Все мои я

Макс

      — Эти твои мотоциклетные покатушки стоит прекращать, — отец говорит это так же, как говорит о какой-нибудь бытовой мелочи: например, о пункте в списке покупок, который пора вычеркнуть. Он даже не поднимает на меня взгляд.       Глаза, спрятанные за чопорной оправой линз, упираются в тарелку. Челюсть методично работает, пережёвывая мамин стейк. Я привычно держу руки на коленях. Ноги сведены, ступни упираются в холодный пол — так проще не делать лишних жестов, не выражать эмоций. Мама встаёт, слегка тянется через стол и пододвигает мне миску.       — Возьми салат, дорогой. — Киваю прежде, чем успеваю решить, хочу ли. Да меня, собственно, и не спрашивают.       «Дорогой» — слово точное. Его здесь употребляют в прямом значении. Мне регулярно напоминают, во сколько я обхожусь семье.       «Сын, ты не хочешь носить эту рубашку? Ты знаешь, сколько она стоит? Твоему отцу пришлось тратить часы своей жизни, чтобы её купить. Такие вещи нужно ценить».       «Ты не хочешь общаться с этими людьми? Отцу понадобились месяцы, чтобы войти в их круг».       «В каком смысле тебе не нравится выбранная нами профессия? Мы столько лет работали, чтобы дать тебе образование, которое считаем достойным».       Иногда кажется, что речь идёт не обо мне, а о вложении, которое должно оправдать себя. Порой формулировка меняется:       «Хочешь эту вещь — купишь, когда сам заработаешь».              «Хочешь погулять с друзьями — у тебя на это есть деньги? Мы не будем горбатиться на твои сомнительные развлечения».       А я бы и рад заработать. Но любая попытка сделать шаг в сторону самостоятельности тут же упирается в другое:       «Наш сын будет работать официантом? Курьером? Продавцом?»       Пауза. Тяжёлый взгляд, который я чувствую кожей, даже не поднимая глаз. Цоканье языком.       «Это не престижно. Мы не для этого столько лет вкладывались, чтобы ты так позорил семью. Ты должен учиться ради достойной работы».       Мотоцикл появился в моей жизни случайно — потому что сын коллеги отца тоже ездит. Удовольствие, как не раз подчёркивалось, не из дешёвых. Коллега закатывал глаза:       — Ох уж эти детишки… Сколько денег на них уходит, а благодарности — ноль. Ты вот своему не покупаешь — и правильно. Такие-то деньжища.       Сам того не замечая — или, наоборот, вполне осознанно, — он задевал самое больное. Ставил под сомнение способность отца позволить себе лишнее. Решение принималось быстро и импульсивно. И мотоцикл оказался единственным, что появилось в моей жизни не по плану. Но после первых эмоций в стиле «мы не хуже», моим родителям в голову пришла мысль: «Это не престижно, это не приносит пользы». Вот только мне байк внезапно понравился. За его рулём я имею шанс сам принимать решения. И я не готов к подобному повороту. Крайне глупо с моей стороны.       — Отец, я нашёл подработку, — с наивной надеждой, в десятый раз.       — Надо полагать, ты с отличием закончил университет, а мы этого не заметили? — Отец, не удосужив взглядом, продолжает орудовать вилкой и ножом. Скрип столовых приборов, будто ногтями по стеклу, разрезает тишину. Я перевожу взгляд на мать. Она неуловимым движением касается салфеткой аккуратно накрашенных губ, тут же поджимает их. — Получил должность в военном департаменте. А то, что ты так глупо назвал подработкой, — это твои прямые обязанности: подготовка официальных документов, отчётов, аналитики, перевод стратегических и дипломатических материалов. — Наконец-то глаза отца находят меня.              — Я о репетиторстве… я бы смог… — Тихий вздох со стороны матери, и я замолкаю.       — То есть барыжничество? — Отец снимает очки, трёт переносицу. — Ты собираешься за копейки перепродавать знания, купленные тебе нами за баснословные деньги?       — А зачем тебе подработка, сынок? Мы с папой разве плохо о тебе заботимся? — Я мысленно кривлюсь — заботятся, как заводчики о породистой псине.       — Я бы хотел иметь возможность быть чуть более самостоятельным… — Тонкий лёд, Максим, ты ходишь по очень тонкому льду.       — Очень похвальное желание, как для мужчины. — Отец водружает очки на нос. Лёд тихонько потрескивает. — Думаю, такое желание стоит поощрять. — Трещина расходится под моими ногами. — И даже способствовать. — Разлом увеличивается. — В таком случае найди собственное жильё и перестань быть для нас с матерью обузой. Съедь, но не смей забирать что-то, что тебе не принадлежит. Ах да, постой — здесь ничего тебе не принадлежит. Тогда, уходя, оставь мобильный, ноут, книги, вещи, даже трусы брать не смей. Иначе я восприму это как кражу. — Провал. Тёмная вода смыкается над головой. — И не забудь вернуть нам деньги, потраченные на тебя за двадцать один год! — Я даже не сомневаюсь, что точный счёт ведётся. — Хочешь быть самостоятельным — будь им, а не живи на всём готовом, ещё и выделывайся! — Удар ладонью по столу — словно захлопнулась крышка гроба. Утопленник был глуп. Похороны — скудные.       — Кто назначен старостой в следующем семестре? — Мама тянется за чайником.       — Не я…       — Угу… то есть кто-то оказался умнее, лучше, организованнее?       — Надо полагать, да…       — Займись учёбой. Не смей прикасаться к мотоциклу. И после пар — сразу домой. — Отец снова берётся за столовые приборы.       Встаю из-за стола, не забыв поблагодарить за ужин, к которому даже не притронулся, и направляюсь в комнату. Ноги свинцовые, спотыкаюсь у двери, услышав привычное:       — Дмитрий-то в его годы старостой был.       Дмитрий… Как же, сука, ненавижу это имя. Быстро закрываю дверь, ощущая, как от него накрывает. Пальцы сами находят плоский металл под футболкой. Валюсь на кровать. Дмитрий… Перед глазами встают образы, размытые временем, но от этого не менее пугающие. Наш дом, десять лет назад. Родители куда-то ушли. И этот голос… эти слова:       — Ну же, Максим, будь послушным. Мужчины могут мыться вдвоём под душем, ничего такого нет… Смотри, какой ты грязный! Давай я тебя помою…       Голова кружится. Бросаю взгляд на календарь — три дня. Паника накатывает волной, ощущение тонкой пластины под пальцами не спасает. Уже думаю, что накроет, молясь лишь о том, чтобы сейчас не вошли родители. Прикрываю глаза и…       — Но если есть в кармане пачка сигарет — значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день… — В голове звучит не Цой, а механический, смешной голос Алекса. Жмурюсь. — И билет на самолёт с серебристым крылом, что, взлетая, оставляет земле лишь тень…       Подскакиваю с кровати, ощущая, как паника медленно отступает перед воспоминаниями о Дебилушке. Пальцы ещё дрожат. Открываю ноут и захожу в Инстаграм. Набираю: «Привет. Очень хочу тебя увидеть…» Стираю. Тупо же. Набираю снова: «Что делаешь?» Ещё, блять, тупее. Зелёный огонёк у его авки заставляет подавиться воздухом. Алекс онлайн. Быстро набираю: «Как дила?» И тут же жму «Отправить», быстрее, чем могу передумать. Лишь потом замечаю ошибку. Ну, пиздец. И кто здесь дебилушка? Ответ приходит почти мгновенно.       Алекс: «Да вот передёрнуть собрался, а то тут тип один с замашками «возбудим и не дадим» довёл меня до состояния «яйца опухли, ходить мешают».       Тихо прыскаю в кулак. До чего же дурной.       Я: «Вообще-то нас прервали. Туалет не лучшее для этого место».       Алекс: «Ты это понял до или после того, как решил мне подрочить?»

Алекс

      Что мной двигало, когда я решил «кое-что попробовать»? — спросите вы. Сам не знаю, скажу вам честно. Думал я не головой, уж точно не той, что на плечах… Жалею ли? Нисколько! Вы, скорее всего, скажете, что это лишь привычка плыть по течению. Ошибаетесь! В туалетной кабинке я не плыл. Я летел в пиз… ну, скажем так, в тартарары! Но полёт мне понравился! Пилот был чертовски хорош, а ощущения — вне всяких описаний! Даже сейчас, сидя здесь, бессмысленно пытаясь вдолбить в голову хоть крупицы знаний, я чувствую это тянущее напряжение внизу живота, и член нагло упирается в джинсы. Попробовать мне захотелось! А на что ты, собственно, рассчитывал, Алекс? Что Макс послушно постоит, руки по швам, пока ты его засосёшь, и ты, прислушиваясь к собственным ощущениям, поймёшь свою ориентацию? Тупее не придумаешь! Он и правда стоял послушно. Вернее, сидел. Ровно полнаносекунды. А потом вскочил на ноги, подхватил меня и, рыкнув: «Руки на плечи! Не смей меня лапать!» (по крайне мере я так разобрал по его губам в полумраке, к которому глаза уже привыкли), — ринулся в атаку. Тонкие, пересохшие губы накрыли мои. Язык нагло ворвался в рот. Мы столкнулись зубами, я зашипел и попытался отстраниться. Хрен там плавал! Макс вцепился в меня, словно клещами. Руки мгновенно пробрались под футболку. Ледяные пальцы скользнули по бокам, сжали бёдра, его колено чуть развело мои ноги.       Я попытался поймать его взгляд — и то, что я увидел, ударило, как током, прошив позвоночник до самого копчика. Карие глаза Макса были широко распахнуты, зрачки залило чернотой. Его зубы требовательно сомкнулись на моей нижней губе. Через секунду губы соскользнули к шее, и я откинул голову в сторону, открываясь. Говорят, что когда исчезает одно чувство, остальные сходят с ума. Это не метафора. Так и есть. Возбуждение накрыло резко: кожа тут же стала влажной, по спине побежали мурашки, а внизу живота всё стянуло тугим, болезненно-сладким узлом. Я не слышал собственного дыхания, но грудь ходила так тяжело, будто я бежал. Глаза цеплялись за всё подряд — облезлую плитку, уродливое граффити, рваные клочки бумаги на полу, пока руки Макса поднимались выше, а его рот оставлял на моей шее мокрые, горячие следы. Я уставился в пол и простонал, тихо или громко, я не знал, когда его пальцы нашли мои соски. Тело выгнулось само. Макс наклонился ближе; я не услышал, но почувствовал его рычание — вибрацией воздуха, дрожью, прошедшей по коже. Его пальцы нащупали пирсинг. Да, я обожаю пирсинг.       Судя по тому, как напор с его стороны увеличился, ему это тоже нравилось. Он сжимал соски, медленно, поддевал штангу, тянул, надавливал подушечками пальцев, и каждое движение отзывалась вспышкой, от которой мутнело в глазах.       — Ох, блять… — вырвалось у меня на выдохе. — Сильно… слишком… Ах… Ум… чувствительные.       Рывок — и футболка исчезла. Я машинально отметил абсурдную для такого момента деталь: крышка унитаза была опущена, и ткань беззвучно легла на неё. В следующую секунду горячий, влажный язык Макса прошёлся по коже, оставляя мокрую дорожку от шеи к ключицам и ниже — к уже горящим соскам. Я вздрогнул всем телом.       — Умг… Макс… — я потянулся к его футболке, но резкий шлепок по рукам остановил меня. Сильный, уверенный толчок в грудь, и я, потеряв равновесие, сел на унитаз.       — Руки за спину. — Я не услышал, но прочитал по губам.       Послушно подчинился сразу. Горло сжалось, я с трудом сглотнул. Макс опустился передо мной на колени. Я вздрогнул и откинулся назад, когда его руки потянулись к ремню. Член, зажатый в ткани, болезненно дёрнулся. Что ты делаешь, Алекс? Что ты, мать твою, делаешь?! Мысль вспыхнула и тут же рассыпалась, когда джинсы резко потянули вниз. Осторожнее, блять! В кармане имплант. Я приподнял задницу, помогая ему. Голая кожа сразу отреагировала — прохлада обожгла, заставив меня шумно втянуть воздух. Я опустил взгляд. Макс замер, уставившись на меня, лицо у него комично вытянулось.       — И здесь? — прочитал я по губам.       — Сюрприз, — я глупо улыбнулся.       — Не ори, блять, — снова по губам.       Упс. Значит, было громко.       Он ещё несколько секунд пялился на френум, и во мне начала подниматься неловкость. Но внезапно его рука уверенно сомкнулась у основания члена. По телу прошёл разряд, такой сильный, что я зашипел, сжимая пальцы за спиной. Макс сплюнул густую слюну мне на головку. Её тепло резко резонировало с прохладой воздуха, и его ладонь медленно провела вверх и вниз, забирая меня целиком в ощущение. Пальцы поиграли со штангочкой, заставляя меня закусывать губу до крови в попытке сдержать стон. Я закрыл глаза, позволяя телу взять верх. Ладонь Макса двигалась уверенно, ритмично, со знанием дела (что как раз и понятно, ведь по факту для таких дел у Макса «тренажёр» между собственных ног). Каждое движение отзывалось волной, от которой темнело в глазах и путались мысли. Я чувствовал давление, тепло, ускорившийся пульс, отдающийся где-то в висках. Закусил губу сильнее, когда он, отстранившись, стащил с себя футболку и устроился сверху, оседлав, снова жадно меня целуя, не прекращая надрачивать, мучая прикосновениями. Каким образом наш вес выдержал фаянсовый друг — остаётся загадкой. Чудо инженерной мысли, а не унитаз.       Меня накрыло головокружение. И мне дико не хотелось больше быть ведомым. Приложив немного усилий, я перехватил инициативу. Макс уступил — видимо, необходимость удерживать ритм рукой не позволяла ему сопротивляться. Теперь уже я исследовал его рот: медленно, настойчиво, кайфуя от происходящего. Провёл языком по зубам, по нёбу, прикусил губу, оттянул — наблюдая за реакцией. Прикусил подбородок, ощущая лёгкую щетину. Руки сами нашли его крепкие, напряжённые бёдра, и я потянул их на себя, сильнее впиваясь пальцами в мышцы под брюками. Запоздало опомнился, ожидая отпора.       Но отпора не последовало.       Он лишь плавно, тягуче качнул ими в ответ, вырывая из меня низкий, хриплый звук. Макс откинул голову, и мой взгляд скользнул по напряжённым мышцам, по вздувшимся венам на шее и руках, по тёплой смуглой коже, блестящей от испарины. Этот вид возбуждал не меньше самих прикосновений. Тело напряглось от подступающего оргазма.       И в этот момент он резко вжался в меня. Глаза расширились, потемнели уже не от возбуждения, но от страха. Он резко прижал палец к моим губам. Наклонился ближе и, преувеличенно артикулируя, видимо, чтобы я точно понял, прошептал:       — Кто-то вошёл. Мы не одни.       Я замер, ощутив, как его тело начало дрожать. Это уже не было возбуждением. Дрожь усиливалась, предшествуя панике. Я осторожно толкнул его в плечо, давая понять: слезай. Быстро вернул имплант на место, натянул одежду. Мир вернулся обрывками звуков. Я нажал кнопку слива. Наклонился к Максу и тихо прошептал:       — Всё норм.       Уверенным шагом покинул кабинку, заметив парня у окна — тот курил, явно не ожидая компании. Застигнутый врасплох, он тут же стушевался.       Ну да. Это он здесь застигнутый врасплох. Конечно!       — Здорово, бро, — я отсалютовал ему, подходя к рукомойнику. — Да ты не парься, кури. Только в ту кабинку не ходи — я там оставил биологическое оружие массового поражения.       Парень хихикнул, расслабившись.       — Чё, котлеты в столовой жрал?       — Ага.       Я вытер руки и вышел, надеясь, что у Макса хватит выдержки дождаться, пока случайный почти-что-свидетель нашей содомии наконец свалит.              Да уж… поговорил, называется. Надо бы что-то написать. Захожу в инсту, отмечая, что Макс в сети.       Макс: «Как дила?»       Лёгок чёрт на помине… Чёрт? Не… скорее инкуб!