Death and Other Lies

Похоже Оскар тоже старый пес. Он подбегает к нему как раз в тот момент, когда Ландо спотыкается и падает, прижимая руку к беспрестанно растущему мокрому пятну на рубашке. — Боже мой, прости, я не хотел… — Оскар не заканчивает фразу, занятый попыткой остановить кровотечение. Ландо, в свою очередь, просто ошеломлен. — Ты подстрелил меня, — говорит он с благоговением. — Оскар, ты меня подстрелил. — Ты собирался выстрелить в меня первым! Я просто– я защищался! — Оскар раздраженно огрызается. Он снимает свою кофту, одну из тех ужасных, с молнией спереди, потому что, очевидно, он не только сумасшедший, но и серийный убийца, который выстрелил в Ландо до того, как Ландо выстрелил бы в него первым, и аккуратно отрывает от нее длинный лоскут, используя его как импровизированную повязку. Ландо думает, что это горячо, но он, кажется, не только подумал об этом, но и сказал это вслух, потому что Оскар поднимает глаза на него и тихо говорит: — Ты теряешь много крови. — Потому что ты меня подстрелил. — Я же извинился! — Ты извиняешься перед всеми своими целями, когда стреляешь в них? По какой-то причине это вызывает у Оскара смех: высокий, пронзительный, полный паники звук, который больше похож на хныканье, чем на смех. Он смотрит на лицо Ландо. — Только перед хорошенькими, — говорит он, и шутка была бы гораздо смешнее, если бы он не произнес ее таким невеселым голосом или если бы у него не было такого ранимого, серьезного взгляда остекленевших и влажных глаз. — Я удивлен, что ты еще не отключился. — Через секунду. Оскар начинает вставать. — Я позвоню кому–нибудь, подожди… — Никаких больниц! — В голосе Ландо звучит тревога, и Оскар замирает на месте. Это также вызывает спазм его туловища, который причиняет больше боли, чем Ландо помнит, причиняло в таких ситуациях. — Никаких больниц, — выдавливает он сквозь сжатые зубы. Когда Оскар хмурит брови, он слабым голосом объясняет. — Скоро придут друзья, они меня вылечат. Если Себ не убьет меня первым. — Себ? В смысле, Себастьян? Феттель? — Мгм, — подтверждает он, не утруждая себя размышлениями о том, как и откуда Оскар знает, кто такой Себ, потому что внезапно он чувствует себя совершенно разбитым, у него кружится голова, и ему хочется немного вздремнуть, а может, и вообще поспать. Оскар по какой-то причине знаком с Себастьяном, и он понимает, что думать об этом немного странно, но, вероятно, он потерял слишком много крови, чтобы его это волновало. — Он типа? Мой отец. Я полагаю. Оскар морщится, вид у него становится очень виноватый, и Ландо не может понять почему, но это выражение почти сразу же исчезает, вместо него появляется тихое спокойствие, так что Ландо все равно. — Да? Себастьян — твой отец? — Типа того… Нет. Он наш… Наш куратор, да? Глава… — Ландо замолкает, думая о глазах Оскара. — Глава чего? — Оскар допрашивает. Он кладет руку на лицо Ландо, поглаживает его скулу, выражение лица мягкое, открытое и одновременно замкнутое, и Ландо, кажется, может потерять рассудок. Щеки Оскара мокрые. — Глава чего, Ландо? Это приятно. Рука Оскара теплая. — Английского Сектора. Я и остальные. Я люблю их. Алекс, Шарль, Джордж, Дэнни и Макс. Макс Фер, а не Фью. Много лет не видел Макси Фью, — невнятно бормочет он, а затем добавляет. — Странный способ поддерживать меня в сознании. Оскар не смотрит ему в глаза. — Хэмилтона хватил бы удар, если бы ты умер у меня на руках. — Ха. Да, так бы и было. — Затем что-то щелкает в его голове. — Плодожди-ка. — Он смотрит в красивые карие глаза Оскара, полные слез. — Но я никогда не говорил его имени? Красивые карие глаза Оскара широко раскрываются, и внезапно они становятся не такими красивыми, и Ландо становится больно. — Я– — Почему ты спрашиваешь меня обо всем этом? — Ландо. — Оск. — Но его зрение уже меркнет. Он слышит топот ног Шарля, Джорджа и Алекса, спешащих на подмогу. Или, может быть, это просто шумит у него в ушах, а зрение сужается, пока все, что он может видеть, — испуганное лицо Оскара, смотрящее куда угодно, только не на него. Видит, как Оскар встает, поднимает свой пистолет, отшатывается назад и убегает, а Ландо лежит и истекает кровью, вокруг его талии обмотан дурацкая кофта Оскара на молнии. Пока он вообще больше ничего не видит. И последнее, о чем он думает, — ужасно, болезненно, как будто в животе у него зияет черная дыра, — это о том, что Оскар всегда был слишком нормальным. Последнее, о чем он думает, — Оскар может заплакать по команде.

***

Он приходит в себя в одной из задних комнат склада, лежа на каталке. Он стонет — здесь не так много света, но все равно слишком светло, и Ландо кажется, что у него самое ужасное в мире похмелье. Затем он все вспоминает и в бешенстве приподнимается. — Оскар… — Лежи. — Вопреки собственному желанию, его руки подгибаются, и он ложится обратно. Ландо узнает этот голос. Он закрывает глаза, смирение разливается по венам. Себастьян не очень уж и старый. Он, безусловно, изо всех сил старается таким казаться. Когда Ландо смотрит на него, примерно в девяноста процентах случаев он видит того, для кого старается изо всех сил, того, кто хочет, чтобы он показал себя как можно лучше, используя имеющиеся у него козыри, и того, кто по причине, которую Ландо, честно говоря, не может понять, гордится им. Остальные десять процентов сейчас перед ним. — Пять человек. Ландо, пять. Ландо старается не встречаться с ним взглядом. Себастьян держит его за подбородок, чтобы ему больше некуда было смотреть. — Мне жаль. — Сожаление не вернет этих людей. Против его воли, вопреки его желанию, глаза Ландо затуманиваются, и он понимает, что вот-вот заплачет. Он снова чувствует себя маленьким, как ребенок, получивший выговор, каким не чувствовал себя почти десять лет. — Я не жалею о тех людях, — шепчет он. — Я не жалею, что сделал это. Мне жаль, что ты разочарован. Себастьян бросает на него долгий, пристальный взгляд. Затем он ссутуливается на стуле, разочарованно проводя рукой по лицу. — У нас только наметился прогресс. Я думал, что он наметился и у тебя. — Он внезапно вскакивает и начинает расхаживать по комнате. — Ради бога, Ландо, не так уж сложно не применять силу на поражение. Я хотел, чтобы они были живы для допроса. — Голос Себастьяна жестче, чем Ландо когда-либо слышал. — У нас почти нет зацепок, потому что ты специально нарушил единственное правило, которое я тебе давал. Ландо снова закрывает глаза, на этот раз в надежде, что это заглушит и гнев Себа. Но затем он улавливает слова, едва уловимые зацепки, едва-едва, и его глаза снова открываются. — Где Оскар? — Сейчас не время. — Где он? В ответ тишина. Ландо уже садится, вытаскивает капельницу из своей руки, вытаскивает все эти дурацкие провода и медицинские штуковины, названия которых он даже не знает, прилипшие к нему, встает с кровати, и Себастьян не останавливает его, а тихо следует за ним. Ландо врывается на склад, на ходу хватая свой набор ножей. Джордж яростно печатает на своем ноутбуке, но подозрительно быстро замолкает, когда видит приближающегося Ландо. Вскакивая, подбегает к нему, — беспокойство, бессонница и гнев глубоко запечатлелись на его лице. — О, вот он, черт побери, вваливается сюда, словно принц Уэльский— — Где он? Сердито тыча пальцем в грудь Ландо, Джордж кричит: — Я же говорил тебе, что он не заслуживает доверия! А теперь ты взял и проделал дыру во всем Секторе, во всей Операции, и думаешь, что можешь просто… Ландо Норрис, клянусь Богом! Ландо молча поднимает средние пальцы за спиной и наполовину бежит, наполовину ковыляет к комнате для допросов, держась на одном лишь адреналине. Шарль и Алекс уже внутри. Шарль, как обычно, сидит на вещах, на которых сидеть не положено, на этот раз это стиральная машина, оставшаяся от тех вещей, что стояли на этом складе до того, как Себастьян купил его. Алекс стоит, прислонившись к стене с бутылкой Спрайта в руке, — похоже, разочаровавшись в Capri-Sun, — и пристально смотрит на Оскара. Оскар привязан к офисному стулу на колесиках, руки связаны за спиной толстой веревкой, и он смотрит на Алекса так, словно тот только что занял место Оскара в переполненном поезде. Из носа у него течет кровь, стекая по подбородку. На виске глубокая рана. — Мой ответ не изменился. Либо я поговорю с Феттелем, либо вы можете застрелить меня сами. Шарль улыбается приторно-сладкой улыбкой, вертя нож в пальцах. — А я говорю, что ты не будешь разговаривать ни с кем, кроме нас, пока не расскажешь, откуда ты узнал о наших целях. Оскар усмехается. — Я скажу. Продукция Apple. — Ради бога… — Бормочет Алекс. — Их совсем нетрудно взломать. Вы практически сами рассказали мне об этом через своего маленького убийцу. Я— Оскар оказывается прерван, когда один из ножей Ландо пролетает мимо него и в самый последний момент оказывается пойман Шарлем, прямо перед его лицом. — Ты не должен пытаться всадить в меня нож. — Развяжи его. Его глаза загораются. Он легко спрыгивает со стиральной машины и направляется к Ландо, но Ландо напуган не меньше, чем тогда, когда он проделывал тот же трюк, будучи подростком. — Чтобы он мог снова в тебя выстрелить? — Злобно шипит Шарль. — Чтобы я не пристрелил тебя. Брови Шарля приподнимаются. Алекс пытается вмешаться и встать между ними, но Шарль обходит его и приближается к Ландо, как хищник. — Сделаешь из пяти убийств шесть, да? Ради своего парня? Что, собираешься рассказать ему о расположении остальных Секторов? Позже они оба обвиняют в этом то же, что и всегда: слишком много времени простоя, зудящее беспокойство, которое возникает у них обоих, когда они ничего не делают, повышенное напряжение от осознания того, что кто-то знает, кто они такие и в чем заключается их работа. Теперь Алексу, Джорджу и Себастьяну приходится отрывать их друг от друга, рычащих и шипящих, как дикие кошки. Ландо прижимают к стене, да так грубо, что свежие швы начинают ныть и натягиваться. — Ты, сука, — рычит он, — злишься на меня только потому, что Макс отказывается тебя трахать— Шарль смеется. Злобно и язвительно. — Конечно, ты думаешь, что я злюсь из-за Макса. Это ты был единственным, на ком применили Алый Протокол. Настолько не мог удержать себя в штанах, чтобы задаться вопросом, зачем твоему соседу нужны все наши секреты, а? — Ты— — Достаточно. Это не голос Себастьяна. Льюис Хэмилтон одет в костюм, который, вероятно, стоит больше, чем квартира Ландо и Оскара. У него, вероятно, даже не было никакой встречи сегодня. Он просто такой. Он кивает Себастьяну. Ландо опускает глаза. Шарль бормочет: — Да, сэр. Льюис пристально смотрит на них, наблюдая за происходящим. Себастьян держит Шарля за рубашку, будто непослушного котенка. Алекс и Джордж сдерживают Ландо, и он чувствует, как рана в боку медленно кровоточит из-за их драки — швы, вероятно, разошлись. Дэниел и Макс медленно следуют за ним, что, по крайней мере, объясняет, почему Шарль такой раздражительный, а кто–то, с кем Ландо еще не знаком, заходит последним — предположительно, Пьер, хотя Ландо понятия не имеет, почему он здесь, а не рассказывает им все секреты Интерпола. Льюис делает движение рукой, и Джордж с Алексом отходят в сторону. Себастьян пихает Шарля, пока тот не оказывается рядом с Ландо, прижатым спиной к стене. Льюис стоит перед ними, разглядывая. Он расчетлив, в своей манере — Ландо чувствует себя отчитанным, как ребенок. — Мы так себя не ведем, когда у нас гости, — говорит он, — с которыми я еще не знаком. Алекс. Алекс вздрагивает и роняет свой Спрайт. — Хм. Имя — Оскар Пиастри. — Он хватает планшет со стола у стены и просматривает его. — Двадцать один. Серийный убийца. Это он саботирует нашу работу, но, с кем бы он ни работал, он достаточно хорош, чтобы замести следы. — Алекс поднимает голову. — Все, что мы знаем, это то, что он не из Эклиптики. В остальном о его принадлежности ничего не известно. — Неверно. — Льюис подходит к Оскару, скрестив руки за спиной, и в его походке чувствуются воспоминания об армейских днях. Оскар старательно сохраняет невозмутимое выражение лица, но наклоняет голову. — По-моему, звучит правильно. — Его австралийский акцент становится жестче и отчетливее. — Он хорошо заметает следы, да? — Я понятия не имею, о чем вы. — Голос Оскара звучит почти дразняще, что не очень хорошая идея, когда сталкиваешься с Хэмилтоном. Хотя, на самом деле, ему удается его рассмешить. Сухой, колючий и холодный смешок, но, тем не менее. — Я сказал Росбергу держаться подальше от моей Операции. И все же ты здесь, ведешь себя так, будто я не должен убить тебя на месте за преследование одного из моих оперативников. Ох. Уже второй раз за день Ландо чувствует себя очень, очень маленьким. На лице Оскара появляется едва заметная улыбка, которая кричит о недоверии, лживости и таинственности. — Мистер Росберг передает «привет». И «не за что». — Начинай говорить. Оскар пожимает плечами, не смотря на Ландо. Он не смотрит на Ландо, хотя Ландо смотрит на него во все глаза. Он приподнимает бровь и смотрит на Льюиса с таким видом, словно теперь все ясно. — Мы знали, что вы не заметите движения Эклиптики против вас. Пока они не окажутся над вами. Итак, мистер Росберг связался с вашим аналитиком, — он кивает головой в сторону Джорджа, который выглядит очень, очень напряженным, — и свел меня с одним из ваших полевых агентов. КРИЗИС может следить за вами, и мы можем следить за Эклиптикой, и никто ничего не узнает, пока мы не найдем способ предотвратить начало Четвертой Мировой Войны. — А убийства? — Чтобы убедиться, что вы не воспользовались ни одной из найденных вами зацепок. Все они были спонсорами Эклиптики, и КРИЗИС решила, что вашим полевым агентам будет лучше оставаться на проторенной дорожке. Держаться подальше от реальных дел, чтобы они могли продолжать бороться с небольшими угрозами. Чтобы они были в безопасности. — Только сейчас Оскар поворачивается, чтобы посмотреть на Ландо, и на его лице отражается что-то, что, вероятно, имеет значение, но Ландо больше не смотрит. Я говорил тебе, что он не заслуживает доверия. Льюис что-то говорит, но Ландо этого не слышит. Он отказывается поднимать глаза, отказывается замечать холод в воздухе, то, как Алекс смотрит на Джорджа, словно видит совершенно другого человека, и как будто ему не нравится тот, кого он видит. То, как Шарль, все еще стоящий рядом с ним, стоит по стойке смирно. Потому что Оскар работает на Росберга и следит за ними через Ландо. Потому что Себ заставил его пообещать, что он больше никого не убьет, и теперь на его счету еще пять трупов. Потому что он поставил под угрозу всю операцию, своими руками разрушил то единственное в своей жизни, чем дорожил, ту часть себя, которой не стыдился. Потому что Оскар сказал, вы практически сами рассказали мне об этом, через вашего маленького убийцу, и он говорил о Ландо. Потому что Шарль сказал, на нем применили Алый Протокол. Потому что так все и было. В конце концов им всем велят выйти из комнаты, чтобы Льюис, Оскар и Джордж могли обсудить что им делать дальше или что-то в этом роде. Шарль, проходя мимо, задевает его плечо, и теперь, когда швы полностью разошлись, ему придется попросить Алекса наложить их заново, но боль отдаленная, ей приходится пробиваться сквозь стену онемения вокруг него. Уже поздно. Он спит в медицинском уголке склада, не утруждая себя перевязкой, позволяя ране кровоточить. Надеется, совсем немного, что из него просто вытечет вся кровь. Несколько часов спустя он снова просыпается и видит, что кто-то сидит на кровати напротив него. Он знает, кто это, еще до того, как открывает глаза, поэтому притворяется спящим. — Я знаю, что ты притворяешься спящим, — говорит Оскар. На улице идет дождь. Где-то вдалеке гремит гром. Капли с треском падают на жестяную крышу склада. Сердце Ландо разрывается. Оскар со скрипом усаживается поудобнее на медицинской койке. — Я не собираюсь менять замки в квартире или что-то в этом роде, — тихо говорит он. — …Просто подумал, что тебе будет интересно знать. Ландо хотел бы, чтобы это ярость бурлила у него в животе, забивала горло, заставляла сжиматься легкие. Но это не так — это нечто, чему он боится дать название. Он не хочет спрашивать, знает ответ, знает, что это сломает его, окончательно и бесповоротно. Он все равно спрашивает. — Это когда-нибудь было по-настоящему? Он думает о Ben ‘n’ Jerry’s. Вечерах просмотра фильмов. Еженедельных вечерах в баре. О поцелуях перед телевизором, когда они собирались посмотреть «Как я встретил вашу маму». О том, что никто не приносит рыбу в квартиру. Говорил ли он когда-нибудь Оскару о своем любимом вкусе мороженого? Говорил ли он ему когда-нибудь, что ненавидит рыбу? Неужели, Оскар настолько хорошо изучил его и выяснил, как стать идеальным соседом Ландо, идеальным человеком для Ландо? Он задается вопросом, волновал ли Оскара когда-нибудь спор о Джимми Фэллоне, или дурацкая стрелялка со снеговиками. Он задается вопросом, будет ли у него когда-нибудь кто-нибудь, кто знает, какую еду он любит, и не видел, как он убивает человека голыми руками. Он ненавидит то, как сильно он этого хочет. Он ненавидит то, что хотел этого так сильно, что позволил затуманить свой рассудок, позволил своим чувствам овладеть им и связать его, пока он не оказался в том положении, в котором Оскар хотел, чтобы он оказался. Он ненавидит, что Оскару требуется так много времени, чтобы дать ему ответ. — Могло бы быть. Это не решение проблемы. Это не облегчение. — Поменяй замки, — говорит Ландо. Оскар никогда не говорил Ландо, что любит его. Ландо тоже этого не говорил, но он показывал это или пытался — возможно, Оскар никогда не говорил ему об этом, потому что не мог заставить себя солгать. Ландо действительно настолько нелюбим? Алый Протокол не распространяется на то, чтобы сказать ему заветные три слова, даже если это всего лишь ложь, чтобы выведать его секреты? Оскар никогда не говорил Ландо, что любит его, и, в любом случае, именно Ландо заставил его завязать отношения, стать друзьями с привилегиями, или кем, черт возьми, они были. Возможно, сразу после этого Оскар отправил Росбергу электронное письмо с требованием повысить зарплату, потому что в его должностные обязанности не входило притворяться, что он любит Ландо. Дорогой Нико, я надеюсь, у тебя все в порядке, просто хочу сказать, что этот безмозглый придурок хочет, чтобы я целовал его каждый гребаный день, и, честно говоря, это становится скучноватым, меня повысят после этого? Скоро спишемся, по крайней мере, до тех пор, пока маленький убийца не перестанет валять дурака и наконец не расскажет мне все, что мы хотим знать. — Лан, я серьезно… — Оскар. — Ландо поворачивается к нему лицом, в основном для виду. Он чувствует себя таким крошечным, каким не чувствовал себя много лет. Маленьким, как ребенок, тихим, дрожащим и испуганным. Он не может заставить себя взглянуть на него, не тогда, когда у Ландо сводит живот, как у какой-то бешеной собаки. — Прекрати. Оскар пытается снова. — Я серьезно, Лан, это и твоя квартира тоже, — теперь он выглядит отчаявшимся, широко раскрытые глаза блестят и наполняются слезами. Ландо тоже хотелось бы уметь плакать по команде. — Не надо. — Я не вру, Лан, клянусь! Я не хотел, чтобы это случилось! Я думал… — Перестань, перестань, перестань, Оскар, пожалуйста. — Нет, Лан, я люблю— — Ты ведешь себя грубо! Оскар останавливается. Ландо не знает, ошеломлен он или нет. Он не может прочитать его мысли. Не знает, о чем он думает. По лицу Оскара текут слезы, некрасивые, оставляя пятна на щеках. Ландо не может плакать по команде. Он отворачивается. — …ты не должен быть таким грубым по отношению ко мне. — Он вытирает глаза тыльной стороной ладони, натягивает тонкую, колючую больничную простыню до подбородка. Принимает решение. — Смени замки, — повторяет он. Ландо не знает, оглядывается Оскар или нет, когда покидает медицинское крыло. Не может заставить себя посмотреть.

***

Себастьян отстраняет его от дел. Он говорит, что это из-за травмы, и выглядит при этом виноватым, но Ландо знает, что это не так, потому что внезапно Дэниел оказывается рядом с ним, словно снова держит Ландо на поводке, и всегда маячит где-то поблизости, пока Ландо листает что-то в своем телефоне (ему еще не разрешили спарринговать. Но не то чтобы он хотел делать это с кем-то, кроме Шарля, который все еще не разговаривает с ним), болтая с ним почти ни о чем. И бросая на него многозначительные взгляды всякий раз, когда он отвечает односложно. Дэниел снова его куратор. Как будто он тот разрушительный и злой двадцатилетний парень, каким был, когда Дэниел только появился, расстроенный потерей Карлоса и помешанный на суете после того, как годами сидел в одном и том же складе. А еще есть Оскар. Он не избегает Оскара. Просто каждый раз, когда Оскар заходит, он находит себе занятие в другой из четырех комнат склада, и в какой-то момент не случайно оказываясь в комнате для допросов, которая пустовала после фиаско неделю назад, чувствуя себя немного не в своей тарелке, а Дэниел бросает на него недовольный взгляд. А еще он продолжает обходить Оскара стороной каждый раз, когда тот подходит к нему, пытаясь сказать что-то, что Ландо не хочет слышать. Вместо этого, он просит Дэниела сходить с ним перекусить, потому что, не дай бог, он покинет склад без сопровождающего. Кроме того, у него все еще пулевое ранение в боку, поэтому ему нужно оставаться в медицинском крыле каждую ночь в течение всей недели, не возвращаясь в квартиру за своими вещами, чтобы убедиться, что он не истечет кровью и не умрет в своей постели, и все такое. Каждый раз, когда они проходят мимо друг друга, Оскар смотрит на него так, словно он только что ударил его собаку, или что-то в этом роде: большие коальи глаза, поджатые губы и такое выражение лица, как будто ему больно, и Ландо приходится напоминать себе, что Оскар может заплакать по команде. Что все было так, как могло бы быть, но этому не суждено было сбыться. Он уже слышал это раньше. Это могло быть правдой. Если бы им удалось остаться вместе подольше, это всегда было бы оправданием, если бы не было смягчающих обстоятельств. Если бы Ландо не был таким разрушительным и тяжелым испытанием для такого молодого парня, как Карлос. Если бы Карлоса не повысили в должности, не отправили бы в Италию, с прекрасными видами, пляжами, вином и деньгами, со всем тем, что было намного лучше того, что мог дать ему Ландо. Если бы Карлос почувствовал, что отношения на расстоянии пойдут им на пользу, о чем умолял Ландо. Единственная разница в том, что однажды Карлос вернется. И что Карлос на самом деле говорил правду. Оскар солгал. Карлос не может плакать по команде. И это не единственное, из-за чего на складе становится напряженнее и холоднее, чем обычно. Алекс и Джордж серьезно поссорились из-за истории с Росбергом. Никто толком не знает, что именно происходит, потому что ни один из них не говорит об этом и продолжает посылать друг другу грустные, полные тоски взгляды, когда другой не видит. Ландо не знал, что они трахаются, или, скорее, он думал, что они должны трахаться, и не догадывался, что они все-таки вытащили головы из задниц, но, видимо, теперь этот вопрос спорный, потому что Джордж стал спать в медицинском уголке с Ландо, и прошлой ночью он упал в обморок, потому что девяносто часов без сна наконец настигли его. По крайней мере, они с Джорджем поговорили. Оказывается, Джордж пытался предупредить его, когда-то давно, но Льюис строго-настрого приказал ему не говорить, что они оба знали о принадлежности Оскара к КРИЗИС. Очевидно, это была идея Льюиса — обмануть КРИЗИС и шпионить за ними через их собственного шпиона или что-то в этом роде. Суть сводилась к следующему: Джордж знал, и Льюис знал, и Джордж не сказал Алексу, и Алекс подумал, что он ему изменяет, потому что он все время был таким изворотливым и подозрительным, а когда он узнал, что Джордж не изменял, он решил, что реальность намного, намного хуже. Поэтому теперь Джордж проводит время в медицинском крыле, где у них с Ландо установилось то, что некоторые могли бы назвать временным перемирием, даже если Ландо чувствует себя преданным из-за того, что один из его самых близких друзей позволил ему себя провести. Но неважно. Нет, это не неважно. Но если он будет продолжать твердить, что это так, то однажды, возможно, он действительно начнет так думать. Когда они просыпаются этим утром и видят, что Шарль и Макс затеяли шумную ссору, подобной которой не было с тех пор, как они были смертельными врагами, Ландо решает, что Меркурий, должно быть, ретрограден или что-то в этом роде. Макс кричит что-то о Пьере, который ест сэндвич, сидя на складном пляжном стуле, который кто-то из них откуда-то стащил, и теперь, похоже, нервничает из-за всего этого. Шарль кричит в ответ что-то вроде того, что люди, с которыми я занимаюсь сексом, — не твое дело, и тут его акцент становится таким сильным, что Ландо не уверен, что он все еще говорит по-английски, а потом он начинает говорить по-французски, обращаясь к Пьеру, который смотрит на свой сэндвич, будто он может его спасти. Закончив, Шарль шипит на Макса: — Я надеюсь, Дэниел достаточно хорош для тебя, потому что ты никогда больше не заговоришь со мной, — и хватает Пьера за руку. Пьер роняет бутерброд и печально смотрит на него, пока его тащат прочь со склада. — Э-э-э, — говорит Джордж, и голос его разносится по складу. Алекс усмехается и уходит. — Может, нам поставить еще одну кровать в медицинском крыле? Макс обхватывает голову руками, но смотрит на него со смиренным выражением лица. — Было бы неплохо. Их зовут на встречу через несколько часов. Порядок их маленькой очереди таков: Шарль, который не может заставить себя встать рядом с Ландо или Максом; Пьер, который переминается с ноги на ногу и ни с кем не встречается взглядом, а также слишком напуган, чтобы стоять рядом с Максом; Алекс, который отказывается стоять рядом с Джорджем; Оскар, который продолжает смотреть на Ландо; Макс, который, по-видимому, не может стоять рядом с Дэнни из-за того, что они с Шарлем поссорились из-за чего-то; Джордж, с глубокими мешками под глазами; Дэнни, который разговаривает по телефону; Ландо, с которым все в порядке, большое спасибо. Себастьян оглядывает их всех, а затем бормочет: — Господи Иисусе… Дверь склада открывается, и внутрь заходит Льюис, который выглядит так, будто один прохладный ветерок отделяет его от извержения, Нико Росберг, который сразу же не нравится Ландо, и… И Карлос. Себастьян снова говорит: — Господи Иисусе. И… И да. Потому что Карлос — Ландо не видел Карлоса три года. Они познакомились, когда ему было восемнадцать, и именно тогда Себастьян счел его достаточно стабильным, чтобы разрешить выглянуть из-под своего крыла, и отправил его на месячную миссию в Россию с Карлосом Сайнсом в качестве нового куратора. И Ландо… Конечно, он влюбился в первого мужчину, не считая Шарля (который, по сути, его брат, так что, не-а), который относился к нему как к человеку, а Карлос был веселым, умным и добрым и говорил «Да, Ландо», когда Ландо делал что-то особенно хорошо. И он дождался, когда Ландо исполнится девятнадцать, прежде чем поцеловать его на новогодней вечеринке на том же складе, где они все проработали большую часть своей жизни. Он смеялся, когда Ландо споткнулся, пытаясь достать единственную картонную коробку, которая была ему нужна, чтобы переехать в квартиру Карлоса. И он так мягко расстался с ним, когда сказал, что уезжает, не зная, когда вернется— Карлос пристально смотрит на него. Ландо смотрит на него в ответ. Росберг кашляет. — Я уверен, вы все понимаете серьезность ситуации, — говорит он, кивая Оскару, когда тот скользит по нему взглядом, и Оскар кивает в ответ. Узнавание. Понимание. — Глобальная организация, известная как Эклиптика, опасна даже больше, чем мы предполагали. Мы обнаружили, что они проникли в правительства восьми различных глобальных сверхдержав по всему миру, включая Англию и США, с намерением возобновить войну — в конечном счете, они хотят, чтобы карта Европы была перетасована и на этот раз Фашистские Коллективные Нации вышли на первое место. Эти знания дались нелегко, и мы потеряли хороших агентов из–за их ассасинов — не Цуноду и не Окона, — внезапно подтверждает Росберг, глядя на Пьера, плечи которого на мгновение расслабляются, когда он слышит Цунода, а затем слегка напрягаются, когда он слышит Окон. Окей. Ладно. Возможно, у них всех проблемы в отношениях. — Мы не собираемся разделяться во время этой операции, ни один из нас. Что бы мы ни делали, мы делаем это как команда. — Он странно выглядит, когда говорит это, с легким отвращением. Льюис демонстративно закатывает глаза. — Мы начнем завтра, — говорит он, окидывая их всех почти обеспокоенным взглядом. — Отдохните немного и научитесь доверять друг другу. — Когда-то они полностью доверяли друг другу. Меркурий в ретрограде. Они не прислушиваются к этому совету. Вообще, все они разбегаются по своим углам быстрее, чем кто-либо из них успевает вставить хоть слово. Ландо же направляется к Карлосу, и Дэниел следует за ним, потому что он должен следовать за ним, но он неловко хватает его за руку, как будто пытается сказать ему, что, может быть, ему пока не стоит, может быть, разговаривать с Карлосом. Что, может, это плохой шаг. Ха. Смешно. Карлос наблюдает, как он приближается. Когда Ландо оказывается достаточно близко, он говорит: — Ландо. Ландо шумно выдыхает. — Карлос. — Ты вырос. — Да. — И, типа, да, прошло четыре года, но все кажется более натянутым, чем должно быть на самом деле. — Я старше, чем ты был, когда впервые стал моей нянькой. Это уже довольно много. Это делает свое дело. Карлос откидывает голову назад и громко смеется, как обычно, легонько хлопая Ландо по плечу. После этого он оставляет руку там, чтобы притянуть Ландо к себе и прижать ближе. — Не так много, как мне сейчас. Ландо позволяет себе улыбнуться. Пытается. Такой улыбкой, которая обычно помогала ему получить трёп по волосам. — Да, да, ты родился в пятнадцатом веке. Я понимаю. — Он придвигается ближе, совсем чуть-чуть. — И что? Как там в Италии? Ты делал вино? Ты дрался на мечах? — Ах, Ландо, я должен рассказать тебе об этом. — Ландо взволнован. Карлос умеет рассказывать истории, заставляя их казаться грандиозными и авантюрными, особенно когда они о нем. Когда Ландо был моложе, он часто рассказывал ему о своих первых миссиях. Это одни из его любимых воспоминаний. Лицо Карлоса сейчас выглядит немного серьезным, немного печальным и немного виноватым, что странно для него, но Ландо просто предполагает, что, возможно, он делает это для драматического эффекта. Надеется. — Давай. Видит Бог, сейчас мне нужна хорошая история. — Что угодно, лишь бы отвлечь его от мыслей о Шарле, Росберге, Себастьяне и Оскаре, Оскаре, Оскаре. Но Карлос больше не смотрит на него. Вместо этого он смотрит поверх головы Ландо — во-первых, это грубо, — и Ландо думает, что он смотрит на Дэниела, пока Карлос не произносит ровным, странным тоном. — Пиастри. Ради Бога… Оскар стоит рядом с Ландо, но недостаточно близко, чтобы дотронуться (что-то трескается, прежде чем Ландо успевает выкинуть эту мысль подальше, и теперь шрам останется навсегда, потому что Оскар не подойдет настолько близко, чтобы дотронуться до него), но достаточно близко, чтобы Ландо мог видеть жесткую линию его стиснутых челюстей. То, как он смотрит на Карлоса, словно только что почувствовал неприятный запах, то, как он оглядывает Ландо, прижавшегося к его боку… — Сайнс. — Его голос отличается от любого тона, который Ландо когда-либо слышал от него. Сердитый, но это звучит приглушенно, как будто он пытается быть вежливым. Пассивно-агрессивно. Как ни странно, Ландо хочется отодвинуться от Карлоса. Как будто он… Он не знает. Могло бы быть, напоминает он себе. Ландо очень любопытен, поэтому, хотя он до сих пор не разговаривал с Оскаром после инцидента. Он спрашивает. — Вы двое знакомы? Молчание становится ледяным. Затем Карлос отвечает твердым, как доска, голосом. — Я уже некоторое время работаю бок о бок с Росбергом. Я видел Пиастри на базе. — Его глаза сужаются. — Ты ассистент Уэббера, не так ли? Работаю бок о бок с Росбергом? Но Карлос был в Италии, а КРИЗИС — немецкая организация. Он открывает рот, чтобы задать еще несколько вопросов. Оскар заметно ощетинивается. Он придвигается ближе к Ландо, и это… Вполне нормально. Его следующие слова будто выбивают ударами. — Нет. Я тренировался под его руководством. Много лет назад. — Он делает ударение на последнем предложении. Ландо предпочел бы быть где угодно, только не здесь. — Ммм. А теперь ты… — Рука Карлоса делает странное движение, как будто он пытается показать, что он невозмутим и безразличен. Другая его рука, все еще лежащая на плечах Ландо, сжата в кулак. — Посыльный для Нико? Замечательно. Повезло тебе. В любом случае, я бы хотел немного пообщаться с Ландо. Если ты не возражаешь. Ландо, на самом деле, хочет, чтобы тот исчез, учитывая, как он оказался зажат между ними двумя. Он задается вопросом, что же такого произошло, что Оскар стал таким раздражительным, и почему глаза Оскара победно блестят, когда он притворяется удивленным. — О, ты знаешь Ландо? Забавно. Он никогда ничего не говорил о тебе. — Это безумное заявление. Посмотри на них, Оскар. Карлос обнимает его за плечи, а Ландо не настолько изголодался по прикосновениям, чтобы позволить кому угодно подойти к нему так близко. И вообще. — Нет? Потому что Оскар не должен был знать. Потому что он никогда ничего не говорил о ком-либо из участников операции. Потому что Ландо нравилось, что кто-то не знал о том, как долго Ландо плакал после ухода Карлоса, потому что все остальные в его жизни наблюдали за происходящим в режиме реального времени. Все это должно быть очевидно, но Карлос по-прежнему бросает на него почти уничтожающий, наполовину преданный взгляд, который заставляет его заикаться. — Я… Я не… — Карлос. — К ним подходит Шарль со слегка настороженным выражением лица, опасливо поглядывая на Карлоса, и, хотя они все еще не разговаривают, Ландо вздыхает с облегчением. — Льюис хочет поговорить с тобой. Карлос мгновенно улыбается фирменной спокойной улыбкой, а Оскар прячется за своей холодной маской безразличия. — Что ж, я не могу заставлять босса ждать. Он кладет руку на локоть Ландо, нежно и почти ласково, и его взгляд становится мягким. — Рад тебя видеть, Ландо. Надеюсь, мы скоро поговорим? — Да, — хрипит Ландо. Как только он уходит, Шарль качает головой. — Он нам не нравится сейчас, — сообщает он Ландо. — Он выставил Льюиса дураком, переметнувшись к Росбергу. Ландо ничего не может сделать, кроме как пялиться на него. Он не знал, что Карлос переметнулся. Он был в Италии, разве не так? Для работы под прикрытием. Вот почему о нем больше никогда не говорили. Так сказал Карлос, и он не стал бы лгать. Он сказал, что вернется, и вот он здесь, да? Значит, он, должно быть, говорил правду о том, что был в Италии, потому что он не стал бы лгать. Не Ландо. Он бы не стал. Никогда не лгал. — Но… Шарль смотрит на него с грустью и нежностью. — О, Ландо… И он думал, что Шарль ненавидит его. Но теперь он стоит над Ландо, как ангел-хранитель, и сверлит взглядом любого, кто подойдет слишком близко. Как будто ничего не произошло. У него болит голова. Ландо принимает довольно сильные обезболивающие препараты, потому что пулевые ранения на самом деле причиняют боль (да ну), но он все равно чувствует, как разрывается на куски. Тем временем Оскар (который тоже может ненавидеть Ландо, а может и не ненавидеть, ведь Ландо для него — не что иное, как работа. Вероятно, именно поэтому он вел себя так холодно по отношению к Ландо и Карлосу) делает несколько быстрых шагов назад, хотя и остается раздражающе нейтральным по отношению к происходящему вокруг него. Шарль пристально смотрит на него, пока он не бормочет какую-то неубедительную отговорку и почти убегает от них. Хм. — Спасибо, — тихо говорит Ландо. Он не совсем понимает, за что именно — может быть, за то, что спас его. Может быть, за то, что снова говорит с ним. Может быть, за что-то еще. Шарль все равно принимает это. — Всё в порядке. — Он осматривает комнату, сканирует, вероятно, в поисках путей отступления и слабых мест. Успокаивает себя. — Прости, что пытался тебя ранить. — Все хорошо, да? — Он знает, к чему клонится этот разговор — так же, как это всегда происходит между ними обоими. Они по-дурацки ссорятся. Какое-то время они не разговаривают друг с другом (обычно не больше недели, если честно). Потом ожидание надоедает, и Шарль просит— — Хочешь попробовать пырнуть друг друга нарочно? Вот оно. Но его ответ обрывается еще до того, как он начинается. — Ай, ай, ай, — бормочет Дэниел, протискиваясь между ними. Ландо и автор вроде как забыли о его присутствии. — Извините, ребята, но ничего не поделаешь. Ландо все еще в постельном режиме после того, как кое-кто, — он бросает полусерьезный взгляд на Шарля, который тут же морщится, — разорвал ему швы. И теперь, когда он думает об этом, да, его швы все еще немного болят. Их зуд раздражает. Но они смотрят на Дэниела, потом друг на друга. А потом они опять смотрят на Дэниела, который раздраженно хмурится, потому что они привыкли постоянно делать это, и он точно знает, что это будет. Однако он недостаточно быстр, чтобы догнать их, когда они срываются на бег и прячутся в том месте, которое стало их любимым укрытием с тех пор, как они переехали на склад. Вентиляция. Шарль выглядывает из-за стальных решеток в вентиляции, наблюдая, как Дэниел ходит вокруг, разыскивая их, и хихикает про себя. — Я скучал по этому месту, — говорит он, — но теперь, когда мы выросли, здесь стало гораздо теснее. Ландо согласен и собирается сказать об этом. Но, конечно, Дэниел был прав — его швы ноют и жгут, и он снова чувствует, как с них капает кровь. Прошло так много времени с тех пор, как ему причиняли настоящую боль, что он забыл, насколько хрупки кусочки нити, что он ничего не может с ними сделать. Судя по тому, как внезапно посерьезнело лицо Шарля, по тому, как он виновато нахмурился, глядя на Ландо, он недостаточно хорошо скрыл свою дрожь. — Тебе больно, — тихо говорит он, и в его голосе звучит почти недоумение — иногда Шарль забывает, что он человек, что люди, которые сейчас его окружают, тоже люди. Годы, когда к нему относились как к прикованному цепью цирковому аттракциону с острыми зубами, сделали его слепым к мысли о травме как о чем-то другом, кроме острой боли и долгого сна; очевидно, в те моменты, когда он получал травму, тот, кто держал его на поводке, просто давал ему успокоительное, пока он не был должным образом исцелен. Ему никогда не позволяли думать, что причинение боли означает отсрочку от дел, — он спал, несмотря на боль, пока его снова не выталкивали в мир. Теперь его взгляд скользит по животу Ландо, пальцы и кисти рук совершают прерывистые движения, отчаянно пытаясь что-то сделать, но не зная, что. Ландо мягко отталкивает его. — Я буду жить. — Ты дурак. Я мог бы убить тебя. — Заткнись, я бы победил в любой драке. — Ты влюблен в него. В крысу из КРИЗИС. Раздается громкий хлопок, когда голова Ландо ударяется о верхнюю часть вентиляционного отверстия. Дэниел зовет их, прежде чем, по-видимому, сдаться и устроиться в комнате под ними. — Господи, Шарль, — говорит Ландо немного раздраженно, — его зовут Оскар. Но Шарль непреклонен. — Мне все равно, как его зовут, — легкомысленно заявляет он, махая рукой в почти полной темноте, а другой шаря вокруг в поисках одного из их маленьких тайников — марли, бинтов и какой-то старой нити для шитья, пыльной и нетронутой с тех пор, как они были детьми. — Он выставил нас дураками и причинил blessé— это не по-английски, скажи мне по-английски. — Причинил боль, — тихо отвечает Ландо. — Причинил боль. Он причинил тебе боль. Я не буду называть его по имени. Дело совсем не в имени, понимает Ландо. К большому смущению, в его глазах снова появляются слезы. — Тогда, наверное, я не знаю того нидерландского технаря, — говорит он, всхлипывая. — Никогда в жизни его не встречал. — Да? — Мгм. Ты слишком хорош для него. Шарль угукает, но это звучит сломленно. Он роется в кармане и достает несколько таблеток Ландо. Должно быть, он прихватил несколько, пока Ландо не видел, что они часто делали в подростковом возрасте, потому что оба плохо помнили о необходимости принимать лекарства; они не делали этого уже много лет, теперь оба привыкли к идее исцеления, когда им больно. Ландо выпивает их без воды, смотрит, как Шарль включает фонарик на своем телефоне, использует тусклый свет, чтобы перевязать самые трудные швы на теле Ландо. Ландо позволяет ему. Когда он, к удовлетворению Ландо, заканчивает, Шарль притягивает его к себе и кладет голову Ландо на плечо. — Мы с тобой — полный бардак, да? — Шепчет он в прохладную темноту. — Прям настоящий бардак. — Ужаснейший. — Он слышит, как Дэниел притворяется, что не слышит их. Себастьян, вероятно, ушел устранять ущерб. Льюис и Росберг определенно снова вцепились друг другу в глотки. Алекс и Джордж тоже. Ландо удивляется, когда он начал так сильно заботиться о стольких людях. — Мне было легче, когда я был в Эклиптике. Ни союзников, ни друзей, ни врагов на всю жизнь. Никакого чувства вины. Никакого допущения ошибок в отношениях с людьми, которых он любит, потому что, в первую очередь, ему некого было любить. Они позволяют этой мысли отдаться эхом. Ландо устраивается поудобнее, кладет свою голову на голову Шарля. Закрывает глаза. Шарль вздыхает ему в плечо. — Иногда мне кажется, что я все еще там. В Монако, — начинает он достаточно тихим голосом, чтобы Дэниел не услышал. — И что все это всего лишь сон, и я проснусь, а мой Capo будет рядом и скажет мне, кого убить. Думаю, если бы я сейчас проснулся, то подумал бы, что это был кошмарный сон, потому что я всегда мечтал, что снова стану человеком и буду счастлив. — Шарль шмыгает носом. Ландо чувствует, как он дрожит, прижавшись к нему в узком вентиляционном проходе. — Но теперь у меня есть так много вещей, которые важны для меня, и я потерял так много из этих вещей, и я думаю, что мне грустнее, чем если бы я никогда не знал, что они существуют. — Хм. — Они начинают действовать. Таблетки. Ландо прижимается ближе. — Но я все равно счастлив. — Хм? — Вещи, которые мы потеряли, были прекрасны, когда они у нас были, ты так не думаешь? И это значит, что они не пропали по-настоящему. И даже если они пропали навсегда, это значит, что я могу проводить больше времени в печали здесь, с тобой. И это по-своему приятно. У нас уже давно не было повода приходить сюда, и здесь теснее, чем раньше, но все равно хорошо. Ландо чувствует, как его глаза закрываются, успокоенные тихим голосом Шарля. — Все равно хорошо. Он давно не спал так же хорошо.

***

Месяц спустя первая миссия — Франция. Карлос раздобыл информацию о каком-то важном задании, которое он выполнял много лет назад на территории, принадлежащей Эклиптике и хранимой в секрете, и наотрез отказался рассказывать кому-либо, как он ее получил, за исключением того, что с легкой ухмылкой сказал, что для этого потребовалось много сладких разговоров и глубокое мастерство в поцелуях. Пьер в восторге, он без умолку болтает с Шарлем по-французски о том, что правительство там несколько месяцев назад совсем сдулось, что ситуация ужасная и все налоги идут на военные нужды, а не на что-то еще. Шарль выглядит немного расстроенным из-за этого. Джордж сидит в своем углу, Алекс как можно дальше, а Карлос сидит, лениво слушая, как спор постепенно набирает обороты, стучит по своему телефону и практически полностью игнорирует Ландо, что одновременно смущает и немного задевает. Росберг говорит, что поедет с Оскаром, Пьером и Карлосом. — Нет. — Льюис. — Между ними ледяная пропасть. И Ландо. Ландо тоже между ними, сидит на диване, который Джордж украл из их с Алексом квартиры, чтобы быть злобным и мелочным, как раз когда они начали ссориться, и он немного нервничает из-за всей этой ситуации. Что, если у одного из них самопроизвольно разовьется лазерное зрение и Ландо попадет под перекрестный огонь? Но Льюис непреклонен. — Я не допущу использования моих ресурсов и баз… — Которые я вам дал, позволь заметить! — …только для того, чтобы избавиться от моих агентов! Усталый, с большими черными мешками под глазами, Росберг потирает лицо. Ландо думает, что он довольно симпатичный. По-девчоночьи. Ландо может понять, почему Льюис когда-то был влюблен в него по уши. — Хорошо, — выдавливает он из себя, — я возьму Албона вместо Сайнса. Джордж сидит в другом конце комнаты, так близко к своему ноутбуку, что почти целует его, но его голова все равно приподнята, лицо бледное. — Алекс не допущен к… — Я сделаю это. — Встает Алекс. Ландо внезапно вспоминает, что он довольно высокий и может создать довольно внушительную атмосферу, если перестанет изображать из себя хорошего парня. А еще он худой, сейчас он еще более худой, чем должен быть. Ландо охватывает холодок, когда он понимает, что не видел Алекса таким худым с тех пор, как они были намного, намного моложе. Алекс смотрит на Джорджа, который съеживается. — Похоже, в эти дни мы все работаем с КРИЗИС. Не говоря ни слова, Джордж встает из-за стола и уходит, сжав руки в кулаки и прижав их к бокам. Алекс смотрит ему вслед с непроницаемым лицом. Снова воцаряется ледяное молчание. Льюис нарушает его. — Я не позволю Алексу пойти одному. Росберг пожимает плечами. — Я возьму Риккардо. — Риккардо — куратор Норриса. — Тогда я возьму Норриса тоже. Ландо садится немного прямее. У него начинает чесаться под кожей, он безумно возбужден. Его рана почти зажила, но болит только тогда, когда он слишком сильно давит на нее, что он делает только тогда, когда считает, что заслуживает этого. Воспаление легких — неподходящее наказание за то, что ты забыл сходить за покупками, Лан… Или, он имеет в виду, когда он видит, насколько рана зажила. Он бы убил, чтобы снова выйти на поле боя — или, скорее, он бы никогда больше не убивал, ни разу, никогда, спасибо тебе, Себастьян. Но Льюис качает головой. — Норриса подстрелил твой шпион. Черта с два я отправлю его куда-то, где кто-нибудь из твоих солдат перережет ему горло. Ландо сдувается. То же самое делает Росберг, но по-другому. — Ради бога, Хэмилтон… Ландо удалось выудить эту историю у Дэниела несколько лет назад. Дэниел сказал, что Кими сказал Себастьяну, что Марк сказал, что Льюис и Росберг были вместе во время конфликтов, приведших к войне. Два специалиста, миссия в глубь фашистской территории, которая держалась в строжайшем секрете, потому что формально в то время между Англией и Германией не было официального соглашения о союзничестве, хотя почти сразу после успеха миссии оно появилось как гром среди ясного неба. Согласно ужасно запутанной истории Дэниела-Себастьяна-Кими-Марка, им потребовалось полгода, чтобы признать, что они встречаются, еще тогда, когда они впервые провели то, что изначально было их совместной операцией под прикрытием. Но все знали, что они, по крайней мере, трахались задолго до этого. Наблюдая за их общением сейчас, Ландо с трудом может представить себе то время, когда они могли бы делить друг с другом комнату без того, чтобы это не переросло в драку, не говоря уже о постели. Явно отчаявшись прийти к соглашению, Росберг, наконец, говорит: — Тогда я возьму Албона, Гасли и Леклера. Двух французов. — Шарль — монегаск. — Лью. Почти забавно, как быстро Льюис отводит взгляд. — Не называй меня так, — резко говорит он, заставляя Росберга глубоко вздохнуть. — Операция продлится две недели. Туда и обратно и без шуток. Если Шарль или Алекс вернутся хотя бы с царапиной… — Ты пристрелишь меня, да, я знаю. Как ни странно, ты повторяешь одно и то же уже более двадцати лет. — Несмотря на всю ситуацию, голос Нико звучит почти нежно, как будто он пытается скрыть это, но безуспешно. Льюис, кажется, тоже это замечает, потому что его плечи чуть-чуть расслабляются. — Хорошо. Алекс, ты видел Шарля? — Тренировочный зал, — коротко отвечает Алекс. — Опять? — Нет. Он не уходил. Вздох. — Достань его оттуда. Постарайтесь хорошенько выспаться и хорошо поужинать. Алекс избегает смотреть ему в глаза. — Да, сэр. — Кивнув, он уходит, направляясь туда, где Шарль, вероятно, пытается забить себя до смерти, начиная с костяшек пальцев. Росберг провожает его взглядом, в последний раз оглядываясь через плечо на Льюиса, прежде чем уйти. Льюис остается стоять в одиночестве, Ландо смотрит на него с дивана. Он испускает тяжелый, сотрясающий кости вздох. — Давай, Ландо, — говорит он. — Спрашивай. Часть Ландо хочет отрицать, что ему есть о чем спрашивать. Другая, большая часть, отчаянно хочет услышать это от первоисточника. — Что случилось? Льюис подходит к дивану, тяжело опускается на него, сцепив руки и опершись локтями о колени. Он задумчиво смотрит в пол. — Я не думаю, что тебе нужно говорить, что такая жизнь плохо сочетается с любовью. — Я… Льюис поднимает руку, криво улыбаясь. — Я не возражаю, Ландо. Мы с Джорджем этого не ожидали, имей в виду — он был убежден, что ты раскроешь Пиастри в течение нескольких дней. Но я понимаю это. Любовь обрушивается на тебя с такой силой, с такой неожиданной стороны… Полагаю, Дэниел рассказал тебе, что мы с Нико познакомились в армии. Ландо кивает. — Дэн сказал, что Себ сказал… — Что Кими сказал, что Марк сказал? Боже, это в их стиле. — Льюис смеется, качая головой. — В этом они были правы. Мы провели шестнадцать недель на территории, которая тогда называлась Румынией. Отправились туда с командой из восемнадцати человек, а остались только вдвоем. Одна из тех ситуаций, которая связывают людей вместе, и разорвать эти узы сложно. Не то чтобы мы этого хотели. — И что же произошло потом? — Мы стали самоуверенными. Мы думали, что вдвоем сможем управлять миром, сделаем его лучше, а потом забыли, что среди этого всего любили друг друга. Слишком долго думали, сможем ли мы добиться большего врозь, вместо того чтобы думать, как здорово, что мы вместе. Конечно, я бы не променял Сектора ни на что в мире, да и КРИЗИС — это дерьмовое название в любом случае. — Это действительно так, — хихикает Ландо. Льюис только грустно улыбается. — Но иногда я задаюсь вопросом, не было бы лучше, если бы мы снова были вдвоем. Они обсуждают это некоторое время. Ландо не позволяет себе думать об Оскаре. Пока нет. В конце концов, Льюис снова нарушает молчание. — Вообще-то, я хотел кое о чем с тобой поговорить, Ландо. — Да? — Мы с Себастьяном поговорили и пришли к выводу, что из вас четверых мы хотели бы, чтобы ты взял на себя руководство английским Сектором, когда Себастьян уйдет в отставку. — Что? — У Ландо отвисает челюсть, глаза широко раскрываются. Они хотят, чтобы он возглавил Сектор? Себ хочет, чтобы он возглавил Сектор? — Не знаю, заметил ли ты, но сейчас я фактически отстранен от дел, потому что случайно убил пятерых человек. Я не уверен, что Себастьян— — Вообще-то, именно Себастьян упомянул тебя, а не я. Я знаю, что иногда он бывает строг с тобой, и иногда ты совершаешь очень серьезные ошибки, — он шутливо бросает взгляд на Ландо, прежде чем улыбнуться, — но у тебя есть способность видеть картину в целом, больше, чем у других. Ты можешь видеть все стороны, а не только одну. Есть причина, по которой Нико отправил своего лучшего шпиона именно к тебе. Улыбка Ландо исчезает. — Потому что я, скорее всего, выдам информацию, — тихо говорит он. Но Льюис качает головой. Наклоняется ближе и шепчет: — Потому что ты единственный, у кого есть вся информация. — Он откидывается назад, многозначительно глядя на Ландо. — Шарль, Алекс и Джордж понятия не имеют о нашей с Нико истории. Они также не поддерживают достаточно хороших отношений с Себастьяном, Дэниелом, Кими или Марком, чтобы услышать от них эту историю. Однако тебе удается получить все это и даже больше, в то время как остальные ничего не понимают, а Дэниел все еще думает, что он был хитер и сбил тебя со следа. Я не посылал тебя к ним — я сам с ними почти не общаюсь, так что представь мое удивление, когда они знают тебя по имени и ты им действительно нравишься. Есть причина, по которой я попросил Марка оставить тебя у себя, а не звонить в полицию… Остальные — замечательные солдаты. Они хорошо выполняют приказы, с чем у тебя, однако, бывают трудности… — Я— — Но это не обязательно плохо. Меня бы здесь не было, если бы я просто следовал приказам, ведь так? — Улыбается он. — Ты дипломат, Ландо. Твои родители гордились бы тобой не меньше, чем мы с Себастьяном. — Ох… — К своему смущению, Ландо чувствует, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Он изумленно смотрит на Льюиса, который просто смотрит на него с понимающей улыбкой. — Я… Я имею в виду, я подумаю об этом. Об этом предложении. Или…. Повышении? Предложении о повышении. Моем. О мой Бог. Я подумаю об этом. Льюис ухмыляется, ероша Ландо волосы. — Не навреди себе, — говорит он, со стоном поднимаясь и потягиваясь. — Но все же подумай об этом, — бросает он через плечо, уходя.

***

Две с половиной недели спустя Ландо вызывают на склад, и Дэниел следует за ним, подталкивая его вперед, когда Оскар оборачивается и смотрит на него с бледным лицом. Ландо разворачивается к Дэниелу, предпринимая отважную попытку протиснуться мимо него. — Кажется, я кое-что забыл в своем… — Ландо. — Дэниел бросает на него суровый взгляд. — Но… — Привет, Оскар. Как дела, приятель? Предательская сука! Резко подняв взгляд от того места, где он до этого пристально смотрел в пол, Оскар заикается. — Эм. Да все было в порядке. Знаешь. Ммм. Как у тебя дела? Дэниел хлопает Ландо по спине, заставляя его, спотыкаясь, вернуться обратно. — Это здорово. Хотя было ужасно снова взяться за это дело. Я уверен, ты бы понял. — Он ведет Ландо к дивану, придерживая за плечи, и усаживает его напротив Оскара. — Как в старые добрые времена, да, медвежонок? Ты и я против всего мира, и на этот раз у тебя нет ножей, которыми ты мог бы меня пырнуть. То, как Оскар напрягается, чувствуя себя неуютно, заставляет Ландо ощетиниться, и он огрызается Дэниелу: — Я найду способ. Дэниел, к большому раздражению, просто отмахивается от него с самодовольной улыбкой, как от глупого мальчишки. — Конечно-конечно. Боже, кто-нибудь видел Джорджа? Должно быть, он где-то за своим компьютером, раскладывает пасьянс или что он там еще делает. Я должен пойти и найти его, он не может пропустить встречу. — Дэн. — Та-та! — Дэниел, демонстрируя удивительную ловкость, несмотря на свой возраст, танцует вокруг вытянутых рук Ландо и почти выбегает за дверь, захлопывая ее с решительным щелчком поворачиваемого замка. Ландо, вполне возможно, может совершить убийство. Похоже, они думают, что лучший способ завести с ним друзей — запереть его. Как будто он какой-то разъяренный, рычащий зверь, которого можно приручить только принудительной близостью, как будто то, что сработало с Шарлем, когда они были угрюмыми подростками, сработает и с его бывшим парнем. Ха. Бывший парень. Как будто ты можешь быть бывшим кем-то, кем ты никогда не был с самого начала. Он колотит в дверь так, словно она не стальная, толщиной в двенадцать дюймов. — Чертов… Дэниел! Вернись! Ты, сраный придурок, ублюдок, блудливый сукин сын, крысиное дитя вонючей канализации, — Он в последний раз колотит в дверь, даже не оставив вмятины, прежде чем опуститься на пол, подтянув колени к груди. — …Сука. Тишина оглушает. Ландо зажмуривает глаза, сжимает кулаки, а затем хмуро смотрит на Оскара. — Что? Вздрогнув, Оскар останавливается, больше не приближаясь. Ландо чувствует мучительное облегчение. — Я ничего не говорил. Что-то ползет по груди Ландо, пробирается сквозь грудную клетку и оседает в животе, как раз под шрамом от пулевого ранения. Он отводит взгляд. — Ага, вот и не надо. Но, конечно, Оскару требуется всего минута, чтобы снова начать говорить. Он становится осторожным, тихим, каким он бывает с незнакомцами и с людьми, которые ему не нравятся, и таким, каким он никогда не был с Ландо. — Когда ты пырнул Дэниела? — О, так вы теперь с ним на «ты»? — В словах Ландо ощущается тот же неприятный привкус, что и при распитии водки. — Вы с ним стали лучшими друзьями, да? Что-то сердитое мелькает в глазах Оскара, в морщинках на его лбу. — Я знаю его дольше, чем тебя, — резко говорит он. — Так что да. Я не могу сказать, что мы с ним не друзья. О, — думает Ландо. Что-то в его груди съеживается и умирает. Затем Оскар говорит. — Как будто вы с Сайнсом не так же близки. Что-то в груди возвращается. На этот раз с удвоенной силой. — Отвали. — Он поднимается с пола, подходит к Оскару, протягивает руку и тычет пальцем Оскару в грудь. — Ты ничего об этом не знаешь. Ничего не знаешь, Пиастри… Оскар смеется. Резкий, жестокий смех разлетается вдребезги, как стекло, в крошечной комнате для совещаний. — О, да. Ты думал, я просто все о тебе знаю? Твои любимые фильмы, твою любимую еду, твое любимое мороженое? Ты действительно думаешь, что мне было интересно об этом всем узнавать? — Да! — В наступившей ошеломленной тишине Ландо действительно чувствует себя разъяренным, рычащим зверем, и вынужденная близость не вызывает у него ничего, кроме желания несколько раз стукнуться головой о стальную дверь. Он срывается с места, выходит из-под контроля, что точно понравилось бы Оскару, когда он пытался вытянуть информацию из Ландо. — Ты поймал меня на крючок, Оскар! Я думал, ты сказал… — его голос срывается из–за солоноватого привкуса слез, — но, очевидно, я ошибался, так что поздравляю. Я надеюсь, ты получишь свой гребаный рождественский бонус за участие в этой миссии, и я надеюсь, ты сможешь рассказать всем своим друзьям, что тебе удалось обмануть бывшего агента Эклиптики, заставив его думать, что кто-то его любит! Это то, что ты хотел услышать? Что ты молодец? Потому что, черт возьми, ты, должно быть, чертовски хороший шпион, если даже после того, как я узнал, что все, что ты мне когда-либо говорил, было ложью, я все еще люблю тебя! — Ты любишь меня? Смех, вырвавшийся из горла Ландо, звучит совсем маниакально. Он смешан со слезами. — Ты что, дурак? Оскар выглядит искренне озадаченным. — Но ты поцеловал меня. Должно быть, ему это снится. Должно быть, на фоне приема таблеток у него галлюцинация, в которой слова Оскар не имеют никакого смысла, и скоро из норы в земле выпрыгнет белый кролик и скажет ему, что он в Стране чудес, потому что произнесенные таким тоном слова «ты поцеловал меня» обычно не являются хорошим показателем того, что кто-то влюблен в тебя. Он опускается на пол, прижимаясь спиной к прохладной двери. — Что? — Ты поцеловал меня, — повторяет Оскар. Он взволнованно проводит рукой по волосам. — Сайнс сказал, что ты целуешь людей только тогда, когда пытаешься усыпить их бдительность. Чтобы внушить им ложное чувство безопасности, прежде чем напасть на них. Что? — Что? — Он сказал, что это твой… Я не помню. Какой-то протокол? — Алый Протокол, — слабо отвечает Ландо, и все становится на свои места. — Я поступаю так с врагами. — Я враг. Или был им. — Оскар садится рядом с ним. Ландо позволяет ему. — Я думал… я думал, что это твой способ сказать, что ты меня раскусил. Что ты знаешь, что я делаю. Что ты знал, что я… Но мне всё, очевидно, нравилось, и тогда мне пришлось решить, хочу ли я довести до конца наш план — я должен был добиться твоего ареста, убрать тебя с дороги, чтобы Хэмилтон не отправил тебя на самоубийственную миссию — или быть эгоистом, уйти при подозрительных обстоятельствах или что-то в этом роде, так что, по крайней мере, ты будешь скучать по мне, а не ненавидеть. Вот почему я так отреагировал, когда ты наставил на меня пистолет, я думал, что мне конец. Вот почему Нико приехал сюда так быстро — я принял решение и вызвал эвакуацию за день до рождественского шоу. Я подумал… Когда ты спросил меня, было ли это по-настоящему. — Ты сказал «нет». — Я сказал, могло бы быть. Если… Если бы ты… — Оскар снова проводит рукой по волосам, на этот раз нервно. Все предстает в удивительно четком свете, как это бывает в самый лучший момент, какой только может быть. — Если бы я любил тебя, — заканчивает Ландо. — Что ты и делаешь. — Что и я делаю. Они обсуждают это дольше, чем ожидал Ландо. Внезапно Ландо вспоминает моменты того дня — рождественское шоу, нападение, когда Оскар стрелял в него, — о которых он забыл. «Ты размяк, Призрак. Мы наблюдали за тобой. Вы все настолько ослеплены друг другом, что не замечаете, что за вами наблюдают». — Как Эклиптика узнала, кто ты такой? — Спрашивает он. Оскар переводит взгляд на него. — Что ты имеешь в виду? В животе Ландо зарождается что-то вроде страха. — На шоу один из них говорил о тебе. О КРИЗИС и Секторах, в частности, подразумевалось, что они знали, кто ты такой и чем занимаешься. Что именно так они нашли нас. На лице Оскара расцветает такое же понимание. — Моя миссия была совершенно секретной. Единственными, кто знал об этом, были Расселл, Нико и я. И… — Оскар замолкает. Его пальцы сжимаются на коленях. Ландо знает некоторые факты. Карлос уехал при подозрительных обстоятельствах. Он сказал, что направляется в итальянский Сектор. Он солгал. Шарль сказал, что Карлос выставил Льюиса дураком. Это означает, что Льюис не знал. Карлос знает о Ландо больше, чем кто-либо другой. Знает, как вывести его из себя, знает, что он может сделать в опасной ситуации. Когда они были маленькими, Карлос пообещал Ландо как-нибудь сходить с ним на рождественское шоу. Карлос на задании вместе с Шарлем, Алексом и Пьером. Миссия во Францию в попытке избавиться от влияния Эклиптики. Миссия основана на разведданных, собранных Карлосом. Задание, которое они собираются остановить, потому что за последнюю половину недели от оперативников не было ничего, кроме радиомолчания, а они должны были вернуться еще полнедели назад. — Боже мой!

***

Льюис, Себастьян и Джордж с криками врываются в комнату для совещаний, таща Дэниела и Макса за собой, пока Оскар и Ландо по очереди отчаянно, с трудом переводя дух, объясняют им все. Лица всех постепенно становятся все более злыми, ошеломленными и бледными. — Мы думали, как именно Эклиптика нашла нас тогда… — А потом мы поняли, что есть один человек, который встречается на протяжении всей истории… — И Карлос с ними… — Стоп. — Льюис поднимает руку. Они оба замолкают, тяжело дыша. Голос Льюиса спокойный, ровный, как камень, но в нем чувствуется напряженность, которая выдает все его мысли. — Ферстаппен, свяжи нас с французской миссией. Аварийный протокол, отключающий все средства защиты. Джордж, включи маячки. Они приступают к работе. Джордж направляется к центральной консоли, вводя пароли, обходы и другие технические штуки, для понимания которых Ландо не хватает знаний, в то время как Макс делает то же самое на пульте связи. Джордж, однако, заканчивает первым, и внезапно они видят большую карту, на которой изображено здание в стиле чертежа, где слишком много этажей, чтобы их можно было сосчитать, уходящее глубоко под землю, с отмеченными на ней светящимися красными точками. Четыре находятся в одном месте, на одном из самых нижних уровней, неподвижно. Последняя насмешливо светится в самом верху. Джорджа трясет. Он смотрит на Льюиса и кивает. — Карлос далеко от них. Согласно нашим данным, остальные не двигались с места уже несколько дней, в то время как Карлос то поднимался, то опускался, и… — Он прерывисто выдыхает. Его трясет. Ландо мягко берет его за руку и отводит от компьютера, прежде чем он начнет пытаться решать проблемы, которые у него нет возможности решить. Льюис закрывает глаза. — Ферстаппен? — Почти закончил. Все устройства связи отключены, кроме одного. — Угадайте с трех раз, кто это, — тихо говорит Оскар. Они ждут в напряженной тишине, пока не раздается громкий треск, а затем мучительно знакомый смех. — Вы всё поняли. Я впечатлен — нет, правда. — Сайнс. — В голосе Льюиса больше нет контроля. Он позволяет гневу прорваться наружу, и в комнате, кажется, становится жарче и холоднее одновременно. Еще один смешок. Ландо почти видит лицо Карлоса, такое угловатое и жестокое, каким оно никогда не было. — Нам было интересно, сколько времени вам потребуется. Видите ли, следующая часть нашего плана зависит от вашего, э–э… Внимания. — Я слушаю. — Что ж, я понимаю, что вы беспокоитесь о своих оперативничках. Я понимаю почему, они такие преданные. Они умудряются кричать, не произнося ни слова. — Рука Джорджа сжимается в кулаке Ландо, и он заваливается набок, прямо на него. Ландо слышит, но не видит, как Макс что-то разбивает. Его челюсть сжимается. Карлос продолжает, как ни в чем не бывало. Как будто они говорят о погоде, а не… — Мы с коллегами хотели бы предложить сделку. Мы, конечно, пытались обсудить это с Росбергом, но он был… Бесполезен. Итак, когда с ним покончено, я обращаюсь к его более восприимчивому коллеге. Хэмилтон, ты согласен с тем, что война закончилась не в чью-либо пользу. Я знаю, что ты согласен. Есть способ это исправить. На лице Льюиса отражаются бесчисленное количество эмоций. На нем отражается что-то среднее между всеобъемлющим горем и усталым отчаянием, что никогда не хотелось бы видеть на лице старшего по званию. — Что ты предлагаешь? — Льюис. — Себастьян выглядит потрясенным. Льюис игнорирует его. — Эклиптика знает, что мы можем достичь истинного мира только путем объединения. Вся Европа объединенная одной целью. Время националистической гордости и мелких приграничных разборок должно было закончиться в сороковых годах прошлого века, и все же мы продолжили эту традицию, и это не принесло нам ничего, кроме новых войн, экономик, которые не могут выстоять в одиночку и отказываются держаться вместе, континента, которым правят идиоты. Я полагаю, что последняя война была лишь началом новой эры — искрой, которая приведет к разжиганию новой, объединенной Европы с уникальной культурой, языком и идеологией — под руководством организации, которая понимает наше истинное предназначение. — Ты гребаный фашист, Сайнс, — выплевывает Макс. — Ты не веришь в мир, Ферстаппен? Ты не веришь в единую Европу? Прежде чем покрасневший Макс успевает открыть рот, чтобы возразить, Льюис поднимает руку, заставляя его замолчать. — Ты хочешь, чтобы мы отошли в сторону, чтобы Эклиптика могла возобновить войну, которая почти уничтожила Европу. В Третьей Мировой Войне погибло девяносто шесть миллионов человек. Почти вдвое больше, чем во Второй. Были утрачены целые культуры. Люди начали говорить, что Бог покинул их. На второй неделе Ватикан был стерт с лица земли. Первыми жертвами стали английские послы, представлявшие Итальянский Коллектив. Напряжение, конечно, было высоким с тех пор, как Италия вторглась в Швейцарию, но британцы мало что могли с этим поделать, даже если бы захотели ввязаться в новый конфликт в Центральной Европе. В прессе появилась информация о том, что австрийский повстанец организовал нападение в Италии в попытке подставить швейцарцев, чтобы Коллективу пришлось сражаться с британцами вместо того, чтобы обратить свои взоры на Восток. Ландо знает, что двое послов — муж и жена, с двухлетним ребенком, ожидавшим их в отеле, — погибли от рук Эклиптики. Один из них обнаружил, что малыш ждет возвращения своих родителей, и ему в голову пришла замечательная идея. Двадцать лет спустя Ландо стоит и слушает, как его лучший друг пытается возобновить войну, в результате которой погибли его родители. — Последняя война, которая положит конец столетию смертей и разрушений, Хэмилтон. На этот вопрос есть простой ответ, даже для вас, и только один ответ вернет вам ваших оперативников из места, которое вы никогда не найдете, поверьте мне. Мы даем вам неделю. Подумайте об этом. О, и Ландо? Он поднимает взгляд. Льюис жестом просит его не отвечать. Карлос только смеется. — Я вижу, ты молчишь, amor. Возможно, мы еще увидимся. Я ожидаю, что из всех людей именно ты знаешь, чья сторона победит. — Внезапно в трубке раздается треск, и они остаются в тишине, а слова разносятся по комнате, как марш смерти. Они стоят и ждут, неуверенные, как будто линия связи вот-вот снова оживет. Этого не происходит. Тишина становится удушающей. — Льюис, — говорит Себастьян. Его губы плотно сжаты. Но тот не отвечает. Он ничего не говорит. Только проводит рукой по лицу, словно пытаясь очнуться от сна, который никогда не закончится. Без предупреждения Джордж бросается к нему. — Скажи что-нибудь! — Кричит он дрожащим голосом. — Скажи нам, что делать! — Что мы можем сделать? — Спрашивает Дэниел. — Мы не смогли остановить Третью Мировую. Как мы можем остановить эту? — Мы должны что-то сделать! Они… — Джордж прерывисто вздыхает, слезы застилают его глаза и текут по лицу. — Льюис, Алекс у них! Я не могу, мы не можем просто сидеть сложа руки! Нам нужно что-то делать! Скажи нам, что делать! — Я не знаю. Это звучит как выстрел. Льюис резко опускается на стул у пульта связи и закрывает лицо руками. Когда он поднимает глаза, то не смотрит ни на кого из них. — Я не знаю, что делать. Я не смогу предотвратить войну. У нас больше нет союзников в этом деле. — Росберг… — Нико мертв, — неожиданно резко бросает Льюис. Он поднимается от пульта связи и проводит рукой по голове. — Нико никогда не согласится ни с чем, что они скажут, и он никогда не перестанет сражаться. Если мы расскажем кому-нибудь еще, Эклиптика только быстрее начнет войну. У нас нет союзников. Мы ничего не можем сделать. — Что? Он отворачивается от них. — Пока что мы не высовываемся. Мы не вступаем в бой. Мы ждем, пока не найдем способ сделать это без разрушений, и никто из нас не покидает этот склад. Это приказ. — Но… — Это приказ. — С этими словами он выходит из комнаты, и снова воцаряется тишина. Джордж опускается на пол и на мгновение замирает, прежде чем его сотрясают громкие рыдания. Макс почти беззвучно рычит, и Дэниелу приходится сдерживать его, чтобы он не пошел за Льюисом и не убил его. Себастьян просто смотрит на них, с такой болью на лице, какой Ландо никогда не видел. Посреди всего этого Ландо чувствует теплую тяжесть в своей руке. Обернувшись, он видит Оскара, смотрящего на него с вопросом в глазах. Он крепко сжимает руку Ландо в своей. Ландо молча сжимает ее в ответ.

***

Джордж в тот вечер не вернулся в медицинскую комнату, а Макс зашел туда всего на пару минут, прежде чем умчаться в комнату для спаррингов, чтобы поразмяться. Все это хорошо для Ландо; это просто означает, что никто не попытается помешать ему собрать сумку. Кроме Оскара. — Льюис велел нам не высовываться, — комментирует он, прислонившись к двери. Закатив глаза, Ландо засовывает два пистолета в футляры, запихивая все это в маленькую черную сумку, которую он принес с собой из их квартиры. — Льюис не знает, о чем говорит. — Значит, ты собираешься пойти один? Сразиться со всей Италией с помощью чего… Пары пистолетов и метательного ножа? Это нож Шарля. Ландо не собирается им пользоваться, но ему показалось неправильным не взять его с собой. По той же причине он взял с собой любимый набор отмычек Алекса. Ему не нужен Оскар, чтобы понять, что его план глупый. Он не отвечает. — Я знаю, тебе не нужно, чтобы я говорил, что твой план глупый, но я все равно чувствую, что должен это сделать. — Я не могу просто сидеть и ничего не делать. — Я знаю. — Оскар наклоняет голову, на его лице дразнящая ухмылка. Он вытаскивает руку из-за спины и показывает Ландо большую сумку, которую обычно использует для трупов. — Мы не можем. — Ландо улыбается, но это движение кажется изношенным. Он ложится на больничную койку. Несколько мгновений спустя матрас прогибается, и Оскар прижимается к нему. — Скажи, о чем ты думаешь. Ландо закусывает губу. — Без Нико нам никто не поможет. Без Льюиса у нас нет ресурсов. — М-м-м, — Оскар приподнимается на локте и проводит рукой по волосам Ландо. — Знаешь, Себастьян рассказал мне кое-что интересное сегодня вечером. Он сказал, что Марк держал тебя у себя в подвале три недели. Вопреки себе, несмотря ни на что, Ландо смеется. — Так и было. Тогда он был рычащим существом. Едва умел поддерживать беседу, огрызался на тени, и Марку приходилось чуть ли не за шиворот держать его, чтобы заставить хоть что-нибудь съесть, не говоря уже о том, чтобы заговорить. Ему потребовалось две из этих трех недель, чтобы узнать имя Ландо, и две с половиной, чтобы Ландо перестал пытаться укусить его всякий раз, когда он входил в комнату. Ландо как раз говорил об этом с Марком несколько месяцев назад — Он сказал, что не спал по ночам, до смерти боясь, что Ландо найдет способ вырваться из подвала и убить его. — Я и не знал, что ты знаком с Марком. Ландо зевает, внезапно почувствовав смертельную усталость, и расслабляется от ощущения пальцев Оскара на своей голове. — Я всех знаю. Оскар перестает теребить его волосы. Ландо жалобно поскуливает, но Оскар приподнимает бровь. — Я думал, мне не придется разжевывать это тебе, — говорит он. — Что именно? Глядя на него с нежным удивлением, Оскар медленно произносит: — Себастьян сказал мне спросить тебя о Марке. Потому что Льюис сказал, что у нас нет союзников. Ландо хмурит брови. Себастьян знает, что он знаком с Марком, точно так же, как он знает, что Ландо знает Кими, и Дженсона, и Фернандо, и Михаэля, смутно— А-а-а. — А-а-а. — Ландо поднимает взгляд на Оскара. — У тебя случайно нет с собой телефона? Оскар улыбается. — Теперь ты понимаешь, в чем дело. Дверь снова открывается. За ней стоят Себастьян, Дэниел, Макс и Джордж. Увидев их двоих, Дэниел закрывает глаза руками и говорит: — О, Боже, надеюсь, вы там не голые. Боже милостивый, Оскар, ты же сказал, что просто собираешься убедить его! Кто-то, или Оскар, или Ландо швыряют в него подушкой. Ландо спрыгивает с кровати. — Так, значит, мы это делаем? Джордж кивает. — Если ты делаешь, то и мы делаем. — И мы все знали, что никто не сможет остановить тебя, даже если мы этого не захотим, — добавляет Себастьян с легкой улыбкой. Он кивает на Ландо. — Следование правилам никогда не было твоей сильной стороной. Ландо краснеет. — Хорошо. Музыка, тихо играющая на заднем плане, достигает кульминации: трубы, барабаны и скрипки. — Значит, английский Сектор останавливает войну до того, как она начнется. Дэниел, ты можешь остановить эту музыку? Дэниел нажимает на кнопку паузы на своем телефоне и закатывает глаза, когда музыка внезапно обрывается. — Фу. Ты скучный. — Это что, была тема из «Мстителей»?

***

Они летят на самолете Дэниела (припаркованном рядом с его вертолетом) во Францию. Оскар делает несколько звонков, и после нескольких клятвенных заверений в том, что они действительно работают на КРИЗИС, и заявления о том, что Пьер Гасли похищен и нуждается в помощи, Эстебан Окон проводит их по воздуху на французскую базу КРИЗИС. Тем временем Ландо прикован к своему телефону даже больше, чем обычно. — Да, Кими, я знаю, что ты в отставке, но нам действительно нужна твоя помощь. Я знаком с твоими детьми, они замечательные, и они действительно умрут, если ты нам не поможешь… Да, Себастьян здесь. Да, хорошо, я передам ему трубку. Когда он передает трубку Себастьяну, чьи-то руки обхватывают его за талию. Мягко и тепло дыша в самое ухо Ландо, Оскар говорит: — Однажды тебе придется рассказать мне, откуда ты знаешь всех этих людей. Ландо поворачивается в его объятиях, улыбаясь ему, положив ладони Оскару на грудь. — Фокусник никогда не раскрывает своих секретов. Оскар смеется, его левая рука поднимается от талии Ландо к его щеке и нежно касается ее. Однако его улыбка исчезает, и он серьезно смотрит на Ландо, поглаживая большим пальцем самую высокую точку на его скуле. — Это нормально? Ландо не совсем знает, что ответить. Какая-то его часть — испуганное, рычащее существо, которое было вырвано и разорвано в клочья его воспитанием, прежде чем его засунули обратно, истекающее кровью, во все неподходящие места, — хочет сказать «нет», хочет освободиться и никогда больше не приближаться к Оскару. Хочет сказать ему, что Ландо ненавидит его, хочет солгать. Другая его часть не хочет расставаться с теплом рук Оскара, его ладоней, груди. Однако он не успевает ответить, потому что Себастьян протискивается между ними, бросая на Оскара испепеляющий критический взгляд, от которого тот слегка шарахается. — Кими в деле, — говорит он, поворачиваясь к Ландо. — Он также собирается поговорить с Михаэлем, попытаться привлечь к нам на помощь несколько его организаций. Также звонил Макс Фьютрелл, сказал, что у него есть еще несколько друзей, которых он может привлечь. — Наклонившись ближе, он кладет руку на плечо Ландо. — Если этот парень, — он кивает головой в сторону Оскара, который делает вид, что не подслушивает, — еще раз причинит тебе боль, у меня есть четыре группы шпионов, готовых избавиться от него так тщательно, что полиция никогда не перестанет искать его тело. Оскар бледнеет. Пораженный, Ландо говорит: — Хорошо. — Хорошо. — Себастьян отстраняется от него. — Мы примерно в десяти минутах лёта от места высадки. Собирайте свои вещи. Затем начинается настоящий переполох: они собирают то скудное, что смогли раздобыть за спиной Льюиса, упаковывают ножи, пистолеты и успокоительные, Джордж кричит, когда кто-то оступается о его любимый ноутбук, Ландо звонят четыре разных человека одновременно, когда он пытается сойти с самолета, едва не наступив на невероятно низкорослого, очень злого парня, который обругал его, а затем радостно представился как Юки. Французская военно-воздушная база огромна, — это старая авиабаза, на которой с середины 2010-х годов не было самолетов, а ряды жилых помещений, казарм и тренировочных залов просто огромны, по сравнению с которыми маленький склад английского Сектора выглядит по-детски. Ландо ставит сумку на пол у входа в свою комнату, затем проверяет телефон. Сто пятнадцать пропущенных звонков от Льюиса. Один пропущенный звонок от Чжоу Гуанью, оперативника секретной службы Китая. Чжоу отвечает почти сразу. — Привет, Чжоу, давно не говорили. Это защищенная линия? Круто, отлично. Слушай, Эклиптика снова пытается развязать войну, и мы ищем людей, которые могли бы помочь… Потом следуют встречи, беседы с людьми вдвое старше Ландо, которые всё смотрят на него в ожидании ответа. Он использует свои слабые языковые навыки, чтобы попытаться заговорить с людьми, которые не говорили по-английски почти десять лет, и после двух дней разговоров, споров и планирования Ландо, спотыкаясь, спешит к своей комнатке, сбрасывая тяжелую кучу файлов, досье, планов и прочего, о чем он даже думать не хочет, и падает на кровать. Когда он видит сны, ему снится его первый дом, который он помнит. Серые стены, серые полы, уровни за уровнями глубоко под землей. Света нет. Он идет по коридорам, смотрит сквозь чистые стеклянные окна, проходя мимо многочисленных заключенных, подопытных, предателей. Шарль там. За стеклом, пригвожденный к стене, как бабочка в футляре. Он сопротивляется, слабый, вялый. Поднимает глаза и вскрикивает, увидев Ландо, но, конечно, не от облегчения. Но он ожидал, что это будет гнев, а не… Не страх. Не ужас в глазах теперь уже Алекса, который смотрит только на него, и Ландо тянет руку к нему, словно пытаясь пробраться через стекло и дотронуться. Но Шарль-Алекс дергается и внезапно стекла больше нет, а в руке Ландо пистолет. Он поблескивает в ярком сером свете, который проникает сквозь серые стены и серый пол, поблескивает, когда Ландо поднимает его к глазам. Взгляд Ландо устремлен в ту точку, которая, как он знает по многолетнему опыту, достигнет головы Алекса-Шарля одним быстрым выстрелом и глухим стуком. Красный цвет окрашивает серые стены и серые полы, а яркие огоньки, которые вспыхивают в глазах Ландо, отражаются от пистолета, и— Его телефон звонит. Ландо вскакивает, грудь тяжело вздымается, пот струится по лицу, спине, вискам, и он теребит правую руку, пока не исчезает ощущение металла пистолета, а ладонь не немеет и не краснеет от царапин. Он продолжает царапать, пока чья-то рука не касается его, легко и нежно сжимает и разводит пальцы в стороны так медленно, как только может. Тихий голос говорит ему, чтобы он делал медленные, глубокие вдохи, периодически сжимая, слегка ритмично, чтобы соответствовать ударам сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Его телефон продолжает звонить, пока внезапно не замолкает. — Алло? О, нет, да, это телефон Ландо. Я ОП-Восемь-Один, из КРИЗИС, я отвечаю на его звонки в данный момент. Напряженная неделя, со всем этим планированием, понимаете…. Сидя в луже собственного изнеможения на кровати, пахнущей хлоркой, в комнате, где свет мерцает больнично-белым, за темными окнами, с одной рукой, окутанной теплом, Ландо еще никогда не был так влюблен в Оскара. Он тихо стонет, сжимая руку Оскара, пока тот не понимает, что к чему, и мягко убирает свою руку, позволяя Ландо уложить его обратно на кровать, продолжая говорить с кем-то, кого Ландо должен был пытаться нанять, спокойным, ровным голосом. — Нет, спасибо, правда. Мы бы не справились с этим без вашей помощи. Ландо чувствует, как он наклоняется, подключает его телефон к зарядному устройству. Чувствует его вес и тепло, когда он устраивается в пространстве под рукой Ландо. Оскар рисует на его руке маленькие круги указательным пальцем. — Сенна? — Однажды пришел в Сектор. Льюис боготворит его, а я украл у него бумажник. С тех пор я ему понравился, он хотел, чтобы я был в Бразилии, пока Льюис не сказал, что оставляет меня у себя. — Ха. — Это маленькая игра, в которую они играют последние несколько дней, когда Ландо знает, что Оскар заслуживает объяснений по поводу людей, которые ему звонят, но слишком уставший, чтобы рассказать ему всю историю. В ответ Оскар рассказывает ему историю о своей работе в КРИЗИС, маленькие забавные факты, половину которых Ландо не запоминает, потому что слишком устал, чтобы бодрствовать, и его окутывает медленный, ровный звук голоса Оскара. Они стараются быть более открытыми друг с другом. Раскрывать некоторые секреты. Это нелегко. — Однажды мой друг — Логан, я рассказывал о нём, — разбил одну из машин мистера Росберга. Великолепный Мерседес, лучший в своем классе, он был подарком от самого Тото Вольффа. — Заместителя главы Интерпола? Мужа Сьюзи Вольфф, главы Интерпола? — Ага. Так вот, Логан разбил его, когда мы выезжали из засады, в которой находились, и парень, за которым мы следили, увидел нас. Это была потрясающая автомобильная погоня, как в кино, и мы оторвались от него примерно на час и возвращались на базу, когда на дорогу выскочил олень, и Логан врезался в дерево. — Он не врезался во время погони? Теперь Оскар смеется, как-то немного отрывисто, зажмуривая глаза и обнажая зубы, наклонив голову в сторону Ландо. — Это было типа сто километров пути! Это заставляет Ландо тоже рассмеяться, несмотря на то, что от последних капель адреналина у него слегка дрожат руки. Он придвигается поближе к Оскару, заставляя себя смотреть ему в глаза. Они близки, ближе, чем были за долгое время. Внезапно Ландо чувствует себя очень, очень виноватым. — Это было о Шарле и Алексе, — тихо говорит он. — Мой сон. — Я не собирался спрашивать. Тебе не обязательно говорить мне, если ты не хочешь. — Я хочу. Оскар притягивает его ближе, позволяет уткнуться лицом в свою шею. — Мы их вернем, — шепчет он. — Ты сделал это возможным. — Что, если Льюис прав? Что, если все это было напрасно, и все провалится? Что я тогда буду делать? Оскар крепче прижимает его к себе, пытаясь придать голосу храбрость, но Ландо так близко, что он чувствует, как замирает его сердце. — Тогда мы придумываем новый план. А потом, если этот не сработает, мы придумает еще один, и еще один, пока хоть один из них не сработает. — Или мы умрем. — Если мы умрем, то, по крайней мере, за благое дело, да? Ландо думает об Алексе и его одержимости напитками со странными вкусами. О Джордже и его злобной одержимости продуктами Apple. О Шарле и их спаррингах, о Максе и его прагматизме, о Дэнни с его ABBA, о Льюисе и Себастьяне с их добрыми словами и защитническим характером. Он думает о своем новом друге Юки, о том, как он смеется так же естественно, как и ругается, о Марке, Кими и остальных, о том, как они пришли к нему на помощь только потому, что он попросил. О старике в супермаркете, который пережил две мировые войны и не хочет переживать третью. О девушке в стрелялке со снеговиками. О его родителях. Он вспоминает дебаты о Ben ‘n’ Jerry’s. Вечера кино. Как оттирал кровь с рубашки Оскара, как Оскар целовал его в очереди к кассе супермаркета. Как несколько месяцев ни с кем не спал, потому что это означало бы, что он пропустит ночь с Оскаром. Как они избавлялись от трупа. Как Оскар никогда не приносил рыбу в квартиру. Что Оскар может заплакать по команде, но как Оскар говорил ему, что был удивлен, узнав, что Ландо в него влюблен. Он думает о том, насколько сильно он действительно любит Оскара. — Вообще-то, я бы предпочел жить ради благого дела. — Банально. — О, ладно, мистер умирающий-за-благое-дело, давайте послушаем вашу критику в мой адрес— Ммм… Губы Оскара на вкус как мятная зубная паста. Когда он отстраняется, Ландо сам наклоняется к нему.

***

Перед тем, как все они забираются в вертолет Дэниела, Себастьян отводит его в сторону. — Я полагаю, Льюис рассказал тебе, о чем мы говорили. О тебе и о будущем Сектора, — серьезно говорит он. Ландо краснеет. — Да. Честно говоря, я этого не ожидал, особенно после того, как я так сильно облажался. Взгляд Себастьяна смягчается. — Я не жду, что ты перестанешь допускать ошибки. Все иногда допускают ошибки — вот почему Льюиса сейчас нет с нами. Но на самом деле, раз уж ты заговорил об этом, — он кладет руку на плечо Ландо. — Я хочу подтвердить, что сейчас такое время, когда нам придется применить силу. Это миссия не без смертей, Ландо. Не может быть. Ландо опускает глаза. — Я знаю. — Пожалуйста, ради всего святого, не колеблись убивать там всех только потому, что я сказал тебе два месяца назад, что убивать людей — плохо. — Хорошо. — Обычно я был бы категорически против того, чтобы ты кого-либо убивал, как тебе хорошо известно, но в данной конкретной ситуации… — Я понимаю, Себастьян, — говорит Ландо сквозь смех. Себастьян смеется вместе с ним. — Хорошо. Боже, я просто представил, как ты пытаешься хоть раз следовать правилам, когда сейчас их нужно нарушить. Оставшаяся часть полета проходит в тишине, несмотря на то, что они улыбались друг другу. До них внезапно дошло, куда они направляются и откуда могут не вернуться. База Эклиптики такая же серая, какой ее запомнил Ландо. Серые стены, серые полы, ни одного окна. На фоне французской сельской местности это бросается в глаза, как бельмо на глазу, но, с другой стороны, Эклиптике нечего бояться. Джордж тихо присвистывает в передатчик. — Жуткое место. Они на шестнадцатом подземном уровне. ЮЦ-Два-Два начнет диверсию через пять, четыре, три… Как по часам, одна из сторон большого бетонного здания превращается в руины и пламя. Оскар осторожно оттаскивает Ландо назад, поближе к их укрытию в подлеске, в то время как ассасины Эклиптики высыпают из дверей здания и начинают расходиться веером. В этот момент раздается второй взрыв, уводящий их от входа и от оперативников. Макс прикладывает руку к уху. — Есть какие-нибудь данные для нас? — На объекте сорок человек, — отвечает Джордж. — Один охранник у входа, но он, кажется, не из Эклиптики. Это не их главная база, но устройства слежения наших определенно внутри. — Откуда нам знать, что они нас не разыгрывают? — Спрашивает Оскар. Джордж надменно отвечает: — Потому что я изобрел эти устройства. Они усваиваются через воду, совершенно невидимы для нервной системы, клеток крови, всего остального, просто остаются в кровотоке, пока я не войду в систему. Четыре-Четыре попросил меня об этом, но мы никому не говорили, даже Два-Три. — Они есть у всех нас? Когда это случилось? — Да, они есть у всех вас. Это случилось вскоре после того, как Карлос сбежал. Даже лучше, потому что это означает, что он понятия о них не имеет. Имя Карлоса ранит Ландо в грудь, как пуля. Он знает, что он где-то там. Он чувствует это, как желчь, подкатывающая к горлу, зловеще клокочущая по мере приближения. Дело в том, что Карлос знает Алекса, Шарля и Росберга. Вероятно, знает еще и Пьера и охотно воспользовался их доверием, чтобы предать их. Предать их всех, всех, чтобы возобновить войну, которая почти уничтожила континент. Оскар осторожно прикасается к его спине, и Ландо чувствует это, несмотря на слои пуленепробиваемой защиты. Он смотрит на озабоченное лицо Оскара, частично скрытое шлемом и маской. Кивает. Оскар кивает в ответ. Ландо включает свой коммуникатор. — Какой у нас план, Шесть-Три? — Тебе это не понравится. — Только не Алый Протокол, — стонет Ландо. — Это Алый Протокол! Оскар напрягается рядом с ним. Ландо ободряюще смотрит на него, затем сердито — на Джорджа. — Хорошо. Ноль-Пять, ты на месте? — Да, Ноль-Четыре, и мне интересно узнать, что такое Алый Протокол и почему я никогда о нем не слышал, — говорит Себастьян по коммуникатору. Они с Марком спрятались на некотором расстоянии, достаточно близко, чтобы присоединиться, если что-то пойдет не так, и определенно достаточно близко, чтобы увидеть, что собирается делать Ландо. Боже. Собравшись с духом, он снимает свой комплект в таком порядке: перчатки, шлем, маска, пуленепробиваемый доспех, рубашка. Оскар краснеет так сильно, что Ландо видит это сквозь его маску. — Что ты делаешь? — Требовательным тоном спрашивает он. Ландо хрустит костяшками пальцев, шеей и спиной. — Разочаровываю своих отцов. — Затем он выходит на поляну, уверенный в себе, несмотря на отсутствие рубашки. Охранник немедленно направляет большой и страшный пистолет прямо ему в лицо. — Qui êtes-vous? — Требует он. Затем, еще более сбитый с толку. — Où est votre chemise? Ландо делает глубокий вдох. — Западная Вирджиния, что похожа на рай… — Quoi? — Горы Блу-Ридж, река Шенандоа… — Боже мой, — с благоговением произносит Джордж по коммуникатору. — Что? — Бормочет в ужасе Себастьян. Охранник медленно и осторожно приближается к Ландо. Он все еще держит пистолет поднятым, но Ландо знает, что он не собирается стрелять, потому что дуло опускается, а мужчина все больше и больше запутывается и кажется заинтересованным. — Est-ce cette scène de Kingsman? Pourquoi choisiriez-vous de faire cela? Дело в том, что Ландо держит руку за спиной, сжимая короткий, но смертоносный клинок, которого, по мнению охранника, там нет, поскольку на нем нет рубашки. Все идет по плану. А охранник уже был застигнут врасплох тем, что он был без рубашки, и практически застыл на месте, когда он начал петь. — Жизнь там стара, старше, чем… — Он заводит руку назад и бьет охранника прямо в нос, чувствуя, как что-то приятно хрустит под костяшками пальцев. Охранник воет, отшатываясь назад, и Ландо тут же набрасывается на него, вонзая нож ему в грудь и прижимает к земле, пока тот не перестал извиваться. — Я закончил, — он откидывается назад и говорит в коммуникатор. — Замечательно, — говорит Себастьян, подбегая к нему. — Никогда больше так не делай. — Принято. — Ландо оборачивается, поднимает руку, когда Макс протягивает ему аптечку, и легко ловит ее. Вдвоем они с Себастьяном оттаскивают тело охранника подальше, пряча его в высокой траве, чтобы выиграть еще немного времени. Из леса доносятся выстрелы, сопровождаемые криками. На другой линии связи раздается треск. — Столкнулся со сраной проблемой, — задыхается Юки, голос искажен движением и стрельбой. — Эстебана подстрелили, нам нужно отступить. У вас есть около двух секунд, пока эти гребаные ублюдки не навалятся на вас. — Тогда нет времени на вопросы. Давайте в здание. — Они бегут к двери, полностью механической, с клавиатурой вместо замка. Макс подключает Джорджа, и они оказываются внутри быстрее, чем Джордж успевает закончить жаловаться на то, что все всегда думают, что технологии безопаснее, чем реальные вещи. Оттуда они разделяются — Себастьян, Макс и Марк ждут у снова запертой двери, продумав укрытия на случай крайней необходимости, зарядив оружие и направив его в сторону верхних коридоров. — Если кто-то еще остался там после взрыва, ему придется пройти через эту дверь, — подтверждает Джордж. — Позовите, если кто-нибудь появится. — Хорошо. — Ты хорошо обучил этих детей… — Тихо размышляет Марк. Себастьян фыркает. — Лучше, чем ты обучили своих. — Эй! — Оскар и Марк произносят это одновременно. Они спускаются этаж за этажом, вдоль серых стен, серых полов и яркого белого света над ними. Джордж сказал, что в здании сорок человек, но они мало кого встречают — несколько охранников, патрулирующих взад и вперед по длинным коридорам, несколько солдат в казармах на двенадцатом этаже, которых Ландо позволяет Оскару выводить из строя в основном для своего же блага. Дело в том, что, несмотря на то, что он уже больше года знает, что Оскар убивает людей, он никогда по-настоящему не видел Оскара в действии. Он никогда не видел, каким каменным, холодным и невозмутимым становится лицо Оскара, когда он ощущает приятную тяжесть пистолета с глушителем в своих руках, или как он вытирает кровь с лица тыльной стороной ладони после особенно ожесточенной борьбы. Он никогда не замечал, как двигается спина Оскара, сильная и напряженная, когда он осматривается по сторонам в поисках угроз. Оскар замечает его реакцию. Он оглядывается, ухмыляясь. — Развлекаешься? — Не так сильно, как ты, — парирует Ландо. — У самого-то небось привстал. Под тактическим снаряжением? — А тебе бы очень хотелось узнать. Громкий, кричащий голос отвлекает их внимание. Почувствовав невероятный прилив адреналина, о причинах которого Ландо совершенно не догадывается, он бросается вперед. Всего их четверо. Детская забава. Пока Ландо наносит удар одному, он отскакивает в сторону и сбивает другого с ног. Затем он прижимает того, в котором все еще был нож, вплотную к своему телу, блокируя пули третьего, которые с грохотом вылетают из его пистолета и попадают в его напарника. Бросив свой теперь уже мертвый щит на землю, он пинает того, кто едва успевает подняться на ноги, по яйцам, используя это движение, чтобы развернуться и метнуть нож в голову третьего нападающего. Наконец, выхватив пистолет из рук щитоносца, убивает последнего. Пыхтя, Ландо вытирает кровь с лица, как Оскар делал сегодня бесчисленное количество раз. Поднимает взгляд и ухмыляется. — Развлекаешься? — Насмехается он Оскар молча качает головой, на его губах играет легкая улыбка. — Не спрашивай меня больше о тактическом снаряжении. — Я хотел бы напомнить всем, кто пользуется средствами связи, что, даже если вы в данный момент разговариваете по частной линии, я, как оператор связи, слышу все, что вы говорите, — звучит голос Джорджа, на грани ужаса. — Пожалуйста, придержите свои грязные разговорчики для спальни, а не над трупами. Ландо съеживается. — Знаешь, когда ты говоришь об этом так… Джордж не утруждает себя ответом на это замечание. Он что-то набирает на своем компьютере, и его голос внезапно становится тихим и серьезным. — Они этажом ниже. Ландо… Они все знают, кто это. У Ландо что-то сжимается в горле. Он качает головой. — Я в порядке. Пошли. Когда они спускаются по лестнице, их встречает просторная комната, занимающая весь этаж, по-прежнему без окон, все в тех же серых и белых тонах. Огромные бетонные колонны поднимаются от пола до потолка длинными, равномерно расположенными рядами — на такой глубине они, вероятно, единственное, что удерживает помещение от обрушения. В центре комнаты Шарль, Алекс, Пьер и Нико сидят, крепко привязанные к стульям, с кляпами во рту. По лбу Шарля течет кровь, сине-зеленые глаза закрыты, а на левом глазу Алекса длинная глубокая рана, полностью скрывающая его. Пьер сонно открывает глаза, которые расширяются при виде Оскара и Ландо. Он стонет, в панике поворачивает голову в сторону, его темные волосы слипшиеся от крови. В центре комнаты Карлос, улыбаясь, прислоняется спиной к колонне. — Ты сделал это. Я все гадал, придешь ли ты. Оскар и Ландо вместе выходят вперед. — Сайнс, — рычит Оскар, сверкая глазами. — У меня всегда было плохое предчувствие на твой счет. — Ха. Как будто ты был кем-то, кроме маленького протеже Марка. — Голос Карлоса звучит по-другому, для Ландо. Жестче. Злее. Он никогда раньше так не звучал. — Я должен был догадаться, что это ты попытаешься разрушить мои планы. — Твои планы — полный отстой. Карлос рычит. Он шагает вперед, злобно ухмыляясь, а Оскар выпячивает подбородок и отказывается отступать. — С тех пор, как ты появился, ты был всего лишь упрямой маленькой сучкой, — говорит он. — Ты снова и снова убивал моих клиентов, разрушал мои планы, и увел моего парня у меня из-под носа, отвлек его мысли от правды об Эклиптике. — Твоего парня? — Недоверчиво переспрашивает Ландо. Похоже, Карлос забыл о его присутствии. Его глаза расширяются, он смотрит туда, где стоит Ландо, недалеко от того места, где молча кипит от злости Оскар. Когда он обращается к Ландо, его голос смягчается, вся резкость и гнев, которые были до этого, превращаются во что-то знакомое, успокаивающее, даже когда Ландо пытается сопротивляться этому. — Ландито. Ну же. — Внезапно его голос звучит так, как тогда, когда Ландо было девятнадцать, когда он был маленьким, неуверенным в себе и отчаянно влюбленным в него. — Мы же друзья, разве нет? Ты дашь мне минутку поговорить? Это приманка. Ландо знает, что это приманка. Он все равно огрызается в ответ. — Чтобы ты снова мог говорить фашистскую риторику? Начать войну? Нет, спасибо. — Он достает пистолет и направляет его на Карлоса. — Ты окружен со всех сторон. Прямо сейчас все базы Эклиптики в мире подвергаются нападениям. Ты один. Карлос склоняет голову набок, как всегда самоуверенный и расслабленный. — И как тебе это удалось, amor? — Он говорит это почти покровительственно, как будто Ландо — ребенок, который хочет, чтобы что-то слишком сложное для него объяснили простыми словами, который хочет похвастаться чем-то крутым, что он сделал в школе. Ландо не ребенок. — Пятьдесят семь различных агентств, полицейских сил, тайной полиции и разведывательных служб. Я знаю людей, Карлос. — Да, но, Ландо, я знаю тебя. — Карлос подходит к нему, не обращая внимания на то, что палец Ландо лежит на спусковом крючке. — Для меня было так тяжело находиться с тобой каждый день и не иметь возможности сказать тебе, как много я на самом деле знаю. Ты Эклиптик, даже сейчас. Говорят, старые собаки не могут научиться новым трюкам, да? Ты Эклиптик. То, как ты держишь пистолет, то, как ты убиваешь, то, как ты себя ведешь… Ландо, есть место, которому ты принадлежишь. И это не то место, где ты был. Рука Ландо дрожит. — Пошел ты, — говорит он дрожащим голосом. Карлос обиженно смотрит на него. На его глаза наворачиваются слезы. — Я пытаюсь сделать это для тебя, — в отчаянии говорит он. — Я не плохой парень. Я не хочу причинять тебе боль, ее тебе уже причинили другие. — Он обвиняюще смотрит на Оскара. Ландо колеблется. — Я не буду лгать, как тебе уже лгали, я обещаю. Мы снова можем быть вместе, как раньше. Эти люди, которые тебя окружают, не хотят для тебя самого лучшего, они хотят только использовать тебя для получения информации и заставить страдать, как ты уже страдал от их рук. Он, Пиастри, применил к тебе Алый Протокол, он манипулировал тобой и забрал тебя у меня ради собственной выгоды, просто чтобы причинить тебе боль. Я не поступлю так с тобой, я обещаю, Ландо, мы действительно можем изменить положение вещей для всех, сделать все лучше, объединившись под одним видением, одной культурой, одним миром. Ты и я, вместе, исправляем мир. В какой-то момент во время его речи Шарль и Алекс очнулись. Нико, к своему ужасу, все еще спал, но Шарль и Алекс смотрели друг на друга со страхом в глазах (по крайней мере, в глазах Алекса он был виден), пока он неподвижно и молча стоял перед Карлосом. Ландо смотрит на лицо Шарля, на его брови, нахмуренные от беспокойства, страха, боли, и вспоминает тот день в вентиляции. Мне было легче, когда я был в Эклиптике. Думаю, если бы я сейчас проснулся, то подумал бы, что это был кошмарный сон, потому что я всегда мечтал, что снова стану человеком и буду счастлив. Когда Ландо впервые переехал к Карлосу, много лет назад, он думал, что никогда оттуда не уедет. Он споткнулся о входную дверь и чуть не опрокинул всю свою маленькую коробку с вещами, которые рассыпались по гостиной. Карлос смеялся над этим до посинения, ухмылялся, глядя, как Ландо ползает по полу, подбирая крошечные осколки скульптуры, которую он нашел в маленьком антикварном магазинчике и в которую влюбился; добродушно закатывал глаза, заклеивая порезы на пальцах. Целовал его так, словно он значил для него нечто большее, позволял ему прижиматься к себе и обнимал его, когда ему снились кошмары об убийствах невинных людей, невинных людей, которыми он манипулировал, заставляя думать, что ему можно доверять. Карлос сказал ему, что все будет хорошо. Что в конце концов у них все будет хорошо. Ландо опускает пистолет. Глаза Оскара расширяются. — Ландо, — говорит он в ужасе. Он хватает Ландо за руку, когда тот идет к Карлосу. — Лан, ты не можешь. — Отчаянно. В слезах. Ему действительно больно. Ландо не смотрит на него, он молчит. Карлос улыбается, мягко, но опасно. Он протягивает к нему руки. Ландо срывается на бег. — Ландито. Я знал, что ты придешь в себя. Видишь? У тебя есть место, которому ты принадлежишь. Мы справимся с этим вместе, я обещаю тебе. Ландо врезается в него, отчаянно цепляясь за его рубашку. При нем нет другого оружия, кроме пистолета в руке. Ни ножей, ни пуленепробиваемой брони. Ландо не считал Карлоса любителем. Шарль кричит сквозь кляп, отчаянно, в ужасе, и его крики смешиваются с криками Алекса, а затем Пьера, пока не сливаются в симфонию боли и отчаяния. Ландо прижимается лицом к груди Карлоса. Чувствует, как перемещается его рука, когда он целится в Оскара, который стоит молча, не шевелясь, и его преданный взгляд прожигает дыру в спине Ландо, когда палец Карлоса ложится на спусковой крючок. Выстрел.