26
29 января 2026 г., 09:35
Сидни с благодарностью отступает назад, когда Джеймс достает для него доску с заднего сиденья. Уставшим, опущенным глазам Сидни кажется, что он живет внутри фильма. Тот, в котором Джеймс отвозит его домой после утреннего серфинга на Ваймеа, и Джеймс несет его доску и непринужденно идет к дому — их дому — и Джеймс оглядывается через плечо и говорит:
— Давай, ленивая задница, у тебя ноги длиннее на пять дюймов моих, а я тащу твою чертову доску и все равно обгоняю тебя.
Сидни бежит трусцой, гадая, если бы он побежал чуть быстрее, у него бы выросли крылья и он взлетел в чистое голубое небо от легкости в груди.
Джеймс втыкает доску в песок и прислоняет ее к дому, затем снимает обувь.
— Ты, должно быть, умираешь с голоду.
Как по команде, в животе у Сидни урчит. Джеймс ухмыляется и заходит в прохладную темноту дома, направляясь прямиком к маленькому холодильнику и, нахмурившись, разглядывая его содержимое, бормоча что-то себе под нос.
Сидни застыл в дверном проеме, наблюдая, как Джеймс босиком роется в холодильнике, как будто не перевез сюда всю свою чертову жизнь буквально вчера.
Глухая тревога, неверие, паническое ощущение, что все это не может быть настоящим, наконец-то поднимается и разливается в груди Сидни, и он с колотящимся сердцем делает шаг вперед по комнате.
— Джеймс.
Тон его голоса заставляет Джеймса высунуть голову из-за дверцы холодильника.
— Что-то не так?
Сидни вяло обводит рукой тихий, пустой дом, даже не зная, что сказать.
— Ты... ты столько отдал ради этого. Ради меня.
Это совсем не то, что он хотел сказать. Он хотел сказать что-нибудь бессмысленное, чтобы нарушить тишину, например: «Кажется, в морозилке есть куриные бедра» или «Ты привез что-нибудь, чем хотел бы украсить комнату?»
Он совершенно точно не хотел стоять в дверях с таким молодым и глупым видом, напоминая Джеймсу обо всем, от чего тот отказался, чтобы оказаться здесь. Что у него до сих пор нет работы и что он оставил всех своих друзей. Что такие люди, как Лахела и Хэнк, будут внимательно смотреть на него рядом с Сидни, и некоторые из них поймут или узнают. Что он станет тем «педиком из Лос-Анджелеса», который влюбился в «педика с Оаху».
Ему хочется упасть на колени, извиниться и сказать, чтобы он собирал свои вещи и бежал — возвращался в свою обычную реальность, пока еще не слишком поздно. Но прежде чем он успевает что-либо сделать, Джеймс закрывает дверцу холодильника и прислоняется к столешнице, небрежно заложив руки за спину.
Джеймс медленно кивает в ответ на слова Сидни.
— Да, в каком-то смысле да. Отдал.
Сидни с трудом сглатывает. Его голос звучит слишком тихо в гулком доме.
— Прости.
Джеймс хмурится, делая шаг вперед.
— Какого черта ты извиняешься?
Сидни пожимает плечами. У него пересохло во рту.
— Потому что, ты … ты не... Я не хочу, чтобы ты проходил через то же, что и я. Ты этого не заслуживаешь.
— Ну, дорогой, ты тоже этого не заслуживаешь.
Сидни закрывает глаза, услышав это слово, застигнутый врасплох пульсацией желания в груди.
Джеймс продолжает, как будто даже не понял, какое слово он только что употребил, и какое впечатление оно произвело.
— Сидни, посмотри на меня. — Он ждет, пока Сидни оторвет взгляд от пола. — Я бы не сел в тот самолет в Лос-Анджелесе, если бы не был уверен в этом. Если бы я не был настолько, черт возьми, близок к стопроцентной уверенности, насколько это возможно.
Сидни пошатывается, когда комната вокруг него начинает вращаться, отчего все расплывается, кроме четких очертаний ног Джеймса.
— Я тоже уверен, — шепчет он.
Джеймс кивает и прочищает горло. Дом кажется огромным и безмолвным, погружающим их в свою личную вселенную, где больше никого нет.
— Знаешь, — начинает Джеймс, потирая затылок. — Я... когда я был в Лос-Анджелесе, я остался с Робом и Лори в ту первую ночь после возвращения. Я сказал Робу, что … что я гей. Когда мы катались утром.
Сидни разинул рот.
— Ты ему сказал?
— Да, я сказал. — Джеймс пожимает плечами. — Вообще-то, он помог мне все собрать, чтобы я мог вернуться сюда. Он сказал, что я идиот, раз не вернулся к тебе раньше.
— Неделя - это все равно чертовски быстро. Меньше недели.
Джеймс улыбается, но затем улыбка исчезает с его лица, когда он смотрит в одно из окон через плечо Сидни.
— Думаю, ты и так знаешь. Это... это с Робом … Я всегда...
— Ты любил его.
Джеймс хмурится.
— Вообще-то, нет. Ну, то есть, да. В некотором смысле. Но это не то же самое, что... что это. Вовсе нет. — Он проводит ладонью по груди и плечу. — Я был в плохом состоянии, когда встретил его, — шепчет он. — Очень плохом.
У Сидни перехватывает горло. Для него почти физически невозможно спокойно думать о Джеймсе, который сидит в одиночестве в пустой квартире, с его шрамом, все еще воспаленным и красным, и который знает, что никто не навестит и не позвонит ему ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.
— Я рад, что ты встретил его, — говорит Сидни. — Правда рад.
Глаза Джеймса потемнели.
— Я тоже. — Он вздыхает, и прищуривает глаза, как будто ему больно. — Но дело не только в этом … Роб сказал мне, на прошлой неделе. Признался, я полагаю. Если бы он уже не был с Лори, когда мы познакомились...
Джеймс смотрит на него так, словно ждет взрыва, и Сидни внезапно вспоминает, как пальцы Роба убирали мокрые пряди с лица Джеймса. Как дрожало все тело Роба.
Удивительно, но он чувствует облегчение. Значит, Джеймс никогда не остался бы в пустой квартире, зная, что никто не придет навестить его до конца его дней.
— Понимаю, — говорит он.
Джеймс долго смотрит на него, затем усмехается уголком рта и медленно качает головой.
— Да, думаю, ты понимаешь.
— Он единственный человек, которому ты когда-либо рассказывал, — говорит Сидни, и это не вопрос.
Джеймс издает смешок.
— Да. Он и ты... ну, ты сам мне сказал. Но … Боже, конец света не наступил, понимаешь? Это... — Джеймс проводит рукой по волосам. — Черт, Сидни, я хотел поцеловать тебя сегодня на пляже, когда ты вышел из воды. Я так сильно этого хотел. Хотел сказать всем, что я с тобой. Что я только что переехал к тебе, потому что таким вещам люди имеют право радоваться.
Глаза Сидни наполняются слезами.
— Я тоже.
Джеймс вздыхает, затем подходит к Сидни и берет его холодные пальцы в свои. Он смотрит на их соединенные руки.
— Но то, что мы должны сделать... это неправильно. Я имею в виду, это кажется правильным, для меня. Быть с тобой. Впервые я почувствовал, что война не единственное, что у меня есть. Что у меня впереди вся оставшаяся жизнь. И ты … ты помог мне почувствовать это. Но я не могу рассказать об этом ни единому гребаному человеку, потому что мы просто не можем. Не все такие, как Роб или даже Хэнк.
Сидни крепко сжимает руку Джеймса в своей.
— Я знаю. Но, Джеймс, я ничего тебе не давал. Я просто… Я просто...
— Послушай меня. Не думаю, что кто-то из нас еще понимает, что это за чертовщина. Что … что это будет означать. Насколько будет тяжело. Но это, черт возьми, не значит, что я уйду от тебя или что я не хочу жить здесь с тобой.
— Но ты не должен...
— Нет, никаких «но». — Джеймс храбро поднимает голову. — Я не хотел покончить с собой, черт возьми, с той секунды, как встретил тебя, и я уверен, что не совсем ошибаюсь, когда говорю, что, думаю, ты чувствуешь то же самое. Так что, если ты сам не скажешь мне уйти...
— Я никогда не попрошу тебя уйти.
— Хорошо, так что, пока ты не попросишь меня уйти, я буду с тобой. Я с тобой. Я бы не вернулся, если бы не чувствовал, что это стоит того, чтобы попытаться, ясно?
Сидни едва может дышать. Он делает глубокий вдох, затем тянется вперед обнять Джеймса. Он прижимается щекой к его волосам и проводит рукой по мышцам на спине Джеймса.
Ему интересно, чувствует ли Джеймс, как бешено колотится его сердце в груди.
— Я никогда не целовался до тебя, — признается он, ненавидя себя за то, что его голос срывается, как будто ему все еще пятнадцать.
Он чувствует улыбку Джеймса на своей шее.
— Знаю. И я никогда... я тоже никогда не целовал. Это всегда были женщ...
— Нет, я имею в виду буквально. Ты... ты был первым.
Джеймс отстраняется и смотрит ему в лицо, и Сидни использует все силы, оставшиеся в его теле, чтобы держать глаза открытыми. Он знает, что его лицо покраснело, как свекла.
Джеймс хмурится.
— Но я думал, ты... ты был с...
— Это было просто... — Сидни опускает взгляд между ними на нижнюю часть его тела. Его лицо пылает еще сильнее. — Ты знаешь.
В наступившей тишине Сидни показалось, что из его дома выкачали весь воздух. Затем, к его полному удивлению, Джеймс рассмеялся. Он провел руками по груди Сидни и схватил его за футболку.
— Итак, первый поцелуй печально известного Дэнни Мура, да? — Он проводит большими пальцами по соскам Сидни, затем подмигивает, заглядывая ему в глаза. — Мне повезло.
Сидни тает. Он прижимается к груди Джеймса, крепко обнимая его, и улыбается, уткнувшись в его волосы. Дом уже не кажется таким большим и тихим.
— Я не уверен, что, черт возьми, я сделал, чтобы заслужить тебя.
Джеймс фыркает, проводя руками по спине Сидни.
— Я тоже не уверен, потому что иногда ты можешь быть редкостным засранцем.
Он целует Сидни.
— А теперь перестань сомневаться во мне. Я на десять лет старше тебя, я знаю, что выбираю.
Сидни невольно смеется, когда Джеймс отступает на шаг.
— Серьезно? Старше меня?
— Да, серьезно. Если ты дальше будешь сомневаться в том, что у меня к тебе больше чувств, чем я могу себе представить, — говорит Джеймс. Он идет обратно на кухню. — А теперь иди прими душ, от тебя пахнет раскаленным пляжем. А когда ты вернешься, мы съедим все, что я смогу достать из этого жалкого холодильника, и выпьем пива, и ты поможешь мне придумать, чем, черт возьми, я могу здесь заниматься, что можно было бы назвать работой.
Сидни смотрит Джеймсу в спину, как тот легко перемещается по маленькой кухне. Мир вокруг него снова обретает четкость, впервые с тех пор, как он переступил порог.
Джеймс оглядывается на него через плечо, когда Сидни не двигается с места.
— Иди. Я буду здесь.
Затем он поворачивается обратно к холодильнику и оставляет Сидни стоять посреди дома. Дом, наполненный звуками Джеймса Кэмпбелла, который насвистывает, роясь в холодильнике.
***
— Значит, твоя мачеха знала. О тебе. Сидни делает еще один глоток пива, подтягивая колени к груди. Он негромко мычит. — Это не было секретом. Уверен, вся улица слышала, что кричал мой отец в тот день. Джеймс морщится. — Стандартный набор? — Стандартный, а потом еще сверху. Он проявил изобретательность. Джеймс вытягивает ноги, кладет ступни на перила крыльца и держит на коленях ледяную бутылку. — Думал, она отреагирует сильнее, когда ты рассказал ей обо мне сегодня. — Я тоже. — Сидни делает еще один глоток, затем позволяет бутылке повиснуть у него между пальцами. — Не думаю, что она когда-либо раньше встречала геев. Кажется, ты завел ее в тупик своими мужественными мышцами и всем таким. Никакой помады, боа из перьев, манерности или чего-то еще. Джеймс издает смешок и проводит рукой по волосам. — Никогда не понимал этих парней из… Сан-Франциско, Нью-Йорка которые так одеваются. Никогда не понимал, как они могут быть такими смелыми, вот так открыто заявлять о себе. Я бы до смерти боялся даже зайти в один из этих баров, испугался бы облавы. А они просто... выходят и живут. Наверное, у них яйца покрепче, чем у любого из мужчин, с которыми я когда-либо служил. Сидни смеется. — Знаешь, пару лет назад, после соревнований в Санта-Крузе, я как-то зашел в гей-бар в Кастро. — Да ладно? — Это совершенно другой мир. Целые кварталы, где каждый мужчина на улице держал за руку другого мужчину. Кожа, каблуки и все такое. Я чувствовал себя так, словно попал на съемочную площадку. Джеймс задумчиво улыбается. — Ты воспользовался этим? Сидни ухмыляется. — Лучший минет за всю мою чертову жизнь. Пока не появился ты. Джеймс закатывает глаза, затем допивает пиво и открывает еще одно о перила крыльца. — Ты невозможен, — говорит он. Затем он вздыхает и откидывается на спинку стула. — Значит, ты собираешься встретиться со своей мачехой на Сансет? — Похоже на то. — Ты ей еще напишешь? Сидни пожимает плечами, глядя на спокойный плоский горизонт, в то время как солнце начинает медленно опускаться к волнам. Он хочет сказать «да», что мог бы без особых усилий достать чистый лист бумаги и начать с того места, на котором остановился в своем последнем письме. Но последние семь лет висят над ним свинцовой тяжестью, медленно придавливая к земле удушающей тяжестью неба. Он уже не ужинает в одиночестве на своей пустой кухне после соревнований, и на данный момент этого достаточно. — Не думаю, — наконец говорит он. — Мне все еще кажется, что еще слишком рано. Возможно, всегда будет слишком рано. Он смотрит на Джеймса, надеясь, что тот поймет, о чем он говорит, и Джеймс понимающе кивает. Затем спокойное выражение его лица сменяется легкой гримасой, и Джеймс облизывает губы, как будто нервничает. Сидни наблюдает, как тот старательно держит себя в руках. — Твоя настоящая мама... — Джеймс замолкает. Сидни понимает, что это вопрос. Это и есть вопрос. И впервые мысль об ответе совсем не пугает его. — Она пила, — просто говорит он, поднимая бутылку пива в руке и пожимая плечами, прежде чем сделать еще один глоток. — Я был слишком мал, чтобы понимать. Только сейчас, оглядываясь назад, я понял. Джеймс кивает, терпеливо ожидая, и Сидни продолжает. — Мы переехали из Форт-Нокса в Аризону, когда мне было девять лет. Честно говоря, я даже не помню, в какой город. Недалеко от какой-то базы в пустыне. Однажды в воскресенье после службы в церкви они устроили пикник. На улице было сто три градуса. Помню, как ныл, потому что у них закончился лимонад, и в итоге сел, надувшись, под деревом и ждал, когда мы поедем домой. Джеймс смеется так, словно прекрасно может представить маленького Сидни Мура, вспотевшего, капризного на церковном пикнике. Сидни делает глубокий вдох. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз вспоминал тот день, и уж точно никогда не говорил ничего из этого вслух. Джеймс ждет, тихо и бережно, и Сидни смотрит, как солнечный свет играет на его ресницах, прежде чем он продолжает. — Итак, моя мама опоздала. Уже совсем не в себе. Я слышал все эти крики и пошел посмотреть, что, черт возьми, происходит, а она стояла у стола с едой и обзывала жену пастора сукой за то, что та скопировала ее рецепт картофельного салата. Затем она схватила миску и швырнула ее на землю, в грязь. И по какой-то причине единственное, что меня шокировало, - это то, что бретелька ее лифчика свободно свисала с руки. Она всегда была так безупречно одета. Я никогда раньше не видел бретелек ее лифчика. Джеймс что-то мычит. — Знаешь, на самом деле я помню, как смеялся. Потому что мама указала пальцем на жену пастора и сказала, что завидует всем людям на земле, которым не довелось с ней познакомиться. Затем она повернулась к пастору и сказала ему, что может опрокинуть на пол банку с алфавитом, и это все равно будет красноречивее, чем его проповеди. Джеймс смеется рядом с ним. — Теперь понятно в кого ты такой. Сидни хмыкает. — Мама была королевой выяснения отношений. В то время я просто не понимал, что она вела себя так, когда была пьяна. Джеймс позволяет улыбке мягко исчезнуть с его лица. — Так что же произошло дальше? — Помню, как она упала. Мой отец кричал на нас с Майки, чтобы мы тащили ее домой, а сам ушел. Но Майки побежал за ним, а все остальные просто стояли и смотрели на нее. Так что мне пришлось поднимать ее самому. И когда я пытался помочь ей подняться, она просто продолжала говорить мне, что с ней все в порядке и что я должен пойти поиграть со своими друзьями. Только у меня там не было ни одного сранного друга. И все это слышали. Сидни внезапно почувствовал себя неловко, за этот ужасный рассказ, что он портит их первый настоящий совместный вечер на крыльце их дома. Вечер без страха, что завтра один из них уйдет и не вернется. — Прости, — Сидни морщится, это слово теперь кажется ему кислым после всего, что произошло между ним и Джеймсом. — Я знаю, что это не самая приятная история. Джеймс качает головой. — Я начну брать с тебя по доллару каждый раз, когда ты извиняешься, и тогда ты сможешь купить мне новенькую доску. Что было потом? Сидни благодарно улыбается ему. Он понимает, что не смог бы остановиться, даже если бы Джеймс попросил его прекратить и дать им спокойно посидеть. Слова льются легко, словно он наконец отпускает образ матери, стоящей на коленях в грязи, позволяя ему раствориться в океане, освободить ее после стольких лет. — В конце концов, я дотащил ее до дома, вниз по улице. Какая-то женщина подошла мне помочь — хоть убей, не могу вспомнить, кто именно. Когда мы вернулись домой, мой отец разговаривал по телефону, и его голос звучал так, словно он разговаривал с кем-то более высокопоставленным, чем он сам. Я не очень хорошо помню, что произошло после этого. Но несколько недель спустя он разбудил нас с Майки очень рано и сказал, чтобы мы собирали все, что у нас есть, и были у машины через пятнадцать минут. А когда мы вышли, моя мама уже была на крыльце, как будто она провела там всю ночь. У Сидни перехватывает горло, и он медлит, подбирая слова. Джеймс ждет рядом с ним, уверенный и спокойный. — Она схватила меня за руку, а мой отец схватил меня за другую, и она плакала, кричала, чтобы он не забирал меня. Потом я помню, как ее цепочка с крестиком упала — именно эту деталь, — а потом я внезапно оказался в машине. Вот тогда-то мы и переехали сюда, в Перл-Харбор. Мой отец больше никогда о ней не вспоминал, и с тех пор я ее не видел. Лахела переехала к нам примерно через полгода. Джеймс медленно и глубоко вздыхает. — Черт. Сидни тихо смеется. — Вот именно. — Ты когда-нибудь думал попытаться найти ее? — Спрашивает Джеймс. — Думаю об этом каждый день. Я даже не знаю, с чего начать. Не знаю ее девичьей фамилии, не могу вспомнить, работала ли она где-нибудь до моего отца, откуда была ее семья, где она училась, ничего. Знакомый стыд подкрадывается к его затылку, вездесущий грязный груз неполноценности, который тянет его вниз всякий раз, когда он задумывается о том, что мог бы просто сесть в самолет и найти ее. Он мог бы выяснить ее девичью фамилию за несколько часов , ее семью и ее работу. А потом он спрашивает себя, сел бы он в этот самолет, даже если бы держал билет в руке и стоял на взлетно-посадочной полосе у подножия лестницы. Джеймс протягивает руку и касается его плеча, отвлекая от размышлений. — Ты гений, да? Если ты когда-нибудь станешь слишком дряхлым и старым для серфинга, у тебя все готово к карьере частного детектива. Первое дело уже есть. Сидни улыбается и на мгновение накрывает руку Джеймса своей, безмерно благодарный за то, что Джеймс перевел разговор в шутку. Он делает еще глоток пива и чувствует, как оно оседает в желудке, снимая боль в мышцах. Джеймс смотрит на океан, погруженный в свои мысли. Сидни хочет вот так сидеть спокойно и расслабленно часами, но он также не знает, когда ему представится еще один шанс или когда он наберется такой же смелости, и поэтому он открывает рот и пытается выглядеть как можно более непринужденным. — А ты? Ты так и не рассказал, как умерла твоя мама. Он почти ожидает, что Джеймс обидится или скажет, что это не его собачье дело. Вместо этого Джеймс хмыкает, как будто ожидал этого вопроса, и откидывается глубже на стуле. — Мне было десять. Однажды вечером она пошла на работу — работала официанткой в третью смену в закусочной — и просто... не вернулась домой. Проснулся в пустом трейлере. А потом сосед — ну, ты знаешь, тот парень, серфер, мистер Крутой — пришел и забрал меня, наконец, пару часов спустя. И он не сказал мне, что случилось, просто отвез меня к моей тете Кэт в Вэлли. А потом мой дядя Рон, наконец, сказал мне, где-то через десять гребаных часов, что ее сбила машина, и я остаюсь с ними. Сидни морщится. — Она... это было? — Мне сказали, что это было мгновенно, да. Этой версии я придерживаюсь. Сидни выдыхает. — Твои тетя и дядя? Джеймс пожимает плечами. — В общем, они хорошо ко мне относились. Не то чтобы они действительно хотели третьего ребенка или могли себе это позволить. Я никогда не был по-настоящему... никогда по-настоящему не был членом семьи, но я не держу на них зла. По крайней мере, они приняли меня. — Они не приняли тебя обратно, когда ты вернулся домой, — говорит Сидни, не скрывая ледяных ноток в голосе. Джеймс потирает плечо. — Отчасти это была их идея, чтобы я поступил в армию. После окончания школы я несколько лет перебивался случайными заработками и хотел поступить в колледж — мама всегда говорила мне, что это не подлежит обсуждению, даже когда я был совсем маленьким. Но потом... … знаешь, это были первые дни войны. Мы не совсем понимали, насколько все плохо... Ну, и они предлагали бонусы за контракт. Дядя Рон сказал, что я пару лет отдохну на корабле в тропиках, а потом вернусь с деньгами на учебу. — Он смеется и закатывает глаза. — Прямо-таки беспроигрышный вариант. Сидни проглатывает ярость, все еще клокочущую в горле. — А потом? Джеймс слышит нотки в его голосе и мягко улыбается ему, хотя глаза у него грустные. — Дорогой, ты не можешь винить их. Они были … они убедились, что со мной все в порядке, да. Помогли мне попасть в реабилитационный центр в Лос-Анджелесе, где я провел несколько недель, потом я съехал и нашел работу. Они уже переехали в Сакраменто. А я был жив, просто выздоравливал. — Он слегка приподнимает бутылку. — К тому же, они оставили мне «универсал». — Где он сейчас? — Продал, — кривит губы Джеймс. — Правда, выручил всего сотню баксов. Сидни хочет еще поспорить, хочет закричать в небо, что это должно быть незаконно просто оставить ему едва работающую машину на удачу. Но Джеймс спокойно проводит большим пальцем по волоскам на предплечье Сидни, и он выглядит таким красивым в ярком вечернем свете, и Сидни моргает, осознавая, что его гнев полностью прошел. — Что ж, тогда это действительно имеет смысл, — говорит он. Джеймс смотрит на него. — В чем смысл? — Ну, знаешь, «отсутствие отцовской фигуры». Так ведь говорят? Если у тебя нет отца, поэтому ты становишься геем. Библейская истина. Джеймс разражается лающим смехом, подняв лицо к небу. — Мур, ты - просто нечто, — говорит он, ухмыляясь. — Кто, черт возьми, знает, кем был мой отец — наверное, какой-нибудь моряк в отпуске на Лонг-Бич. Моя мама никогда ничего не говорила, я был слишком мал. — Ну, все как по книге, — говорит Сидни. — Отца нет, мать-одиночка, которая прививает тебе все свои женские качества... — Я убью тебя, а ведь прошло всего два дня, как мы стали жить вместе, ты, гребаный псих. Сидни уклоняется, когда Джеймс швыряет в голову скомканную салфетку, затем поднимается на ноющие ноги и со стоном потягивается. Он чувствует себя удивительно легким. Он в тысячный раз думает, что Джеймс Кэмпбелл - чудо. — Должно быть, ты очень устал, — говорит Джеймс у него за спиной. — Типа того. Руки Джеймса внезапно обхватывают его сзади за талию, прижимая к себе. — Мой мужчина, — шепчет Джеймс ему в затылок. — Мой сонный мужчина. Пойдем в постель. И Сидни понимает, что потребовалась бы сила всего океана или всех волн Ваймеа, вместе взятых, чтобы помешать ему последовать за Джеймсом под прохладные простыни.***
Шесть утра. Сидни моргает, просыпаясь при виде тающих желтых цифр на будильнике, и думает, что, возможно, путешествие во времени правда существует, потому что ни за что на свете он не смог бы закрыть глаза тридцать секунд назад стоя на крыльце в объятиях Джеймса, а теперь он голый, в своей постели, и на часах шесть утра. Простыни кажутся теплыми и мягкими на ощупь, от них исходит облако тепла, и он морщится, при первом движении, а его ноющие мышцы живота протестующе вздрагивают. Что-то сжимается вокруг его талии, что-то тяжелое и сдавливающее, что-то теплое, гладкое и твердое, покрытое покрывалом из мягких волос … — Я тебя разбудил? — шепот, хриплый и интимный. Сидни немедленно находит рукой руку Джеймса на животе, поднимает ладонь Джеймса и прижимает ее к своим губам. Когда он отпускает, Джеймс кладет руку на грудь Сидни. — Сколько я спал? Джеймс усмехается. От утренней щетины Джеймса по спине Сидни пробегают мурашки. Он медленно осознает очертания обнаженного тела Джеймса, широкую грудь, живот и верхнюю часть бедер, прижатых к его заднице, их переплетенные икры. — Около десяти часов, — шепчет Джеймс. Он теснее прижимает Сидни к себе. — Думаю, мы оба очень устали. Сидни что-то мурлычет. — Как ты себя чувствуешь? Сидни задумывается. — Как будто я умер и проснулся в раю. Джеймс целует его в то место, где шея переходит в плечо, отчего по коже Сидни пробегает горячая волна мурашек. Он снова прижимается к Джеймсу, внезапно остро ощущая теплую, мягкую выпуклость члена Джеймса между своих ягодиц. Они лежат так в тишине, и им кажется, что прошли дни или даже годы. Сидни задается вопросом, возможно ли, чтобы его матрас за ночь стал в тысячу раз удобнее. Чтобы воздух стал слаще, а кислород - чище, а легкий ветерок превратил простой хлопок его простыней в тонкий лен. Затем, через какое-то время, он чувствует, как тело Джеймса начинает просыпаться и напрягаться позади него. Джеймс будто собирается с силами, чтобы что-то сказать, что-то важное, что, возможно, можно сказать, только уткнувшись лицом в плечо Сидни, и он ждет. Это восхитительное ощущение — как будто ты просыпаешься от дремоты на теплом песке, а затем встаешь на доску, ловишь волну, которая понесет тебя в идеальную бочку в бесконечность. Он понимает, что не боится того, что, возможно, скажет Джеймс. Джеймс вздыхает в спину Сидни, и его теплое дыхание согревает кожу. — Ты еще не спишь? — спрашивает он, хотя Сидни готов поспорить на что угодно, что он уже знает ответ. Сидни мычит, а Джеймс кивает, уткнувшись ему в плечо, и прочищает горло. — Я никак не мог уснуть, — говорит он. — Не мог перестать думать о том, что … что, черт возьми, я собираюсь делать? С работой. Сидни закрывает глаза и проводит ладонью по руке Джеймса. — Ты забываешь, что теперь ты профессиональный серфер. У тебя будут деньги. Соревнования проводятся каждые несколько недель, к тому же «Val’s» поддерживают тебя. И будут еще спонсоры. Джеймс вздыхает через нос. — Я знаю, но … я не могу все время жить надеждой, что каким-то образом попаду в тройку лучших. Я не ты. Я не... у меня нет гарантированных побед. И я не могу, — Джеймс сглатывает. — Я не могу вернуться к работе в доках. Не думаю, что я смог бы. Больше нет. Не здесь... — Кто, черт возьми, сказал тебе, что тебе нужно возвращаться в доки? Джеймс пожимает плечами. — Ну, кроме того, как стоять и балансировать на скользкой доске, я ни хрена больше не умею. Я ведь не закончил колледж. — Ты разговариваешь с человеком без школьного диплома. — Да, но ты - это ты. А я... это все, что у меня есть. В своем воображении Сидни видит человека, которого он видел в тот день в доках, злого и смущенного, выхватывает пулю и запихивает ее в карман, похожий на живого мертвеца при дневном свете. Сидни чувствует, как усталость Джеймса разливается по спине и отдается прямо в груди, и Сидни хочется обернуться, поцеловать хмурые губы Джеймса и сказать ему, что теперь, когда тот здесь, он может жить в раю для безработных вечно. Что теперь, когда они есть друг у друга, все идеально, и что ему не нужно волноваться, потеть в рабочей рубашке или чувствовать боль. Но Сидни не дурак. И он неохотно признает, точно так же, как знает время приливов и отливов, что Джеймс прав на сто процентов - что такой человек, как Джеймс Кэмпбелл, никогда не смог быть жить, полагаясь на непредсказуемые победы и спонсорскую поддержку, чтобы оплатить билеты на самолет, участие в соревнованиях и еду в холодильнике. Он так же знает, что Джеймс Кэмбелл скорее умрет, чем примет подачку от Сидни, если тот найдет ему работу. Если только… Сидни ловит эту мысль и прячет ее поглубже в своем сознании, чтобы вернуться к ней позже. Он проводит пальцем по венам на руке Джеймса, там, где она лежит у него на груди. — Мы что-нибудь придумаем, — наконец говорит он, запинаясь. — Это не все, что у тебя есть, — шепчет он, почему-то смущаясь дрожи в своем голосе. — Ты не... … Джеймс, ты не пустое место. Джеймс прижимается лицом к его спине, и Сидни чувствует прикосновение его губ, когда Джеймс, наконец, говорит сдавленным голосом: — Я знаю. Сидни хочется повторять это снова, и снова, и снова, и снова, пока Джеймс не скажет «Я знаю» так, как будто он действительно знает. — А знаешь, чего у тебя нет? Джеймс вопросительно хмыкает, но это звучит как стон или вздох. — У тебя слишком коротки кости. Как ты вообще можешь дышать? Джеймс фыркает и толкает его вперед, и Сидни закрывает глаза от облегчения и тихой гордости, когда Джеймс смеется. — Ты невыносим, — стонет Джеймс. — Богом клянусь, у меня скоро будет деформация глаз от того, что я закатываю их из-за тебя каждые пять минут. — Он приподнимается на локте и похлопывает Сидни по бедру. — Давай, хочешь позавтракать? Сидни вытягивается во весь рост, затем хватает Джеймса за руку и останавливает его, прежде чем он успевает встать с кровати. — Позже. Пойдем поплаваем. Джеймс бросает на него взгляд. — Серьезно. Ты хочешь пойти поплавать. Прямо сейчас. Сидни вскакивает с кровати и, полностью обнаженный, направляется к двери. Он замечает, что взгляд Джеймса быстро скользит по его спине. — Давай, старина. Только не говори мне, что ты боишься холодной воды. Джеймс качает головой, глядя в потолок, и идет за ним на кухню. — Ты не устал? Ничего не болит? Не голоден? Сидни только пожимает плечами. Джеймс драматично вздыхает. — Что, черт возьми, я такого сделал в жизни, что мне достался самый раздражающий придурок на планете? Сидни, не оборачиваясь, показывает средний палец, наливая стакан воды в раковину. — Пару дней назад ты точно не считал, что мой член тебя раздражает. Можешь спорить сколько угодно, но признай, ты хочешь этого. Он со стуком ставит пустой стакан на стол и, не дожидаясь, направляется к двери, на ходу прихватив доску. Джеймс останавливается в дверном проеме. — Что за... Сидни, надень какие-нибудь шорты, ты не можешь просто...! Сидни поднимает доску повыше и оглядывается. — Назови хоть одного случайного прохожего, которого ты видел на этом пляже. Джеймс вздыхает, отводя взгляд от обнаженного тела Сидни. — Мы все еще на общественном пляже... — Захвати, пожалуйста, дополнительную доску рядом с гамаком. Сидни усмехается про себя, когда слышит, как Джеймс, наконец, выходит за дверь и спускается по лестнице. — Тут невозможно кататься, — кричит Джеймс у него за спиной. — Вода абсолютно спокойная. — Я в курсе. Сидни проводит руками по волосам, распуская кудри, затем наклоняется, кладет доску на песок и быстро тянется. У него мурашки бегут по спине, когда он смотрит себе между ног и видит, как Джеймс идет следом с доской, обнаженный под лучами восходящего солнца, его красивый член покачивается между бедер, золотистые волосы, а глаза с темными зрачками бегают по обнаженным ногам Сидни. Он выпрямляется и поворачивается к океану, позволяя соленым брызгам разлетится веером по коже, покрывая ее мурашками и с глухим стуком оседая глубоко в паху. Он делает два шага в пену, желая побежать вперед и рассмеяться небу, что он дома, с Джеймсом, и что завтра утром он проснется снова, с Джеймсом. Он хочет скользнуть в волны рядом с Джеймсом и рассказать ему все, выплескивая слова на поверхность спокойного, трепещущего океана. Он хочет заключить обнаженное тело Джеймса в свои объятия в волнах, которые они называют домом, и сказать ему, что он надеется, Джеймс понимает, что Сидни уверен, что он здесь навсегда. До конца. Он хочет взять Джеймса за руку перед бескрайним океаном и заявить перед небом и землей, что он наконец-то стал тем человеком, которым ему всегда суждено было стать с Джеймсом Кэмпбеллом - с ним, благодаря ему и бок о бок с ним. Он хочет отпраздновать это событие, поцеловать его, и не чувствовать себя наивным или испуганным, как позволено всем остальным парам в нарядных часовнях с трехъярусным тортом и дорогим фотографом. И Джеймс как-то упомянул об этом, сразу после победы, о жене, детях, доме и хорошей машине, и, может быть, однажды через год он проснется и поймет, что на самом деле все еще хочет этого, свадьбы и колец … Нет, Сидни с обиженным ворчанием выбрасывает эту мысль из головы. Утро слишком прекрасное для подобных мыслей. Океан слишком спокоен. Он думает о чем-то другом, о чем угодно другом … Ах, да. Ему хочется слизать соленую воду, стекающую с волос на груди Джеймса. Вот чего он хочет. Он слышит, как Джеймс шипит от прохладной утренней воды. Сидни оглядывается, держа доску высоко над головой, и крошечные волны мягко ударяют его по животу и бедрам. Джеймс, обнаженный и прекрасный, стоит на мелководье. Сидни облизывает губы, пока его взгляд блуждает по телу Джеймса в лучах восходящего солнца. Джеймс останавливается на месте, вода доходит ему только до колен. Легкий ветерок задувает кудри Сидни на глаза, и когда он убирает их ладонью, то с удивлением замечает, что глаза Джеймса блестят и влажны. Сидни изображает свою лучшую улыбку и наклоняет голову. — Ты идешь, капитан? Последнее, что видит Сидни, это как Джеймс закатывает свои темно-синие глаза, прямо перед тем, как Сидни ныряет со своей доской прямо в волны, позволяя соли смыть последние остатки вчерашнего напряжения. Он делает несколько ленивых гребков по чистой и спокойной воде, наслаждаясь мягкой лаской волн на своей обнаженной коже, которая так отличается от ревущих волн у берегов Ваймеа. Затем он слышит, как Джеймс, наконец, плюхается в воду позади него, и кожа Сидни покрывается мурашками, когда улыбка Джеймса, кажется, распускает свои теплые щупальца прямо в глубины океана, наполняя холодную темную темному свежим солнечным светом нового дня.
