Все мои я

Алекс

      Морозится от меня? Да ну бросьте. Всё равно не выйдет. Я человек целеустремлённый, знаете ли.       Пинаю камешек — тот с хлюпаньем улетает в лужу. Запрокидываю голову: странная погода. Солнце светит, а с неба сыплет снег — только до земли он долетает уже дождём. Из-под колёс машин летят грязные брызги, в воздухе пахнет мокрым асфальтом, а деревья вовсю цветут. И всё это подталкивает меня к крайне важной мысли: будут ли в этом году вишни? Обожаю вишни. Всё вишнёвое. Когда едем к бабуле на дачу, я первым вызываюсь помогать соседям собирать урожай. Сидишь на ветке, листья щекочут шею, ладони липкие от сока: две — в ведро, одну — в рот. И так, пока с ног до головы не обсыплет. Кайф.       Стоп. Алекс. Какие вишни? Ты опять улетел.       Да, улетел. А вы что молчите? Не видите, что я снова в облаках? Пнули бы уже. Мол, «Александр, ты вообще-то тут Муди… Макса дежуришь. Хватит вишнями бредить».       Интересно, Макс вишни любит?       Бросаю взгляд на часы — уже семнадцать. Ещё немного, и начнёт темнеть. Воздух становится холоднее, прохожие редеют. Ну и где же этот «я тебя засосал, потом дрочил, а теперь буду игнорить»? Хотя чему я удивляюсь, наверняка он из тех, кто и после пар в библиотеке торчит минимум два часа.       — А ты тут что делаешь? — знакомый голос. Ну, привет, конечно. Ни здрасьте, ни до свидания!       — И шо, не поцелуешь при встрече? — оборачиваюсь к Максу, регистрируя его стандартно кислое лицо. А ведь он симпотный. Даже красивый. Только этот хмурый взгляд и ссутуленные плечи портят всю картину.       — Ты ёбнулся? — Макс дёргается от меня, словно от удара током, сжимает ладонь в кулак.       — Идём, — беру его за руку, игнорируя риторический, с моей точки зрения, вопрос. Но он тут же вырывает её, нервно оглядываясь. — Ты чего? — не понимаю сути проблемы, но тоже оглядываюсь, мало ли, может, он кого увидел?       — Какого хрена ты меня за руку хватаешь?! По-пидорски! — Ага, увидел. Гомофоба в зеркале…       Пытаясь сдержать смешок, стараюсь сохранять хоть какое-то подобие серьёзного лица. Ну вы посмотрите на него! А член мне надрачивать — это прям эталонный натурал! Язык в рот засовывать — тоже. А за руку взять — так сразу голубизной запахло! Ну да ладно, принцесса ты моя голубых кровей (голубое в твоей крови точно имеется, и немало), суну руки в карманы, дабы ваше высочество не нервировать.       — Идём ко мне.       — Зачем? — округляет глаза и слегка отступает.       — Да мамки дома нет, к бабуле на дачу поехала. Вот планирую тебя на диване разложить и хорошенько… — ухмыляюсь.       — Ты больной?!       — Ну ладно, ты меня. Я в принципе ещё не понял, как именно мне хочется.       — Идиот! — А я и не знал, что глаза человека могут принимать такую идеально круглую форму.       — Да не паникуй ты так! Я реально за здоровье твоё беспокоюсь! Вон жилка на лбу так вздулась, аж страшно. Мамка уехала, так ко мне друзья приезжают. Пивка попьём, на гитаре поиграем. Пошли.       — Не могу! — его взгляд тускнеет. — Мне домой надо.       — Да брось, — шепчу, почти умоляюще. — Ненадолго, всего на часок.       — Я после пар должен сразу же идти домой.       Идти? А где твой байк? Замираю, всматриваюсь в него. Глаза потухшие, бледность разлилась по коже, черты заострились, скулы сильнее проступили, на лбу заблестела испарина. Он выглядит так, будто только что встретился с дементорами из «Гарри Поттера», — радость словно выжата из него до последней капли. Что вообще должно случиться с двадцатиоднолетним парнем, чтобы он выглядел вот так?       — Ты таблетки свои пьёшь? — спрашиваю тихо, осторожно делая шаг ближе. Двигаюсь медленно, будто крадусь к испуганному, забитому зверьку. Не напугать, не вызвать агрессию.       — Тебя это не касается! — он отступает, плечи поникшие, голос срывается.       Логично было бы оставить его в покое. Я не понимаю его перепады настроения, его резкие срывы, изменения в поведении. Но как ни загляну в глаза — там огромными буквами горит SOS. И зияет пустота, от которой пробегает холодок по позвоночнику. Я понимаю: не могу оставить его одного. Не смог тогда, в туалете, когда видел, как он теряет контроль. Не смогу и сейчас. Не знаю, будет ли что-то между нами. И не знаю, хочу ли я этого. Но верю: никто в мире не одинок. Невозможно быть полностью одиноким на планете с восемью миллиардами жителей. Люди приходят к нам не случайно. Каждый — посланник жизни, Вселенной, судьбы… выбирайте, что вам ближе. А если я появился в жизни Макса, чтобы помочь? И если я сдамся, а он не справится… Задерживаю взгляд на нервно дёрнувшемся кадыке, на потрескавшихся, покрытых заживающими ранками губах и снова убеждаюсь: всё это не зря. Не зря я звал друзей, не зря стараюсь затащить его к себе. Только он, похоже, совсем так не думает. Ну да ладно. Я умею быть крайне убедительным.       — Ну что, пьёшь или нет?       — Нет…       — Почему?       — Мать нашла. Пришлось соврать, чтобы не было проблем, и спешно выкинуть. — Он уже не отступает, грудь под чёрной рубашкой вздымается сильнее, дыхание тяжёлое.       — Ты что, на столе в гостиной оставил? — удивление вырывается само собой.       — Она… вещи мои проверяет… не смог спрятать. — Он отводит взгляд, запинается. Я с трудом подавляю недоумение: мать взрослого сына шарит по его вещам?       — Слушай. Пойдём ко мне. Ты же ребят знаешь. Дед будет с Лисом. Натали — моя одногруппница, с ней познакомишься. И ещё пара человек из тех, кого видел у фонтана и в лесу. Расслабишься, поговоришь с людьми. Да просто пива выпьешь и выдохнешь. Домой всегда успеешь. Твои родители, если я всё правильно понял, и так найдут к чему прицепиться — не важно, придёшь вовремя или опоздаешь. Хоть не просто так влетит. Давай. Всего на часок.       — Ну… на часок. Я могу сказать, что был в библиотеке.       Вот! Молодец! Улыбаюсь, замечая, как уголки его губ едва дрогнули.       На автобус не идём — пешком минут десять. Снег усилился, цепляясь за тёмные волосы Макса, словно маленькие колючие иглы, не тая. Холод будто вгрызается в кожу, гуляя по щекам и пальцам. Эх, так и цвет вишен вымерзнет! Поднимаю голову к небу, глубоко вдыхая холодный чистый воздух, чувствуя, как промерзают ступни, как покалывает кожа, как лёгкий мороз щиплет нос и уши.       — Тебе не приходило в голову, что прогулка в одной футболке в такую погоду — так себе идея? — тихий голос Макса.       — Да нормально мне. — Ёжусь, осознавая, что вру. Но не краснею, скорее уже синею от холода.       — Ага… соски от холода сейчас футболку проткнут. — Опа! И куда это мы смотрим? Оборачиваюсь, замерев во второй раз. Макс стягивает свою кожанку и протягивает мне.       — А сам? — беру её, пальцы замирают на холодной ткани, но с внутренней стороны ощущаю тепло его тела.       — У меня рубашка с длинным рукавом и без дыр. — Справедливо. Куртка садится как влитая, обволакивает, защищая от ветра.       По дороге заскакиваем в магазин: две двухлитровые бутылки дешёвого пива и пачка чипсов. До дома добираемся минут за пять, снег по-прежнему скрипит под ногами, и кажется, что каждый шаг слышен в тишине вечернего двора. В подъезде перепрыгиваю через две ступеньки в надежде согреть ноги, замираю у двери, дожидаясь едва плетущегося Макса. Квартира встречает весёлыми голосами и звуками техно из портативной колонки, подымаю руки с пивом вверх, приветствуя друзей.

Макс

      Плохая идея. Идти с Алексом — крайне плохая идея. Я это знаю так же отчётливо, как чувствую собственный частый, тяжёлый пульс в висках. Но голос разума тает, как иней на коже, стоит только представить, что мы окажемся рядом. Вдвоём. Без лишних глаз. И дело не в том, что он меня привлекает физически. Не он первый, к кому мой взгляд упрямо возвращается, проверяя границы дозволенного. Осознать проблему — уже половина успеха, верно? Я осознал. Я даже научился с этим жить. Справляться с «болезнью», как сказала бы моя мать, — с тем особым выражением лица, от которого внутри всё сжимается в тугой узел, а ощущение собственной ничтожности расползается по телу, как чёрная плесень по отсыревшим стенам.       Я не первый год живу по принципу: понравился кто-то — оттолкни. Обидь так, чтобы он сам отвернулся. Скажи что-нибудь резкое, колкое, мерзкое — чтобы между вами выросла стена. Сделай что-то отвратительное. А потом лежи ночью, уставившись в потолок, наблюдая, как паук в углу плетёт свою паутину, и задыхайся. Стирай из памяти взгляд — тот самый, в котором сначала вспыхнул интерес, а потом погас, оставляя после себя лёд и презрение. Стирай. Не можешь стереть? Тогда прокручивай снова и снова. И чувствуй, как под рёбрами ноет, будто там застрял осколок стекла.       Там, у фонтана, когда я поймал на себе заинтересованный взгляд Алекса, сердце сделало кульбит. И пугающая мысль: «А он симпатичный» — ударила сильнее любого кулака. Воздух стал гуще. Я замер, пойманный за чем-то запретным. И сделал то, что умею лучше всего: дал понять, что я мудак и связываться со мной точно не стоит. Я ударил. И уже рассчитывал больше никогда не ловить его глаза на себе. Но избавиться от него оказалось сложнее, чем выдрать жвачку из волос: чем сильнее тянешь, тем больнее и запутаннее. И оттолкнуть Алекса не получается не потому, что он Аполлон с обложки глянца и я теряюсь перед его красотой. Обычный парень. Привлекательный, да, — но и покрасивее найдутся. Не получается потому, что рядом с ним мне легче дышать. И этого достаточно, чтобы мозг запомнил ощущение лёгкости, как запоминают вкус первого глотка воды после длительной жажды. Раз за разом вынуждая меня искать встречи с ним.       Это как тонуть — чувствовать, как над головой смыкается тяжёлая толща воды, как лёгкие горят, как в ушах звенит, и ты уже знаешь: всё. Конец. И вдруг — чудом вынырнуть. Захлебнуться воздухом. Жадно, до боли, сладко пить его. По-хорошему, стоило бы сдаться. Позволить неизбежному случиться. Перестать сопротивляться, перестать рвать себя изнутри. Но человек до последнего цепляется за жизнь — даже если спасения нет и не будет. Даже если борьба бессмысленна. Вот и я снова и снова тянусь к нему — за этим коротким глотком воздуха. Потому что, когда смотришь на чужое счастье, на умение радоваться тому, чего другие даже не замечают, внутри что-то оттаивает. И в этом — самое страшное. Потому что это рождает надежду.       А надежда делает утопление по-настоящему мучительным.

***

      Квартира у Алекса тесная. Узкий коридор, пахнущий женскими духами. Высоченный потолок, обои местами отходят. У двери валяется разбросанная обувь — кеды, тяжёлые ботинки, чьи-то яркие кроссовки, всё вперемешку. Из кухни доносится гул подвыпивших голосов и хриплая музыка из дешёвой китайской колонки — басы дребезжат, угрожая разорвать пластик. Снимаю ботинки и плетусь за Алексом, ощущая тяжесть каждого шага. Хотелось побыть с ним — только с ним. Мне слишком многое хочется с ним. А не с малознакомыми, шумными людьми.       Киваю, не глядя на мелькающие лица. Кто-то хлопает меня по плечу — машинально отшатываюсь, — кто-то оценивающе скользит взглядом. Дед и Лис стоят у окна, курят что-то, пахнущее точно не табаком. Дым висит сизым облаком под потолком, несмотря на открытое окно. Дед обнимает Лиса сзади, ладонь лежит на его животе, пальцы лениво двигаются вверх-вниз. Лис, смеясь, откидывает голову ему на плечо.       Внутри закипает густая, свинцовая смесь злости и стыда. Губы сами складываются в гримасу отвращения раньше, чем я успеваю остановить реакцию. Дед хмыкает, будто читая мои мысли. И от этого становится ещё хуже. Чувствую, как каждый мускул сжимается, как напряжение давит на грудь, будто её стянули ремнями. Заметив свободную табуретку, усаживаюсь, упираясь ладонями в колени, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Алекс трещит, обнимая всех по очереди, смеётся, сияет, как обычно, — лёгкий и открытый. Я снова смотрю на обнимающихся парней и чувствую, как начинает накрывать. Ненависть к ним смешивается с ненавистью к себе. С гнилой завистью. За то, что они позволяют себе жить так, как хотел бы я.       Ненавижу.       Уроды. Гнилые отбросы. Ублюдки. Такие, как они, как я, и жизни не достойны. Голос матери звучит в голове так отчётливо, словно она стоит за спиной. Зажмуриваю глаза, но он становится только громче.       — Так бесит видеть принятие в других того, что в себе ненавидишь?       Резко открываю глаза. Передо мной Дед. Он придвигает стул и садится напротив, слишком близко, — отклоняюсь назад, желая увеличить дистанцию. В мозгу стучит пугающая мысль: он знает.       — Ты сейчас на что-то намекаешь?! — агрессия вырывается мгновенно, это уже рефлекс. В голове лихорадочно прокручивается сцена в лесу — что мог видеть Лис, что он мог рассказать.       — Почему намекаю? Я прямо говорю. Ты ж за Алексом не просто так с щенячьей верностью таскаешься. — Перед глазами плывёт. Он знает. Знает, какой я.       — Не суди всех по себе, извращенец, — выдавливаю, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       Он раздражает меня одним своим существованием. Своим спокойствием. Принятием. Он ведёт себя так, будто это нормально — любить мужчину. Хотеть мужчину. Будто это не то, что нужно прятать, ненавидеть, зашивать нитками стыда и запирать на три замка. И меня от этого выворачивает.       Потому что я не умею так.       Какого чёрта он не боится? Какого чёрта ему можно, а мне — нельзя?       Ловлю себя на том, что хочу его унизить. Уколоть. Обесценить. Сделать больно — чтобы в его глазах мелькнул знакомый мне стыд. Чтобы он тоже почувствовал эту липкую ненависть к самому себе. Чтобы хоть на секунду стал таким же, как я.       Я ненавижу его — потому что узнаю себя.       Ненавижу — за мысли. За ночи, когда, сжав себя рукой, представляю то, за что днём готов вырывать глотки. За то, что тело не спрашивает разрешения у убеждений. За голод в груди. Я вырос с чёткой схемой: это — правильно, это — грязь. И я слишком хорошо выучил, где моё место.       В грязи.       — Хочешь ударить меня? — его тёмная бровь насмешливо изгибается. — Ну давай. Только ответь: за что? Тебе хочется разрушить это — мою уверенность, моё право быть. Потому что если я имею это право, значит, и ты мог бы. — Я мог бы? Но я не могу! — Проще плеваться ядом. Вешать ярлыки. Делать врагом того, кто просто живёт. Думаешь, если бы не было меня, Лиса, таких, как мы, стало бы легче? Нет. Даже если мы исчезнем, ты всё равно останешься собой. А от себя не отвернёшься.       Я понимаю, что смотрю на него не мигая. Что он читает меня, как открытую книгу. Открываю рот, выплёскивая заученные фразы:       — Это неестественно. Раньше такого не было. Это всё мода. Пропаганда… — И затыкаюсь, когда его тяжёлая ладонь ложится на моё плечо.       — Правильно — повторяй это чаще. Вдруг получится в это поверить. А теперь извини. Меня ждёт мой любимый человек. Человек, обнимая которого я усну сегодня ночью. Пока ты будешь выть в подушку. — Он встаёт, задерживается на секунду. — Кстати, Алекс вышел на балкон. И дверь закрывается и снаружи тоже…