудь в гавани близ Гонолулу, в черном маслянистом пятне посреди рая. От этой мысли его передергивает. Сидни Мур не стал бы просыпаться каждое утро рядом с измученным, пропахшим потом и машинным маслом рабочим с верфи. Только не в своем маленьком райском уголке. Верно? Джеймс стоит там почти час, позволяя коже на затылке обгорать на солнце и заставляя свой разум оставаться абсолютно пустым. Он не думает о том, какими мягкими стали его руки за неделю отсутствия на работе, или о том факте, что Роб ДеПол вслух признался, что ответил на поцелуй, или о том, что Джеймс больше не может вспомнить точные линии и оттенок татуировки Сидни. Он не задумывается о том факте, что Сидни Мур в настоящее время готовится броситься с самых высоких волн на земле всего через несколько дней на Ваймеа. Он просто стоит там с сумкой на плече, словно турист, и наблюдает, как пляж медленно оживает. Когда от подступающей к горлу жажды у Джеймса начинает кружиться голова, он наконец поворачивается и со смиренным вздохом идет обратно по пирсу, направляясь к своей квартире тяжелыми, обреченными шагами. Небольшой подъем по Хермоса-авеню никогда еще не казался ему таким невыносимо крутым, а от грохота машин постоянно подпрыгивает, как будто он только что сошел с гребаного корабля этим утром с перевязкой на плече. Дверь в его квартиру поддается лишь от сильного толчка, взвизгивая петлями, и впускает его в душную, темную пустоту. Все выглядит так, как будто прошелся ураган. Одежда Джеймса все еще валется на полу с того дня, когда он впопыхах швырял ее в сумку, боясь опоздать на самолет. На старом ковре остались пятна от чашки растворимого кофе. Разорванный пополам больничный браслет лежит на маленьком деревянном столике, рядом с ним стопка документов по страховке, с которыми еще предстоит разобраться. Джеймс входит и с глухим стуком закрывает за собой дверь, затем медленно осматривает каждый уголок комнаты. Он едва слышит шум океана из-за гула машин. Его доска, самое яркое пятно в этом унылом пространстве, безвольно стоит в углу, как будто не может решить, радоваться ли тому, что Джеймс дома. Кофеварка не занимает половину пространства на стойке. Здесь нет фотографий мамы. Кровать в углу рассчитана лишь на одного человека. Джеймс судорожно втягивает воздух и закрывает глаза. Колени подгибаются, когда шокирующая волна осознания, подобно огню, разливается по груди и поднимается к горлу. Внезапно он понимает, что он каким-то образом влюбился в Сидни Мура. От этой мысли его трясет. Он хотел бы, чтобы рядом с ним был сам Сидни, который подтвердил бы, что все это происходит на самом деле — что Джеймс действительно стоит в своей квартире в Лос-Анджелесе с абсолютной уверенностью в том, что он собирается пересечь весь океан, чтобы жить с мужчиной. И не с любым другим мужчиной. Но с... с... Джеймс подбегает к телефону на стене и снимает его с рычага, разочарованно вздыхая, когда не слышит гудка. Должно быть, он забыл оплатить чертов телефонный счет — из-за всех этих утоплений, побед в чемпионатах и перелетов в последнюю минуту. В безумной панике он хватает горсть мелочи с тарелки на стойке и выбегает за дверь, мчась сломя голову через квартал к телефону-автомату возле винного магазина на углу, не обращая внимания что кто-то может его увидеть таким. Трясущимися пальцами он засовывает четвертаки в прорезь и прикрывает ладонью улыбку, сияющую на его лице, не в силах стереть ее. Он лихорадочно перебирает скомканные бумаги и визитки в своем бумажнике, пока не находит Роба. Голос на другом конце провода четкий и профессиональный, он совершенно не подозревает, что человек на этом конце провода впервые за много лет видит Лос-Анджелес в ярких цветах. — Полицейский департамент Лос-Анджелеса, участок Торранс, чем я могу вам помочь? Джеймс прочищает горло. — Э-э, да, офицера ДеПола, пожалуйста? Роб ДеПол? Он слышит, как шуршат бумагами, приглушенные голоса и сигналы на заднем плане. — Извините, сэр, он на патруле. Хотите оставить сообщение? — Было бы здорово. Да, просто скажите... скажите ему, что звонил Джимми Кэмпбелл. — Джеймс проводит рукой по волосам, подставляя лицо под свежий ветерок. — Передайте ему, что это насчет того, что он говорил мне ранее. Я решил. Да.
