23
26 января 2026 г., 10:57
Джеймс стоит посреди темной спальни и смотрит на Сидни. Тот спит на животе, как мертвый, простыни собрались вокруг талии, а локоны прилипли к одной стороне головы.
Почти шесть утра, а Джеймс не спит с четырех. Накануне вечером они рано заснули; Сидни был так измучен, что у него уже за ужином слипались глаза, на веранде откинул голову на спинку стула, пока Джеймс рассказывал о том, как нашел нового арендатора для своей квартиры, уволился с работы и, наконец, получил звонок от «Val’s», думал отправить его доску на Оаху или просто к черту выбросить и потратить немного спонсорских денег на покупку новой.
Однако он не сказал Сидни о Робе. Эти слова, несомненно, витали в воздухе весь вечер, отчаянно желая вырваться наружу. Было бы так просто дождаться, когда Сидни закроет глаза, сонно откинет голову назад, и прошептать, что он действительно сказал кому-то, что он гей, именно этими словами и вслух. И что мир не рухнул. И что в тот момент он думал только об одном, как, черт возьми, ему вернуться в объятия Сидни.
Но в ту секунду, когда Джеймс открыл рот, он понял, что ему нужно, чтобы Сидни был полностью бодрствующим, а не погруженный в дремоту с полуулыбкой на губах, нежно ухватившийся за край шорт Джеймса, и даже не отпускал, когда погрузился в глубокий сон.
И Джеймс сделал именно то, что неделю назад сделал для него Сидни. Осторожно разбудил и повел полусонного за руку в спальню. Медленно раздел и забрался в постель рядом с ним, после того как в последний раз помочился и умыл лицо. И Сидни прижался к его груди, крепко вцепился и сразу погрузился в свои сны, обдавая кожу Джеймса горячим и влажным дыханием. Джеймс слушал, как он спит, водя кончиками пальцев по линиям его татуировки и наблюдая, как лунный свет струится по его спине через окно.
Сначала Джеймсу вообще ничего не снилось. Потом ему приснился Лос-Анджелес - пальмы с гигантскими зелеными досками для серфинга вместо листьев, и Лори умоляет его найти потерявшуюся Джози, и Сидни нашел ее на глубине нескольких миль в океане, а затем вытащил ее обратно на руках… и вдруг все понимают он случайно поймал дельфина.
Джеймс с резким стуком вынырнул из сна и, моргнув, открыл глаза, обнаружив, что Сидни прижимает его к кровати — бедро перекинуто через его ноги, рука перекинута через грудь, а носом уткнулся Джеймсу прямо в подмышку.
А Джеймс усмехнулся и поцеловал кудряшки Сидни. Он широко улыбнулся в темноте, понимая, что это его жизнь. Он воспользовался темнотой, чтобы почувствовать, как твердые линии мышц погружают его в нежный сон. И он уставился в потолок, понимая, что теперь это его дом… он живет здесь. С ним.
Потом он снова закрыл глаза, и ему снилась Ваймеа. Вздымающиеся волны высотой в тысячу футов, черные, как смола, несутся к берегу, и крики эхом разносятся по раскаленным джунглям. А Сидни болтался на гребне, как тряпичная кукла, и тянется вниз за своими падающими авиаторами. Джеймс бежал, бежал и бежал, чтобы поймать того, но плечо разорвалось прежде, чем он успел добраться до него и предотвратить падение.
Джеймс, задыхаясь, проснулся и уставился в потолок, перед глазами у него все плыло, сердце бешено колотилось, а руки и ноги покрылись потом. Как только он окончательно убедился, что Сидни жив и в безопасности, он осознал, что боль в плече была настоящей. Боль расходилась из того места, где лежала тяжелая голова Сидни. Он попытался высвободить руку, но Сидни еще крепче прижался к нему во сне.
Поэтому Джеймс почти час безуспешно пытался смотреть на нежное и ранимое лицо Сидни и не представлять его бледным, покрытым водорослями, бесконечно дрейфующим в морских глубинах, словно призрак. Пучина целиком поглотила его.
И когда сон покинул его, а плечо начало гореть, Джеймс в последний раз поцеловал кудряшки Сидни, а затем быстро выскользнул из-под него с гримасой, борясь с сонной хваткой.
Он стоял на кухне и смотрел в окно на залитые лунным светом волны. Ходил из угла в угол. Принял душ и с трудом подавил стоны, пытаясь подставить ноющее плечо под горячие струи. А потом он вернулся в комнату, в их комнату, и сел на край кровати, чувствуя себя самым большим извращенцем в мире из-за того, что сидел там в темноте и просто смотрел, как Сидни спит. Он нежно взял Сидни за руку, ту, что была закинута над головой.
Джеймс сидел в темноте и считал ровный пульс под тонкой кожей запястья Сидни.
И теперь Джеймс стоит над кроватью, отсчитывая секунды до того, как ему придется будить Сидни, ненавидя ту часть себя, которая хочет забраться обратно в постель и заставить себя снова заснуть, чтобы они оба проспали слишком долго и не успели в Ваймеа вовремя, так как он знает, что никто из них не заводил будильник накануне вечером.
Сидни выглядит таким молодым и открытым, сильным и живым даже в глубоком сне. Рельефные линии его спины поднимаются и опускаются в такт дыханию, поблескивая в слабом лунном свете, проникающем в комнату и отражающемся от песка за окном.
Джеймс хочет спросить его, почему они оставили его маму в Аризоне, и когда он понял, что он гей, и сколько воскресений он провел в церкви, верит ли он в Бога и ненавидит ли свою мачеху так же сильно, как своего отца. Он хочет расспросить его, где он бывал, на каких пляжах занимался серфингом, в каких школах учился. Он хочет спросить его, почему тот никогда не думал о колледже.
Джеймсу кажется, что он мог бы проследить каждый дюйм и уголок тела Сидни и каким-то образом почувствовать ответы в линиях его кожи. Как будто все это время между ними существовал невидимый барьер, тончайшая пленка, которая исчезла только в тот момент, когда Сидни Мур склонил свою красивую голову и поцеловал шрам Джеймса.
Но Джеймс не задает ему ни одного из этих вопросов и не проводит пальцем по нежной коже Сидни. Сидни продолжает спать, слегка похрапывая при каждом вдохе.
Со смиренным вздохом и вынужденным кивком Джеймс садится обратно на край кровати и целует Сидни в середину спины, затем проводит рукой по теплой коже медленными, уверенными круговыми движениями.
Сидни начинает шевелиться, и Джеймс наклоняется, чтобы поцеловать его снова.
— Эй, — шепчет он. — Пора вставать. Надо что-нибудь съесть.
Сидни стонет и еще глубже зарывается лицом в подушку. Джеймс тихонько смеется, его переполняют бурлящие, безымянные эмоции, и Сидни тут же подскакивает на звук, сонно глядя в сторону Джеймса быстро моргающими глазами. Затем, нахмурившись, он откидывается на подушки.
— Джеймс?
Джеймс ничего не может с собой поделать. Сидни выглядит таким растерянным и взъерошенным в мягком сером свете, что ему хочется сфотографировать его и нарисовать на своей коже, прямо возле сердца. Он задается вопросом, когда именно за последние двадцать четыре часа он превратился в бесполезного сентиментального болвана.
Он наклоняется и нежно целует Сидни в губы, и в этот момент Сидни полностью замирает под ним.
Джеймс хмурится и отстраняется. Сидни смотрит на него снизу вверх, моргая, с открытым ртом.
Затем внезапно перед его глазами вспыхивает осознание, и грудь Джеймса сжимается, когда он видит, как волна чистого, недоверчивого облегчения расползается по лицу Сидни. Сидни приподнимается на локтях, обхватывает лицо Джеймса обеими руками и со стоном притягивает его к себе для глубокого поцелуя.
Поцелуй просто идеален. Теплый. Переполненный медом радости, мягким бархатным уютом дома. Джеймс, наконец, расслабляется, когда последние остатки страха после ночного кошмара мягко покидают его тело. Линия его плеч смягчается, и тревога, бурлящая где-то глубоко внутри, постепенно утихает, уступая место временному спокойствию.
Сидни отстраняется, в последний раз прижавшись губами ко рту Джеймса, и тяжело вздыхает, откидывается на подушку, его кудри рассыпались веером вокруг головы, и он смотрит на Джеймса затуманенными глазами, улыбаясь.
Джеймс смеется.
— Ты что, думал, все это было сном?
Сидни на мгновение кажется застигнут врасплох, его глаза широко раскрыты, а затем он фыркает и бросает на Джеймса взгляд, который говорит, что он идиот.
— Конечно, нет. Очевидно, что ты здесь. Твоя вчерашняя одежда валяется прямо на полу, мой матрас прогнулся на той стороне, где ты спал, и воздух пахнет тобой. К тому же у меня на внутренней стороне бедра сыпь от твоей гребаной щетины.
Их грубые, низкие голоса отчетливо звучат в интимной темноте, навсегда запечатлевшись в воздухе дома и отделившись от остального мира, бурлящего прямо за окнами.
Джеймс ухмыляется, проводя большим пальцем по подбородку Сидни.
— Ладно. Тогда ты вспомнишь обо мне, когда туда попадет соленая вода и начнет щипать, так что сегодня не наделаешь глупостей.
Они молча смотрят друг на друга, и что-то мурашками пробегает по затылку Джеймса - что-то тяжелое. Он прочищает горло, прежде чем момент может стать слишком серьезным, ему нужно спрятаться в утренней рутине, притвориться, что Сидни не собирается бросаться с вершин самых высоких волн на земле.
Джеймс целует Сидни в щеку, и нежно похлопывает по другой щеке.
— Приготовлю кофе. Ты собирайся, а потом мы поедем. Знаю, ты захочешь немного понаблюдать за волнами, прежде чем все начнется.
Сидни поворачивает лицо, прижимается губами к ладони Джеймса, и шепчет: «Хорошо», - и Джеймс, вздохнув про себя, отстраняется, тянется к комоду и натягивает шорты и футболку из ящика, который Сидни освободил для него в комоде накануне вечером.
Выходит в темную кухню, прислушиваясь, как Сидни поднимается и собирает вещи в комнате. Это звучит так естественно — слышать, как кто-то ходит, скрипит половицами, открывает двери и перекладывает одежду. Джеймс не может до конца поверить, что он прожил столько лет в тихой квартире, слыша только голоса своих соседей через тонкие стены.
Он не может разобраться с этой чертовой кофемашиной Сидни. После десяти минут тихих ругательств он сдается и ставит кипятить воду. Находит пакетик чая в глубине ящика со столовыми приборами и неуклюже опускает в кипящую воду, притворяясь, что его глупые руки не дрожат.
К тому времени, как он набирает полную кружку слишком крепкого чая, охватывающий страх уже возвращается в полную силу, пульсируя по его телу черными, горячими всплесками. Джеймс выглядывает из кухонного окна и держит в руках недопитый чай, наблюдая, как спокойный прилив мягко набегает на берег, и мысленно представляет себе высокие водяные стены, которые с ревом разбиваются о поверхность океана, превращаясь в бурлящую воду и пену, сокрушающая тело Сидни, обмякшее, глубоко погребенное под толстым слоем мокрого песка.
Он вздрагивает, когда руки Сидни обхватывают его сзади.
— Какого черта ты пьешь чай?
Джеймс откидывается, сердце все еще колотится, и пытается выдавить из себя смешок.
— Не смог разобраться с твоей чертовой кофеваркой.
Сидни протягивает руку и осторожно берет кружку из его рук, ставит ее на стойку, затем крепко сжимает Джеймса в объятиях, притягивая его к себе, пока Джеймс, наконец, не прижимается затылком к Сидни. Он чувствует, что Сидни у него за спиной одет и готов, от него пахнет мылом и зубной пастой с едва заметным оттенком солнцезащитного крема.
Сидни обнимает его крепче и утыкается лицом в шею Джеймса.
— Ты знаешь, что можешь попросить меня не выходить туда, — тихо шепчет он. — Одно твое слово, и я останусь. Я не выйду. — Сидни прижимается губами к коже Джеймса в нежном поцелуе. — Клянусь.
Джеймсу хочется застонать. Он поднимает руку и крепко сжимает предплечье Сидни, борясь с собой, чтобы не задрожать еще сильнее. Они стоят так довольно долго. Сидни терпеливо ждет, уткнувшись лицом в шею Джеймса и медленно и ровно дыша ему в спину.
Джеймсу хочет повернуться в объятиях Сидни, прижаться губами к его губам и прошептать: «Да, пожалуйста, я умоляю тебя не иди туда на и не катайся сегодня на Ваймеа. Черт возьми, умоляю тебя».
Хочет взять Сидни за руку и повести его буквально на любой другой пляж на Северном побережье, или на любой другой пляж на Гавайях, или во всем мире. Сказать: «Давай, покатаемся вместе. Мы можем кататься вместе каждое утро и каждый вечер возвращаться домой в свою постель. Только не на Ваймеа. Где угодно, только не на Ваймеа. Пожалуйста».
Затем он мысленно видит Сидни без татуировок, стоящего по щиколотку на мелководье на пустом пляже и орущего «пошел ты!» через гладь океана, а позади него на песке стоят пакеты с вещами. Он видит Дэнни Мура, одинокого стоящего на берегу, окруженного пустым кругом, словно проклятием, в полном одиночестве посреди толпы.
Джеймс закрывает глаза и стискивает зубы от пронзительной боли в груди. Ему стыдно, что ему потребовалось так много времени, чтобы понять это — увидеть правду глубоко внутри человека, от которого он неделями не мог отвести глаз.
Что для Сидни Мур это тоже не просто игра.
Наконец Джеймс отрицательно качает головой и вздыхает, снова оседает в объятия Сидни. Прочищает горло и пытается заговорить, но его голос звучит едва слышно.
— Ты позволил мне сесть в тот самолет, — говорит он. — Я не могу … Я не могу просить тебя не кататься на Ваймеа. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты остался со мной… черт возьми, поверь мне. Но я не могу. И не буду.
Сидни кивает, прижимаясь лицом к шее Джеймса, кладет ладонь прикрыть шрам под тонкой футболкой Джеймса. Тепло, исходящее от руки Сидни, горячее, как утюг — поцелуй, ожог и жаркое пламя в самую темную зимнюю ночь одновременно. Он чувствует, как коралловые ногти его мамы слегка царапают его кожу головы.
— Спасибо, — шепчет Сидни. Их объятия становятся крепче, как вдруг боль огненной вспышкой вырывается из глазницы.
Джеймс с шипением вздрагивает, прежде чем успевает скрыть свою реакцию, и Сидни замирает, затем отдергивает руки от тела Джеймса. Он отшатывается.
— У тебя болит! Ты не сказал мне!
Джеймс убирает руку, борясь с гневным румянцем, и поворачивается к Сидни, выглядя встревоженным и даже немного испуганным.
Джеймс тихо качает головой.
— Ничего страшного, не волнуйся я…
— Боже, я заснул на тебе. Я спал у тебя на плече.
— Правда, Сидни, все в порядке. Это не твоя вина, просто...
— Но я должен был знать. Должен был понять до того, как заснул, что причиняю тебе боль.
Глаза Сидни широко раскрыты и полны тревоги, грудь тяжело вздымается, и Джеймс крепко хватает его за руку, пытаясь вернуть на землю.
— Послушай меня, — говорит он своим самым спокойным голосом. — Послушай меня.
Сидни быстро моргает и медленно переводит взгляд на Джеймса, все его тело дрожит, словно он выходит из панического оцепенения. Джеймс старается больше не морщиться, когда поднимает левую руку, хватая Сидни за другое плечо, крепко держа.
— Сейчас мы вообще не говорим о моем чертовом плече. Да. В меня стреляли. Иногда плечо болит. Но еще мне полночи снились кошмары о том, как ты тонешь в тысячефутовой волне, а ты боишься, что если ты пойдешь, я не буду ждать тебя на пляже, когда ты вернешься. Так что послушай меня. — Он делает глубокий вдох и ослабляет хватку на руке Сидни, поглаживая его кожу. — Я никуда не уйду, — шепчет он. — Ты сделаешь это. И сегодня у нас будет чертовски сногсшибательный секс, потому что ты все еще будешь жив, а я все еще буду здесь, и мне плевать, если плечо поболит один день, хорошо?
Джеймс легонько встряхивает Сидни, изо всех сил стараясь скрыть страх, — выглядеть спокойным, уверенным в себе и непринужденным. Стараясь не показать, как он сам шокирован тем, что так свободно говорит о том, что у них будет еще больше секса.
Сидни изучает его лицо, бледные глаза блуждают по его чертам, пока, наконец, он моргает. Слегка кивает, затем улыбается уголком рта.
— Есть, капитан, — говорит он.
Джеймс тут же фыркает и отталкивает Сидни от себя, глубоко вдыхая кислород, теперь, когда воздух не такой густой и напряженный.
— Ты отвратителен, — стонет Джеймс. — А теперь приготовь нам кофе на своем гребаном космическом корабле, чтобы я сегодня не заснул, а потом ты отвезешь нас, как нормальный человек, на Ваймеа, или иначе, клянусь Богом, у меня случится сердечный приступ, хорошо?
Джеймс разворачивается и возвращается в спальню, собрать свои вещи, как вдруг Сидни хватает его за лицо, быстро притягивает к себе и запечатлевает на губах Джеймса глубокий, теплый поцелуй. Джеймс протягивает руку и сжимает футболку Сидни в своих дрожащих ладонях, вздыхая в поцелуе. Он чувствует облегчение на кончиках губ Сидни — теплую, мягкую пульсацию понимания, благодарности за то, что Джеймс не попросил его остаться.
Джеймс неохотно отстраняется, все еще цепляясь за Сидни.
— Пойдем. Ты опоздаешь, — грубо говорит он. В последний раз проводит руками по груди Сидни.
Джеймс позволяет себе на мгновение задержаться на спине Сидни, когда тот начинает готовить кофе. Его взгляд скользит по твердым линиям спины и плеч, силе рук, изгибу бедер. Костлявые лодыжки идеально балансируют на твердой древесине.
Он позволяет себе пялиться и говорит себе, что сможет любоваться этим зрелищем каждое утро, пока кто-нибудь не войдет и не оттащит его силой.
И он говорит себе, что Сидни Мур сегодня покорит самые высокие волны Ваймеа. И что Сидни Мур вернется к нему.
