21
22 января 2026 г., 15:48
Сидни стоит на берегу Ваймеа перед самым рассветом. Молча наблюдает, как волны вздымаются и разбиваются о берег в мерцающем лунном свете. Ветер свободно швыряет ему в лицо непокорные кудри. Они хлещут по щекам, цепляются за ресницы, путаются над переносицей.
Он стоит там с захода солнца.
Босые ступни, почти по щиколотку погруженные в холодный песок, замерзли и окоченели. Ветер пробирается сквозь его спортивные штаны и хватает за ноги ледяными руками по голым костям. Он ссутулится и прячет лицо в мягкий ворот толстовки. Замирает, пока ткань окутывает кожу его губ и подбородка спокойным, сдержанным теплом, затем крепко зажмуривается, качает головой и делает глубокий вдох.
Он ненавидит быть таким иррационально глупым.
Толстовка — единственный предмет одежды, к которому прикасался Джеймсу и который Сидни не смог заставить себя постирать. Его простыни, полотенца, наволочки, вся одежда — все это отправилось прямиком в городскую прачечную, как только он вернулся домой после того, как отвез Джеймса в аэропорт.
Не было смысла тянуть — проще сразу вернуться к своей прежней жизни. К своей удобной, привычной, маленькой, одинокой жизни. Где вся его одежда пахла им самим, а еды ему хватало на несколько дней, а на кровати утром оставался отпечаток только одного тела. Наволочки усыпаны длинными каштановыми локонами.
Однако эта проклятая толстовка. Он вернулся из прачечной, волоча за собой огромный мешок с чистой одеждой, и увидел ее. Забытую, наполовину спрятанную под кроватью, словно какой-то ненужный памятник, установленный прямо посреди его дома. И он оставил эту чертову штуку там на целых три дня, пока наконец не поднял ее трясущимися руками посреди ночи и не поднес к лицу в оцепенении.
И теперь он чувствует себя идиотом и совершенно безнадежным, стоя на пляже, как какая-нибудь падающая в обморок героиня из любовных романов, которые, как он знал, его мама прятала и читала, пытаясь каким-то образом вдохнуть напоминание об утраченном аромате Джеймса Кэмпбелла на фоне соленого воздуха и теплого мускусного песка. Он даже не катается, просто бессмысленно наблюдает, как густой черный ветер медленно сменяется чистым предрассветным светом.
Прошло сто тридцать семь часов с тех пор, как он в последний раз держал в своих руках Джеймса Кэмпбелла. Сто тридцать шесть с тех пор, как он видел его в последний раз. Мысль о том, что это число будет только расти до бесконечности, оставляет в его груди глухую, раздражающую боль, заглушаемую только нарастающим ревом ветра, который носится по бурлящей поверхности океана.
Однако ему нужно вести счет. Смотреть, как цифра за цифрой число растет все выше, и выше, и выше. Потому что, когда число увеличится до тысячи, или десяти тысяч, или ста тысяч, это будет лишь доказательством того, что когда-то было один. Потом два. Потом три. Значит, что Джеймс Кэмпбелл выиграл «Billabong», а затем спал в постели Сидни. Это действительно все произошло. Где-то. Когда-то. Что все это не могло быть просто сном.
Вот уже сто тридцать восемь часов, как он, опираясь на ветер, ловит ритм волн при свете тускнеющих звезд, запоминает их подъемы и спады, составляет в уме таблицы и формулы, которые помогут ему выбрать самую большую волну завтра на соревнованиях.
Он знает, это то, для чего он был рожден. Или, по крайней мере, предназначен с того самого момента, как взял в руки заточенный красный карандаш и открыл жесткие страницы потрепанного, отсыревшего учебника. Он смотрит на океан и видит его тайны. Видит его течения и силы, шепот его недр и притяжение приливов.
Когда-то это приводило его в восторг - эта игра мышц, адреналина и физики, сливающаяся в единый взрывной фейерверк действий. Возможность победить в противостоянии: человек против природы.
А потом Джеймс гребаный Кэмпбелл взял и выплеснул свои эмоции на поверхность океана, утопив идеальные расчеты Сидни в хаосе белой воды и оставив его наедине с одиночеством, которое приходит, когда стоишь на краю света перед самым рассветом. Оставив в его голове отголосок маминого голоса, поющего молитвы, который не умолкал с того момента, как он посмотрел на океан, и рядом не оказалось Джеймса Кэмпбелла. Пять дней и пять столетий назад.
Ему кажется, что он действительно парит в потемневших облаках, наблюдая за собой внизу, на берегу. И какое же это ужасающее зрелище …
Сидни стискивает зубы, рыча в пустоту, ошеломленный, возмущенный и испытывающий отвращение к тому, что его раздели до такого жалкого состояния, что человеком, которым он знал себя с пятнадцати лет, на самом деле был всего лишь маска, которую легко сдуло дыханием Джеймса, когда тот впервые сказал: «Мы еще не знакомы. Я Джимми».
Все это казалось ему тонкой, почти насмешливой иронией. Из тех ироний, которые, случились бы они в чужой жизни, Сидни закатил бы глаза, насмешливо фыркнул, развел руками и пробормотал: «Ну конечно! А чего ты, черт возьми, ожидал?»
Вот он смотрит на поверхность воды, разгадывая ее секреты и скрытые под ними силы. И при этом насмехается над другими серферами, которые обращают внимание только на высоту волн, возможно, на их форму или скорость. И, очевидно, все это чертово время он забывал применить ту же логику к себе.
И Джеймс Кэмпбелл с одного взгляда познал секреты океанского дна души Сидни. Нашел там убежище и нежно поцеловал его своими мягкими, солоноватыми губами, а затем спокойно поднялся на борт самолета без гильзы, но с чемпионским титулом в кармане. Трофей был спрятан в его сумке.
Сидни отчаянно хочется стоять там, в темноте, и лгать самому себе вот так — говорить себе, что Джеймс прекрасно живет без него там, в Лос-Анджелесе. Вероятно, ему надоел этот заносчивый пацан, которого все считают мудаком. Он хочет пожалеть себя, одинокого и угрюмого, вдыхающего запах кожи Джеймса Кэмпбелла в толстовке, которую тот носил всего один день.
В тот день, когда он выиграл, вернулся к «Jeep» и бросился в объятия Сидни, поцеловал его в губы, прижался всем телом к его коже...
Нет. Джеймс Кэмпбелл занят в Лос-Анджелесе именно тем, чем и должен. Он движется дальше. Спасибо, Сидни, за советы. Ты мне очень помог. Увидимся на следующем этапе.
Но затем он вспоминает лицо Джеймса. Сломленное, разбитое вдребезги, отчаявшееся. Обнаженное и дрожащее. Прямо перед тем, как броситься к нему. Морщинки вокруг рта Джеймса стали глубже, когда он прошептал его имя, прежде чем уйти в аэропорт.
И Сидни знает, что он не может лгать самому себе и говорить, что он единственный, кто пострадал, что он единственный, кто хотел, чтобы Джеймс остался.
Потому что Джеймсу тоже было тяжело садится в тот чертов самолет.
Сидни ждет, когда набежит последняя волна, отмечая ее форму и добавляя ее в мысленный каталог, который он составлял во время подобных бдений и тренировочных заездов в течение всей недели. Сейчас, как никогда ранее, он знает, что ему нужно отдаться гигантским столбам воды, обрушивающимся на ничего не подозревающее мелководье. Завтра он должен отдать себя стихии. Взять доску, бежать к зыбкой линии горизонта, не оглядываясь, и позволить земле держать его жизнь в своих ладонях: человек против океана.
Ему нужно доказать самому себе, что есть нечто большее, чем просто ждать на залитом лунным светом пляже, когда руки Джеймса Кэмпбелла обнимут его сзади и коснутся его шеи губами в призрачном поцелуе.
Он наблюдает, как стремительные брызги и пена оседают обратно на землю после удара волны, как вода с шипением стекает на мокрый песок, словно крошечные фейерверки, взрывающиеся в небе. Затем откидывает волосы с глаз, прячет нос в ворот толстовки и возвращается к своей машине, ноги у него затекли от долгого стояния.
Завтра он покорит самые высокие волны на земле. У него сильный характер, крепкие руки и высоко поднятая голова, и он бросится вниз, навстречу падающим с небес брызгам, сражаясь с могучей силой воды и пены.
Он сделает это. Независимо от того, будут ли темно-синие глаза Джеймса Кэмпбелла искать его или нет.
И он знает, что не будут. Они определенно, безоговорочно не будут.
***
По дороге домой по извилистой прибрежной дороге Сидни отвлекается от своих бесцельных, скучных мыслей и внезапно испытывает сильное желание просто схватиться за руль и свернуть с грунтовой дороги в сторону деревьев, желая услышать, как Джеймс ругается и паникует рядом с ним. Хочется услышать, как тот смеется (ну, в основном, ругается). Пальцы крепко сжимают руль, и он начинает вести машину, как маньяк в боевике, который должен спасти девушку до того, как взорвется бомба. Пальцы ног дрожат, когда он нажимает на акселератор, перекрывая рев двигателя. Кончики его пальцев жужжат. Затем он понимает, что в машине совершенно тихо. И если он крутанет руль, то только ветер будет свидетелем того, как «Jeep» свернул c дороги. Ветер смеется не так, как Джеймс Кэмпбелл, не свободно, глубоко и открыто, как волны, накатывающиеся на гладкие прибрежные камни. Ветер тоже не умеет ругаться. Так что остаток пути домой Сидни едет ровно, аккуратно, на пять миль ниже разрешенной скорости. Вернувшись домой, он наугад швыряет ключи через всю комнату, промахиваясь мимо стола, затем поворачивается, чтобы приготовить чашку кофе, и останавливается как вкопанный. Фотография. Как будто прикроватный столик оставался пустым все последние пять дней. Но на нем всегда стоит фотография. Фотография. На которую он старательно не смотрел почти сто пятьдесят долгих часов. Как в тумане, на онемевших ногах он делает четыре шага по скрипучему деревянному полу к маленькому столику и осторожно, трясущимися руками берет рамку. Кожа его мамы сияет золотом, как солнце, затмевая усталый металл и серость окружающего их аэродрома и окутывая теплом маленькую фигурку Сидни. Он проводит большим пальцем по поверхности фотографии, нежно проводя по прядям ее волос, как будто может ощутить каждую из них по отдельности. Он понимает, что никогда раньше не брал ее в руки — с тех пор, как впервые поставил на стол в день своего переезда, когда ему потребовалось десять часов, чтобы натереть песком деревянные полы, и всего десять минут, чтобы распаковать все свои вещи. Джеймс Кэмпбелл, однако, держал ее в руках. Пристально вглядывался в изящные каракули Рут Мур, изучал ее ослепительную кривоватую улыбку, поднял глаза и сложил губы в слово «Сидни», хрупкое и совершенное в тесном соленом воздухе. Это был первый раз, когда Сидни услышал свое настоящее имя с тех пор, как ему исполнилось десять лет. На крыльце в Аризоне. И теперь он так сильно скучает по этому звуку, что испытывает искушение прошептать его самому себе в затхлом и пустом воздухе своего дома, чувствуя себя моложе и более одиноким, чем когда-либо в своей жизни - даже в ту ночь, когда он спал на пляже. Чувствуя себя обнаженным. — Сидни, малыш, что сказано во второй книге Моисея, глава двадцать? — спросила его мама в тот день, когда они ехали в машине по дороге в сторону Форт-Нокса, в трех милях от их дома. Она посмотрела на него в зеркало заднего вида полуприкрытыми глазами и с нервной улыбкой на губах. — «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе», — гордо продекламировал Сидни, нисколько не беспокоясь о том, что на самом деле означал этот стих. — Верно. И что же это значит, что мы будем делать, когда увидим твоего отца сегодня на работе? — Это значит, просто делай все, что он скажет, — пробормотал Сидни. — Сидни..., — предупредила она. — Да ладно, мамочка. Ты же знаешь, он просто... — Сидни Дэниель Мур. Сидни вздохнул, достаточно громко, чтобы она услышала. — Это значит говорить «да, сэр» и быть уважительным, — попытался он снова. И он помнит, так же ярко, как фотография в его руках, как его мама улыбнулась ему в ответ в зеркало заднего вида и накрутила локон волос на указательный палец. — Ты знаешь, мама любит тебя, — сказала она. И он просиял от радости и прошептал: — Я знаю, мамочка, — слишком маленький, чтобы понять, что ее слова звучат тяжело и невнятно. А Джеймс Кэмпбелл держал в руках эту фотографию. Он держал ее — держал теми же грубыми пальцами, которыми перебирали кудри Сидни, когда его лицо было между ног Джеймса, а тело Джеймса было у него во рту, и теми же пальцами, которые утром первым делом коснулись щеки Сидни, вытаскивая его из мягкого сна в дрожащий воздух восходящего солнца. Внезапно его захлестывает волна отвращения к самому себе, острая, удушающая и горячая. Он швыряет рамку с фотографией на стол лицевой стороной вниз, отходит на два шага, затем возвращается и виновато переворачивает ее обратно. Сжимает кулаки и расправляет плечи, уверенно направляясь к разобранному проигрывателю в углу, который он должен был закончить больше недели назад. Впервые с тех пор, как Джеймс Кэмпбелл, вальсируя, вошел в его жизнь, у Сидни зачесались пальцы от желания снова погрузиться в сложные внутренности машины — в провода и шайбы, переключатели и электрические токи. Понятная логика идеально созданной системы. Сидни выносит свой проект на веранду и обустраивает свое обычное рабочее место на грубых деревянных досках под открытым небом с видом на океан. Он говорит себе напоследок, прежде чем сойти с ума от устойчивого дзена и предсказуемой логики сломанных деталей, ожидающих его в руках: «У меня есть своя работа, и у меня есть свои увлечения, и у меня есть свое маленькое место в мире. И Джеймс Кэмпбелл превратил меня в потерянную и дрожащую оболочку того человека, которого я создал в то утро, когда мне в последний раз исполнилось пятнадцать». Он игнорирует крошечную часть своего мозга, которая шепчет ему, что он все еще помнит губы Джеймса на своих губах. Сто сорок один час назад. Сто сорок два часа назад.
