25
29 января 2026 г., 09:35
Ветер пробегает по поверхности волн и хлещет прохладной соленой водой ему в лицо, швыряя капли в крутящуюся бездну вокруг его доски. Сидни сильнее сжимает бедрами доску, стараясь удержать равновесие на качающейся под ним воде, и заставляет себя дышать медленно, чтобы выровнять пульс после жесткого и выматывающего выхода к линии разлома.
Хэнк все еще борется позади него — застрял на мелководье и снова и снова пытается прорваться сквозь стену вздымающихся волн. Белая пена отбрасывает его назад, сколько бы тот не греб, как бы быстро ни пытался проскочить по гребням. А Сидни один в воде. Тяжело дышит, чувствует жгучую боль в руках и ногах, дрожит от усталости, потому что менее часа назад он проходил через эти волны, чтобы вытащить Дикки.
Он отрывает взгляд от Хэнка и смотрит на горизонт. Внезапно перед ним со стоном предстает бескрайний океан. Пустота гудит над поверхностью океана, уходя в бесконечность без единого пробела. Ни людей, ни шепота, ни семьи, ни работы, ни денег, ни соревнований на переполненных пляжах.
Ни Джеймса Кэмпбелла.
Пустая линия горизонта всегда приносила ему покой — желанное напоминание о том, что у него всегда был выход. Он мог просто плыть к недостижимым глубинам и никогда не оглядываться назад. Мог сделать глубокий вдох и плыть вечно в благословенной, одинокой тишине. Однажды он мог бы проснуться в своем доме, шагнуть в океан и позволить своим ногам в самый последний раз оторваться от твердой почвы, оставив все шепоты позади себя.
Но теперь Джеймс Кэмпбелл стоит у него за спиной, сильный, храбрый и красивый, позволяя Сидни быть здесь, среди яростных валов, лишь для того, чтобы он мог доказать самому себе, что он способен читать тайны океана. Что для него, Сидни Мура, возможно, есть единственное место на земле, которому он действительно принадлежит. Осмелиться бросить вызов океану, позволить ему принять его в свои бушующие раскрытые объятия.
Время тянется, как вечность, и в нем таятся опасность и обещание. Сидни знает, что он пробыл в воде всего около пяти минут и что он перестал грести и взобрался на доску всего тридцать секунд назад. Но теперь Сидни также знает, в глубине души, что Джеймс Кэмпбелл ждет его возвращения на берегу, ждет, чтобы сказать ему своим мягким, теплым голосом: «Я люблю тебя».
И Сидни впервые за всю свою жизнь знает с уверенностью, что океан вернет его обратно на берег. Океан не оставит его вечно блуждать по пустынному горизонту.
Сидни следит за следующими двумя волнами и видит, что его ждет — приближающаяся волна будет не менее тридцати футов. Если повезет, сорок. Но, скорее всего, тридцать два.
Это не рекорд. Даже близко нет. Всего лишь крошечная отметка на радаре истории серфинга на больших волнах — никто не вспомнит и не запишет. И как только Сидни фиксирует этот факт в своем сознании, внезапно понимает, что рекорд ему больше не важен.
Рекорд не имеет значения, когда в складках его кожи все еще чувствуется запах спящего Джеймса Кэмпбелла. К черту рекорд, ведь он произнес три самых страшных слова на берегу. К черту рекорд, ведь Джеймс вернулся к нему навсегда.
Пришло время.
Он делает глубокий вдох, стараясь унять бешено колотящееся сердце, упорно игнорируя новые всплески страха и адреналина в крови. Сам того не желая, он быстро оглядывается на берег, и его взгляд тут же натыкается на Джеймса. Ветер отбрасывает его золотистые волосы с лица. Похож на лучи восходящего солнца разливающиеся по мягкому, кашемировому пляжу. Похож на кристально чистую воду подернутой рябью сверкающего света, в которую Сидни смотрел сквозь слезы гнева и впервые заметил медузу, мягко покачивающуюся у его ног.
Похож на то чувство, когда открываешь дверь в свой маленький домик и видишь чужую обувь у порога. Обувь Джеймса.
Он видит только Джеймса Кэмпбелла, который вглядывается в Сидни с таким пристальным вниманием, что Сидни хочется сказать «к черту все» и помчаться обратно к берегу так быстро, как только может. Бросить доску на мелководье, со всех ног броситься к Джеймсу и сказать ему, что «я люблю тебя» — был самым легким поступком в его жизни. Самый ясный, самый пронзительный момент, который он ощутил еще глубже, чем в тот момент, когда впервые встал на доску для серфинга на дрожащих пятнадцатилетних ногах.
Джеймс кивает с берега. Сидни видит, как его губы едва шевелятся. Он слышит в своей голове голос Джеймса, ясный, как день, четкий и теплый, перекрывающий шум ревущих волн.
Только посмей не вернуться ко мне.
Теперь пришло время.
Сидни с трудом сглатывает, подавляя ком страха в груди, поворачивается обратно к этой идеальной волне, несущейся к нему от ровного горизонта. Он быстро опускает взгляд на воду, зачерпывает ее в ладони и думает о своей маме. Думает о своем Боге. Думает о выживании.
Затем он гребет изо всех сил перед вздымающейся массой воды. Он ничего не видит, кроме своих рук, которые снова и снова погружаются в синеву. Дыхание эхом отражается от доски, усиливаясь на вибрирующей поверхности воды.
Волна начинает поднимать его к небу за хвост доски. Океан вздымается под ним, грохоча и пенясь, набирая скорость. Сидни моргает и видит скорость и высоты, видит все углы и линию захода, идеальный маршрут, который нужно выбрать, и точный момент, чтобы встать на доску и нырнуть вниз.
Он один в океане. Один во всем мире.
Только это не так, потому что Джеймс Кэмпбелл в воде, в небе, в океане. И молекулы его крови, когда-то впитавшиеся вьетнамскую пену, здесь, сейчас, уютно обволакивают дрожащую кожу Сидни и указывают ему путь.
Сидни трясущимися пальцами держится за бортики своей доски прямо на вершине и всматривается в массивный обрыв чистой воды. Сердце кричит и бьется в груди, как военный барабан, пока не становится единственным звуком на фоне безмолвной, приглушенной земли.
Сидни втягивает влажный, солоноватый воздух губами, думает о цвете глаз Джеймса Кэмпбелла в лучах раннего утра, а затем вскакивает на ноги. Готов перелететь через край.
Он несется вниз по лицу волны почти в свободном падении, устремляясь вниз с высоты трех этажей, не ощущая ничего, кроме завывающего ветра и сокрушительной силы океана под ногами. Колени дрожат от напряжения, бедра горят, и он хватается за доску, отчаянно пытаясь удержаться на ногах.
Он чувствует себя на высоте тысячи футов. Как будто он может изменить угол и взмыть в небо. Как будто он может раскинуть руки и пролететь над островом сквозь облака. И приземлиться прямо дома, скользнуть под простыни, где его уже ждет Джеймс Кэмпбелл с теплой улыбкой на губах и без всякого страха в глазах.
Сидни рычит от силы волны, обрушивающейся на него со всех сторон. Прижимается к доске, раскидывает руки для равновесия, тело борется с дикой, бьющейся под ним водой. Он почти у подножия волны, едва опережая ее рушащийся гребень. Ему нужно немного увеличить скорость, чтобы вырваться из-под сокрушительной силы волны. Иначе его утащит на глубину, отбросит, как крошечный клочок водоросли.
Он глубже сгибает колени и втягивает воздух, изо всех сил рвется к низу, стараясь не сорваться, и не позволить воде швырнуть его. Он слышит, как позади с оглушительным ревом разбивается волна, чувствует, как поток брызг и пены ударяет ему в спину с силой движущегося поезда. Его швыряет вперед, как ракету, ослепляя облаком белой воды, которая бьет по его обнаженной коже и обжигает глаза. Он не может понять, стоит ли он на доске или уже в воде. Дышит ли он кислородом или солью. Плывет ли он к берегу или его затягивает обратно в когти глубины.
Сердце Сидни сжимается в груди. Ему нужно добраться до берега. Нужно добраться до Джеймса. Нужно жить …
Внезапно, словно яркое солнце, пробившееся сквозь облака, его легкие наполняются глотком сухого чистого воздуха. Он видит темно-зеленую гору на фоне открытого голубого неба.
Оглушительный рев в ушах стихает. Он снова слышит собственное дыхание, и капли воды с его кудрей падают ему на глаза. Он может сказать, что он все еще стоит. Все еще держится за доску онемевшими и дрожащими ногами. Желудок горит, мышцы пресса сжаты так сильно, что он думает, что никогда больше не сможет дышать полной грудью.
И он жив.
Внезапно он смеется. Улыбка, выдох и всхлип одновременно, когда сдерживаемый страх стремительно покидает его тело. Он поднимает глаза к голубому небу, замечая одинокую цаплю, летящую над океаном мягких белых облаков, а затем снова смотрит на берег.
Джеймс Кэмпбелл, высокий и крепкий, выделяется в толпе, освещенный солнечным лучом, который, кажется, падает прямо на его тело, и только на него одного. Остальные люди на пляже машут руками и подбадривают его, кричат, хлопают в ладоши и подбегают поближе к воде, празднуя его заезд. Но Джеймс стоит среди них безмолвный и неподвижный, крепко сцепив руки за шеей, и в уголках его лица мелькают намеки на ослепительную улыбку.
Сидни улыбается в ответ. Он благодарит Бога своей мамы, который отделил небо от океана, благодарит океан за то, что он благополучно доставил его на берег, а затем прыгает со своей доски на мелководье, и прохладная вода словно целует его кожу.
Он ждет под водой, пока основная часть волны пройдет над ним, а затем всплывает на поверхность, в затишье между волнами. Пузырьки пены шипят и лопаются у него в ушах, а соленые волосы вяло лезут в глаза. Как сумасшедший, он гребет все дальше к берегу, ловя небольшие разломы, затем срывает ремешок с лодыжки и оставляет доску на песке.
Он бежит по мягкому мелководью, шлепая голенями по отступающим волнам. Все бегут к нему — Дон, Дикки, Уиллис и остальные, Хэнк все еще с мокрым полотенцем на шее, так и не преодолев суровую линию разлома. Они выкрикивают его имя и прикладывают ладони в виде рупора ко рту, глядя на него так, словно он — чертово солнце.
Сидни на онемевших ногах пробирается в тепло, шум и яркий свет реального мира, где земля не вздымается и не перекатывается у него под ногами, и он не парит в туманных, неосязаемых просторах открытого неба. Он подходит к небольшой толпе так, словно впервые слышит всю землю.
— Дэнни, срань господня, вот это заезд!
— Дэнни, самая большая волна за день!
— Черт, Мур, ты только что показал нам, как надо кататься! Вот как, твою мать, и катаются!
Он позволяет им хлопать себя по спине и дотрагиваться до доски, покачивающейся на мелководье, как трофей. Их слова и радостные возгласы сливается в единый гул, трещащий в ушах и обдающий жаром. Сидни даже не уверен, что он говорит в ответ и как выглядит. Если он улыбнется, или помашет рукой, или говорит что-то вроде: «Да уж, парни, не думал, что выберусь без вашей помощи».
Затем толпа расступается, и звуки стихают, и остается только Джеймс.
Джеймс, который держит руки за спиной, как будто стоит на вахте на палубе корабля. Джеймс, чьи глаза сверкают, как солнечные блики на поверхности океана.
Джеймс, который медленно идет к нему, не отрывая взгляда.
Сидни бежит к нему так, словно до этого момента он никогда не знал, что значит по-настоящему бежать. Соленая вода щиплет ему глаза, солнечный свет слепит глаза, кудри снова и снова падают ему на лицо, а он все бежит к Джеймсу Кэмпбеллу, словно яркий путеводный маяк, расчищая себе путь по берегу.
Сидни врезается в него, сминает в объятиях, чувствует, как руки Джеймса впиваются в его обнаженную мокрую спину.
Джеймс дрожит, и он зарывается лицом в шею Сидни. Сидни крепко прижимает его к себе, вдыхая солнечный свет, исходящий от его волос, обхватывая ладонью его затылок.
Они - единственные живые люди в заливе Ваймеа.
А затем Джеймс шумно выдыхает и стонет.
— Кто ты, черт возьми, такой? — шепчет он, уткнувшись в дрожащую кожу Сидни. Он сжимает его еще крепче. — Боже, Сидни... … Я люблю тебя.
Сидни хочется сделать глубокий вдох, погрузиться в слова Джеймса и утонуть в них. Хочет вдохнуть их и удержать в глубине своих легких, чтобы они никогда не улетели от него, чтобы ветер над океаном не смог их унести.
Сидни хочет взять Джеймса на руки и, черт возьми, отнести его через весь остров домой. Пусть Джеймс швырнет его на кровать и возьмет его. Овладеет им. Позволить Джеймсу накрыть его своими губами, пальцами и языком, и пусть Сидни знает, что он принадлежит ему, пока какая-нибудь сила природы не вышибет дверь и физически не разлучит их.
Он хочет взять лицо Джеймса в свои ладони на глазах у всех и поцеловать его. Хочет взять его на руки и почувствовать, как ноги Джеймса обхватывают его талию, как это делают девушки других серферов, когда они целуются на песке после победы, целуются под звуки одобрительных возгласов и свиста.
Их объятия длятся меньше пяти секунд — как раз столько, чтобы два товарища по серфнгу, чемпионы «Billabong», могли поздравить друг друга.
Джеймс делает глубокий вдох, отстраняется, словно впервые за весь день по-настоящему дышит. Его глаза сияют и ясны, и Сидни едва не задыхается. Темнота, всегда таившаяся в уголках глаз Джеймса, внезапно исчезла — полностью вытеснена и заменена теплой, сияющей гордостью. Облегчением. Странное чувство защищенности охватывает Сидни, когда он смотрит в открытое лицо Джеймса, более глубокое, чем волны, которые только что разбивались о каждый дюйм его кожи
И самый храбрый человек на земле только что сказал, что любит его. Его тело, его голос, его дом, его разум и его серфинг. Его. А Сидни просто случайно поднял взгляд от собственных ног и увидел Джеймса на переполненном пирсе.
Джеймс задерживает на нем взгляд еще на секунду, прежде чем похлопать его по руке и отойти на шаг.
— Ты просто нечто, — шепчет он, затем, наклонив голову. — Позже.
Сидни бросает взгляд на многолюдный берег и неохотно понимает.
Затем Джеймс в последний раз улыбается ему, уголки его красивых губ приподнимаются в улыбке, предназначенной ему и только ему одному, а затем он едва заметно отступает в сторону, и Сидни замирает на месте.
Это не может быть она. Это абсолютно невозможно.
Но это она.
Сидни часто моргает, затем изумленно смотрит на Джеймса, желая убедиться, что он видит, не просто галлюцинация посреди раскаленного пляжа, вызванная обезвоживанием. Чувствует, как его рот приоткрывается, а лицо обмякает. Джеймс смотрит на него глазами, глубокими, как океан, и мягко кивает, старательно сохраняя бесстрастное выражение лица.
Сидни чувствует, как серферы за его спиной расходятся по своим группам — обсуждают лучшие волны дня, строят планы, куда пойти выпить, делятся последними новостями и сплетнями с тура за пределами Оаху. Ветер с волн потоками пробегает по спине Сидни, подталкивая его ближе к тому месту, где неподвижно стоит на песке Лахела, ее шелковая юбка колышется на песке, а легкий ветерок перебирает распущенные пряди ее косы.
Она смотрит на Сидни слезящимися глазами, и ее руки беспомощно повисают по бокам. Сидни делает один неуверенный шаг вперед, вслепую погружая пальцы в песок.
Она шепчет тонким голосом на ветру.
— О, Дэнни.
Сидни делает еще один шаг вперед и качает головой.
— Я не понимаю, — шепчет он в ответ. Его голос почти теряется в шуме ветра.
Она улыбается, и уголки ее губ дрожат. Она протягивает руки, пальцы дрожат.
— Дай посмотреть на тебя? — спрашивает она.
Сидни кажется, что если он сделает три шага вперед и возьмет ее за руки, она растворится в тумане. Он не прикасался к этим рукам с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, когда он шел по раскаленному тротуару с мешком для мусора на плече, а крики отца все еще звучали у него в ушах.
Он боится, что они окажутся тоньше, чем он помнит. Более хрупкими. Он боится, что ее руки будут такими же, как руки его мамы, судорожно вцепившиеся в его футболку на крыльце их дома в Аризоне, когда полупустая бутылка из-под ликера проливалась на расщепленное дерево. И он боится, что если прикоснется к ней и почувствует косточки ее рук, то, возможно, именно Джеймс растворится в воздухе. Одно хорошее отнимается взамен другого.
Внезапно ему становится еще страшнее, чем двадцать минут назад, на гребне волны.
Джеймс прочищает горло.
— Сидни, — говорит он. Это действует на напряженные мышцы дрожащего тела Сидни как целебная мазь, ослабляя ледяную скованность в каждом суставе.
Сделав глубокий вдох, Сидни продвигается вперед по песку и протягивает руки, чтобы взять ее за протянутые пальцы. Она тут же сжимает его с удивительной, неистовой силой.
— Мой мальчик, — говорит она дрожащим голосом.
Ее голос звучит точно так, как он всегда его помнил, — глубокий и хрупкий, мягко переливающийся на гласных, как лепестки цветов, сгибающиеся под тяжестью теплого, мягкого ветерка.
Сидни даже не понимает, что на него нашло. Он усиленно моргает, позволяя ее образу четко запечатлеться в сознании, в конце концов, не превращаясь в призрак. Затем он делает шаг вперед и позволяет ей заключить себя в объятия, ощущая ее тонкие кости под своими ладонями, когда она приподнимается на носочки, чтобы обвить руками его шею и плечи. Ее длинная коса касается его щеки — точно так же, как тогда, когда она пять лет готовила ему завтраки, провожала в школу, прикладывала лед к щеке каждый вечер, когда он возвращался домой с разбитым носом или синяками под глазами.
Ее волосы пахнут цветами. Так пахнет утро, когда Сидни просыпался в три часа и бесшумно шел босиком по коридору на кухню и находил ее там в ночной рубашке и с чашкой чая в руках. Запах нежной ромашки в те особенные тихие вечера, когда они сидели друг напротив друга за кухонным столом и ничего не делали. Запах ее духов, который донесся до Сидни сквозь напряженный воздух, когда она догнала его на тротуаре, крепко схватила за запястье и умоляла не поворачиваться спиной к Господу.
Ее волосы пахнут сгоревшими восковыми свечами и песком. Цитрусовый аромат лосьона после бритья, которым пользовался его отец, и легкий привкус жареной рыбы, оставшейся со вчерашнего ужина — ужина, на котором Сидни не присутствовал.
И ее волосы почему-то пахнут так же, как в те времена, когда мама забирала его из школы посреди дня и отвозила в город посмотреть «Вестсайдскую историю», и покупала ему его собственную коробку конфет «Good and Plenty». И она случайно оставила его там, в кинотеатре, и его отец с покрасневшими глазами приехал за ним четыре часа спустя, но это не имело никакого значения. Только не для Сидни.
Лахела отстраняется от него с мокрыми глазами, разглаживая перед своей теперь уже влажной блузки. Сидни открывает рот, чтобы извиниться, но вместо этого слышит собственный вопрос:
— Как ты узнала, где меня найти?
Лахела грустно улыбается. Сидни понимает, что не может оторвать от нее взгляда, даже моргнуть. Он все еще чувствует присутствие Джеймса, спокойное и надежное, удерживающего его здесь, в реальности.
Он смотрит в лицо прошлому, которому много лет назад рано утром кричал «пошел ты», и отчаянно пытается убедить себя, что последние два часа — последние две недели, последние семь лет были настоящими.
— Я услышала о тебе после той первой победы, — говорит она. — Все говорили об этом. Это было в газетах. — Ее голос звучит задумчиво, как будто она описывает сюжет старой и любимой книги. Книги с очень печальным концом.
Сидни едва помнит, что нужно кивнуть.
— И на следующий год я видела тебя там на соревнованиях. Когда ты снова победил.
Глаза Сидни расширяются от шока.
— Ты была там?
Она кивает. Сидни хочет подвергнуть сомнению все, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Мысль о том, что он стоял на Банзае, держа в руках доску, в то время как его собственная мачеха тайно находилась в толпе без его ведома, заставляет его чувствовать, что все, что он когда-либо видел, возможно, было всего лишь миражом.
Как будто Джеймс Кэмпбелл никогда не появлялся из ниоткуда на обсаженной деревьями аллее. Ни в первый раз. Ни во второй.
— Дэнни, ты перестал писать мне, — продолжает она. — Ты получал мои письма?
Сидни опускает взгляд и чувствует, как краска стыда заливает ему шею.
— Получал.
Он не уверен, что еще может сказать.
«Да, но я не хотел, чтобы тебя ассоциировали с новой паршивой овцой в семье, педиком?» или, может быть, «Да, но ты думаешь, что я все равно попаду в ад, поэтому я решил не стоит тратить время на ответ?» Или на самом деле он мог просто сказать ей правду: «Потому что каждый раз, когда я брал в руки ручку, я вспоминал как сильно ненавижу свою гребаную одинокую жизнь. И потому что ты позволила ему выгнать меня».
Лахела не ждет от него дальнейших объяснений. Она смотрит на океан, и браслеты на ее запястье тихо звенят, когда она делает жест в сторону воды.
— Так вот чем ты занимаешься? Зарабатываешь этим на жизнь?
Сидни проследил за ее рукой и увидел, что волны все еще бьются за их спинами, и понял, что совсем забыл о существовании Тихого океана.
Он внезапно почувствовал себя десятилетним мальчишкой, в тот день, когда она впервые пожала ему руку и спросила, какое у него любимое блюдо.
— Эм, нет. Я… работаю. Просто… Я еще катаюсь. Тоже.
Он морщится от самого себя — жалкая мешанина слов, слетающих с его губ, которая каким-то образом должна была заменить историю его жизни.
Но выражение лица Лахелы не меняется от его неопределенного ответа, и она отводит взгляд от океана, смотрит на него так, словно видит его насквозь.
— Ты катаешься так, словно родился в воде, — говорит она. Ее взгляд сосредоточен и серьезен. — Настоящий мастер heʻe nalu.
Сидни чувствует, как его глаза наполняются слезами. Он слышит, что она говорит — что она на самом деле имеет в виду, — хотя ему невероятно трудно держать подбородок высоко и верить в это. Что каким-то образом парень из захолустной Айовы не зря надрывал свою задницу, чтобы заслужить эти слова. Что он катается на волне, словно это искусство. Словно он изобрел новую религию. Что он сам бог серфинга.
Он думает о Джеймсе, о сжатых кулаках и о том разъяренном взгляде. «Для меня это не просто игра», — сказал он тогда, словно ему было физически больно произносить эти слова. Сидни внезапно понимает эти слова совершенно по-новому, до глубины души. Он задается вопросом, видит ли Лахела тот вихрь мыслей, что мелькает у него на лице.
Он все еще чувствует тихое присутствие Джеймса рядом с собой, который маячит на заднем плане, как будто ожидает, что его просто проигнорируют или представят как приятеля по серфингу. И Джеймса, похоже, вполне устраивает такая расстановка, его нисколько не беспокоит, что Сидни почти целых десять минут не представляет двух единственных людей, с которыми он действительно разговаривает на всем пляже.
В одно мгновение мысль о том, что он может сказать еще хоть одно слово женщине, не дав ей понять, кто такой Джеймс, кажется хуже, чем утонуть.
Но, господи... Ему отчаянно хочется просто стоять там и смотреть на ее забытую улыбку. Поговорить о серфинге, спросить, как у нее дела, и живут ли они по-прежнему в старом доме, и притвориться, что его прошлое осталось позади, что его отец не переставал звать его по имени в течение семи лет. Хочет притвориться, что причина, по которой ему вообще пришлось уехать, давно мертва — просто какая-то подростковая ошибка. Он хотел бы посмотреть в глаза женщине, которая только что назвала его катание «heʻe nalu», и сказать, что он больше не тот человек, который носил в кармане фотографию моряка. Что он изменился.
Но Джеймс Кэмпбелл любит его.
Сидни отступает от Лахелы и пристально смотрит на Джеймса, и Джеймс немедленно подходит к нему поближе. Сидни ловит последний спокойный взгляд Лахелу, пока в ее глазах еще тепло и гордость.
— Это Джимми Кэмпбелл, — говорит он. — Джеймс. Он новый чемпион «Billabong». — Он проводит рукой между ними. — Джеймс, это моя мачеха, Лахела Мур.
Глаза Лахелы расширяются, и она протягивает руку Джеймсу.
— Новый чемпион? — она выдыхает с сияющими глазами. — Значит, ты так же хорош, как мой мальчик.
Мой мальчик.
Сидни прячет эти слова в памяти, на потом, на тот момент, когда этот разговор неизбежно пойдет насмарку, когда Лахела убежит от него, смущенная и разочарованная. Он чувствует, как Джеймс напрягается рядом с ним, и Сидни догадывается, что Джеймс примерно понимает, что он собирается сказать. И Джеймс Кэмпбелл не делает абсолютно ничего, чтобы остановить его, просто стоит во весь рост, высоко подняв подбородок.
— Джеймс... — Сидни с трудом сглатывает из-за сухости во рту. Он переминается с ноги на ногу, так что их плечи почти соприкасаются. — Джеймс со мной. Мы... он живет со мной.
Сидни пристально смотрит на Лахелу, желая, чтобы она как-нибудь поняла. Текут бесконечные секунды, как будто сами волны бьют о берег, отсчитывая время.
Когда порыв ветра перекидывает ее косу через грудь, она делает глубокий вдох, широко раскрыв глаза.
Но Лахела не убегает от них по песку. Она замирает. Несколько раз переводит взгляд с одного на другого, затем останавливается на Джеймсе. Сильном, напряженным, готовым к бою.
Сидни беспомощно, с бьющимся в горле сердцем наблюдает, как Лахела, кажется, внимательно изучает Джеймса прищуренными глазами, поджав губы. На пляже одновременно становится тихо и оглушительно. Сидни слышит, как его собственное дыхание отдается резким эхом в ушах, как будто вода позади него превратилась в наждачную бумагу, наполняя пляж рычащим белым шумом.
Наконец, Лахела поднимает руку и сжимает пальцами крестик у себя на шее.
— Ты не выглядишь как … ты не похож. На них, — говорит она.
К удивлению Сидни, взгляд Джеймса смягчается. Уголок его рта изгибается в нежной улыбке.
— Нет, думаю, нет, — отвечает он. — Но да. — Он быстро смотрит на Сидни, его голубые глаза полны слез. — Я с ним.
Сидни никогда так сильно не хотелось обнять и поцеловать Джеймса, как в этот момент. Он хочет запустить пальцы в идеальные волосы Джеймса, согретые солнцем, затем оглянуться на Лахелу и спросить ее, может ли она вообще, черт возьми, поверить в то, что он заставил этого мужчину полюбить его — собрать вещи и оставить позади все, что он когда-либо знал, чтобы переехать на Оаху к Дэнни Муру. Быть с ним.
Лахела все еще стоит как вкопанная, наблюдая за ними обоими. Сидни прикусывает язык, чтобы не умолять ее заговорить — просто, черт возьми, сказать что-нибудь, хоть что-нибудь. Накричать на него, проклясть, сказать, что он отправится в ад, что угодно, только не это молчание.
Она прочищает горло и, в конце концов, снова протягивает руку, пальцы слегка дрожат. Джеймс удивленно хмурится, затем берет ее.
— Джеймс, приятно познакомиться с тобой, — говорит она очень ровным голосом. — Мой мальчик не был счастлив. Раньше.
Джеймс, слегка нахмурившись, смотрит на их сцепленные руки и пожимает ее руку. Сидни смотрит на пустое место, где раньше были их соединенные ладони, боясь дышать, пока все вокруг не растворится в его сне.
— Дэнни, — тихо говорит она.
Он смотрит на нее, не мигая.
— Тебе нужно подстричь волосы, — говорит она. — Кончики слишком спутались. — Затем, прежде чем Сидни успевает среагировать, она протягивает руку и касается его руки. — Когда ты в следующий раз катаешься?
Сидни кажется, что его мозг отстает на тридцать секунд, отчаянно пытаясь наверстать упущенное, все еще ожидая, что она с отвращением покачает головой.
— Сансет-Бич через три недели, — слышит он свой ответ.
Она кивает и отпускает его руку. Она не улыбается, но на ее лице такая ясность, какой Сидни не видел с того самого дня, когда она впервые появилась в их гостиной с рукой его отца на плече и новым обручальным кольцом на пальце.
— Тогда я постараюсь быть там, — говорит она.
И затем, бросив на него последний пристальный взгляд, она разворачивается и уходит. Юбка развевается по песку, пока она идет к остановке, ждать автобус, который отвезет ее на другой конец острова, домой, готовить ужин, стирать вещи его отца и сидеть с Библией в руках, молясь за его душу. И, вероятно, теперь тоже помолится за душу Джеймса.
Внезапная вспышка паники пронзает желудок Сидни. Его разум сжимается от страха — несмотря на то, что только что сказала Лахела, несмотря на все, что он только что узнал, если она сейчас уйдет, Сидни больше никогда ее не увидит. Он потеряет все, что, как он думал, он, возможно, только что нерешительно вернул.
Он делает два быстрых шага вперед по песку.
— Подожди!
Она поворачивается, убирая с лица развевающиеся пряди.
— Майки, — произносит Сидни, и это имя звучит в его устах совершенно незнакомо. — С Майки все в порядке?
Лахела улыбается, но глаза у нее грустные.
— Да, с твоим братом все в порядке, — говорит она. Она делает паузу, затем продолжает. — Осенью он собирается в Калифорнийский университет в Беркли. Инженерное дело.
Сидни понимает, что не может задать ни одного уточняющего вопроса, а Лахела больше ничего не говорит. Она лишь бросает последний взгляд на Джеймса, затем поворачивается к обсаженной пальмами дороге.
Сидни ошеломленно стоит на песке, наблюдая, как исчезает ее стройная фигура, одновременно знакомая ему и чужая. Его мозг словно пробирается сквозь густую, мокрую грязь, таща его назад и замедляя движение.
Его брат собирается в Беркли. Его брат, который умолял Сидни каждый вечер сделать за него домашнюю работу под одеялом при свете фонарика, собирается в Беркли изучать инженерное дело. Наверняка отец расплывается от гордости, рассказывая об этом другим офицерам на базе. А тем временем Сидни не имеет даже диплома о среднем образовании, с крошечным объявлением в телефонной книге, в котором он называет себя «псевдо-механиком по дешевке», а на коже его пальцев навсегда въелись пятна от соленой воды и жира.
Это шок, хотя на самом деле так быть не должно — тот факт, что мир продолжал вращаться даже после того, как Сидни повернулся к нему спиной и уплыл в океан. Его брат давно не одиннадцатилетний мальчишка. В волосах Лахелы появились седые пряди. Черт, может быть, его отец даже больше не лейтенант Мур.
Гордость за завоевание Ваймеа внезапно покидает его тело. Он чувствует себя жалким и слишком юным. Оставленный позади.
Но ведь Лахела гордилась им, правда? Она стояла во весь рост, смотрела на него с гордостью и называла его катание he’e nalu.
И Джеймсу плевать, что у него на стене нет какого-нибудь модного диплома в рамке.
Верно?
— Сидни?
Сидни понимает, что он забыл о Джеймсе и про других сеферов, которые, вероятно, задавались вопросом, с кем, черт возьми, Дэнни только что разговаривал, или что он только что оседлал одну из самых больших волн, которые Ваймеа видела за последние годы, и выжил.
Он забыл, что Джеймс крепко прижимал его к себе и шептал на ухо: «Я люблю тебя». Как он мог забыть?
Он поворачивается к Джеймсу, все еще не в силах вымолвить ни слова, и Джеймс улыбается так, что каждая песчинка на пляже превращается в яркий солнечный луч, а в уголках его глаз появляются морщинки.
— Ну что, — говорит Джеймс. — Тебе нужно попрощаться с кем-нибудь из парней или мы можем убраться отсюда к чертовой матери и побыть наедине?
Джеймс Кэмпбелл - гений. Конечно, они должны уехать. Конечно, они должны вернуться в свой дом вместе. Конечно, целоваться и заснуть в объятиях друг друга. Потому что Джеймс Кэмпбелл любит его.
Сидни кивает, и Джеймс с облегчением выдыхает, когда они пробираются к доске и сумке Сидни. Сидни в последний раз бросает взгляд на бушующие волны, хмурясь от жуткого ощущения, что он катался по ним тридцать дней назад, а не всего тридцать минут, и затем они уходят плечом к плечу, оставляя толпу позади них.
— Мур, да ладно, приятель! Ты что, уходишь?
Хэнк бежит за ними по пляжу, размахивая рукой. Сидни понимает, что если бы их окликнул любой другой серфер, он бы почувствовал небывалый прилив раздражения.
Хэнк приподнимает кепку, вытирает пот со лба предплечьем, и снова натягивает ее.
— Мы все собираемся выпить пива, если вы, ребята, хотите присоединиться. Ну, знаете, отпразднуем то, что мы не сдохли, и все такое, — говорит Хэнк, подмигивая.
Джеймс саркастически усмехается, и Сидни борется с желанием протянуть руку и взять Джеймса за руку.
— Ты же знаешь меня, Хэнк, — говорит он в ответ. — Я не люблю шумные компании. Мы просто собираемся домой.
Он слишком поздно осознает свою ошибку. Сидни прикусывает язык, ожидая неизбежного неловкого разъяснения того, что, черт возьми, он только что подразумевал своими словами. Джеймс расставляет ноги, уверенно упираясь ногами в песок.
Хэнк почти не колеблется, просто моргает и быстро смотрит на Джеймса краем глаза. Затем он улыбается уголком рта и почесывает подбородок.
— Расслабься, Мур. Ты сегодня всех нас переплюнул. Думаю, ты все-таки не такой уж худой. Заслужил от нас передышку.
Сидни выдыхает. Хэнк кивает Джеймсу, держа руки в карманах.
— Ты будешь кататься на Сансет через несколько недель?
Джеймс утвердительно кивает, и Сидни внезапно ловит между ними взгляд понимания. Он чувствует себя идиотом из-за того, что не заметил этого раньше. Слишком сосредоточен на себе, на волнах, на заезде. Джеймс смотрит на Хэнка так, словно видит старого знакомого в камуфляже, а за спиной у того джунгли.
И Сидни мимолетно задается вопросом, нужно ли пробежать по вьетнамским джунглям с винтовкой в руках, чтобы стать тем человеком, который захочет поговорить с ним о чем-то большем, чем простое «привет». Он задается вопросом, беспокоит ли его это или наполняет его странной, незаслуженной гордостью.
Джеймс потирает затылок.
— Думаю, да, теперь, когда я заставил всех думать, что я, черт возьми, знаю, что делаю. А ты?
Хэнк смеется.
— Не, приятель. В этом году без соревнований. Я выбираюсь сюда, когда мне не нужно думать об очках, заездах и прочем херни. Пусть все эти блестящие трофеи достаются Муру.
Хэнк наклоняется вперед и крепко берет Сидни за руку, прежде чем Сидни или Джеймс успевают ему ответить.
— Тогда давай, чертов отшельник. Вы оба это заслужили.
Выражение глаз Хэнка, когда он быстро переводит взгляд с одного на другого, мгновенно подтверждает, как много Хэнк понимает. Сидни изо всех сил старается держать голову высоко, когда пожимает руку, едва слышно бормоча: «Увидимся», прежде чем Хэнк возвращается к остальным. Небрежно, как будто тот только что сознательно не пожал руку самому гейскому серферу на Гавайях и не отправил его домой к его мужчине.
— Значит, он знает, — говорит Джеймс себе под нос, это не вопрос.
Сидни не отрывает глаз от кепки Хэнка в толпе.
— Да. Он знает.
Он как раз собирается придумать какое-нибудь извинение, когда Джеймс касается его руки, и направляется к машине. Сидни молча следует за ним, наблюдая, как его ноги оставляют следы на песке. По негласному соглашению Сидни отдает Джеймсу ключи, забросил доску на заднее сиденье, садится на пассажирское, крепко кладя руку на колено Джеймса, когда тот отпускает сцепление и трогается.
В машине тихо. Джеймс насвистывает сквозь зубы мелодию «Роллинг Стоунз», пока ведет машину, медленно двигаясь по извилистой приморской дороге вдоль Северного берега к дому. Сидни смотрит в окно, подставляя лицо порывам ветра, и глубоко вдыхает соленый морской воздух с оттенками теплых цветов и тины. Соленая рыба, солома на травах и сладкие кокосовые орехи молочного цвета разносятся по воздуху. Дезодорант Джеймса, мускусный запах пота, смешанный с соленой водой и горячим песком, и потертая, потрескавшаяся кожа сидений «Jeep».
Сидни закрывает глаза, любуясь океаном и проплывающими мимо деревьями, и с приливом эмоций впервые в жизни осознает, что это его дом. Впервые с тех пор, как он сошел с трапа самолета в Гонолулу, держась за руку отца и волоча за спиной чемодан на колесиках. Его маленькая хижина с облупившейся краской, пустым пляжем и скрипучими деревянными полами - самое лучшее место во вселенной. Что он просто везучий сукин сын.
Он смотрит на Джеймса, который высунувл одну руку из окна, и ветер треплет его золотистые волосы, и улыбается широко.
— Напомни мне, — говорит Сидни, перекрикивая шум двигателя. — Я уже забыл.
Он еще больше откидывается на спинку сиденья, и его кудри падают на глаза.
Глаза Джеймса загораются, хотя он раздраженно качает головой, глядя на извилистую дорогу. Он накрывает руку Сидни, лежащую на его ноге, своей.
— Я люблю тебя, — говорит он. — Ты, Мур, нечто особенное. Но, черт возьми, я правда люблю тебя.
