Точка невозврата
7 марта 2026 г., 15:43
Макс
— Привет… — Вот уж от кого, а от тебя я звонка не ожидал. Вспомнил ещё парочку ядовитых определений для меня и Лиса и решил поделиться? — доброжелательный тон Деда слишком тёплый для сказанных слов. Ворчит для вида. Странный он. Слишком… понимающий, открытый. — Мне очень нужно поговорить. — Ну так друзьям своим позвони, — негромкий, ленивый смешок. — Ах да, прости, запамятовал. Ты же своим фирменным поведением «я кусок дерьма в упаковке имбирного пряника» отбил желание с тобой общаться у всех, кроме слишком добродушного Алекса. А ему ты позвонить не можешь, потому что?.. — Сглатываю. Горло сухое, першит. — Потому что я свалил с его квартиры, не попрощавшись. И морожусь от него. А на телефоне уже тридцать четыре пропущенных. Слушай, если ты не хочешь со мной говорить — это понятно… — Выкладывай уже, убогий. — Машинально отстраняю телефон от уха и смотрю на экран. Убогий? Это же про Алекса. Или нет?.. Чёрт. — Я в жопе. — С чем тебя и поздравляю. Не забывай про смазку и презервативы. — Шумно выдыхаю. — Я не могу завтра проснуться дома. — Пауза неприятно затягивается. — Почему? — Двадцать третье марта. — Макс, ёб твою мать. Ты либо сходи на хуй и не трать моё время, либо начни нормально изъясняться. — Я пытаюсь! — Пытайся лучше. Представь ситуацию, от которой у тебя дымится жопа и ты звонишь мне — человеку, которого при каждой встрече пытался оскорбить. А потом просто начни называть картинки словами. Слова сложатся в предложения. И я пойму, в чём дело. — Закрываю глаза. Сердце бьётся с такой силой, точно надеется проломить мне рёбра. — Завтра приезжает человек, с которым я не могу… просто не могу встретиться снова. Но он родственник. И я не могу сказать родителям. И мне некуда идти. И… — Тишина, в которой я слышу собственный пульс. — Тебе скинуть адрес отеля? Я тихо вздыхаю и опускаю телефон. Экран холодит ладонь. А на что я вообще рассчитывал? Что кто-то, в чей адрес я месяцами выплёвывал яд, внезапно захочет мне помочь? Что он что — предложит пожить у него? Обнимет? Скажет: «Всё нормально, Макс, я тебя прикрою»? Почему я вообще решил звонить именно ему? Почему я решил, что для меня вообще есть шанс?.. Телефон снова оживает — короткая вибрация бьёт по нервам. Решив наконец-то ответить Алексу, я поднимаю трубку, не глядя на экран. — Насколько всё хреново по шкале от одного до десяти? — голос Деда. Резко вскидываю брови.***
Просто. Открыть. Дверь. Просто. Сказать, что ухожу. Просто… Ладони мокрые, будто я не в коридоре родительского дома стою, а под ливнем в грозовую ночь. Пальцы скользят по холодной ручке. Я раз за разом прокручиваю в голове план, придуманный Дедом совместно с Лисом и Алексом. Глупо было надеяться, что Дед не посвятит Дебилуш… Алекса в мои проблемы. И желая «как лучше», выставит меня совсем беспомощным и убогим, приукрасив ситуацию самыми яркими подробностями. Или он не приукрашивал?.. Может, всё действительно обстоит именно так. Просто. Открой. Дверь. — Максим?.. — голос матери заставляет голову неприятно закружиться, а кончики пальцев занеметь, словно меня прошило током. Шумно выдохнув, толкаю проклятую дверь. В комнате пахнет её духами и мокрой псиной. Сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в кожу. Я не взял с собой ничего. Ни рюкзака, ни сменной одежды. Знаю: ничто из «моих» вещей мне не принадлежит. Всё выдано в долг. И этот долг выплатить мне пока нечем. Единственная ценность болтается на шее, прохладной тяжестью удерживая меня в реальности. Я машинально касаюсь её пальцами — проверяю, на месте ли. — Дмитрия завтра встреть в этом. — Мама даже не смотрит на меня — бросает костюм на кремовое кресло, на котором уже умостилась чихуахуа. Собака вздрагивает, издаёт тонкий писк. — Мамочка не хотела тебя испугать, сладкая! — она тут же подхватывает её на руки и принимается целовать в розовый влажный язык, которым та в ответ вылизывает ей губы. — Мам… — И будь так добр, — она поднимает на меня глаза лишь на секунду, продолжая сюсюкать с собакой. — При Дмитрии не сиди словно язык проглотил. Мы с отцом столько денег в тебя вложили, покажи, что в твоей голове не пусто. Деньги. Всегда деньги. — Или хотя бы сделай вид… — отец отрывается от планшета, в котором, как обычно, читает новости. Он часто обсуждает их с самим собой — громко, раздражённо, будто его кто-то слушает. Он всегда знает лучше всех политиков мира, как решить глобальные проблемы человечества: победить коррупцию, бедность, войны. И так же твёрдо знает, кто во всём виноват. Геи и Запад. Одни — «не люди вовсе», другие — заговор. Первые — просто нежелание современных мужчин быть «мужиками». Предпочитающих, по его выражению, «выглядеть как баба, чтобы не работать». Кого именно он называет «Западом», я до конца не понимаю. Кажется, это каждая страна за пределами нашей — независимо от уровня развития и части света. Страна бедная? Хотят наших денег. Чёртовы иммигранты. Черножопые, узкоглазые, пастухи — десяток оскорбительных слов сыплется легко, как крошки со стола. Страна самодостаточная? Хотят у нас всё отнять, захватить, им нужны наши ресурсы, умы… — Или даже это для тебя сложно? — он смотрит поверх планшета, и в его взгляде насмешка. Вдох. Выдох. Грудная клетка поднимается с трудом, воздуха не хватает. Просто скажи это. — Мам, пап, я съезжаю. — Воздух сгустился. Сердце пропустило удар. Что я делаю? Шум в ушах. А если план Алекса не выгорит? А если ничего не получится? Я останусь на улице — без денег, без ноутбука, необходимого для учёбы, без элементарных вещей. Без зубной щётки. Без сменных носков. Без права вернуться домой. Что, если?.. Мысли скачут, как крысы в клетке. — Ты что-то сказал?.. — Он точно услышал. Лениво откладывает планшет, но в его голосе звенит раздражение. — Сын, твои шутки глупые… — мама прижимает чихуахуа ближе и бросает взгляд на свой новый маникюр. Ощущаю, как пересыхает во рту. — Но я хотел попросить взять ноутбук и телефон… В долг. Я верну. — Голос звучит чужим. — Твой долг перед нами куда больше, чем два гаджета. — Отец встаёт. Я машинально делаю шаг назад. Пятка цепляется за ковёр. Чуть не падаю, неуклюже взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие. — Куда ты собрался? — Мать делает шаг ближе, и в комнате вдруг становится тесно. Очень тесно. Мне кажется, что я зверёк, которого загоняют к стене. — На первое время к… другу. Найду работу и перееду в студенческое общежитие. Слова рассыпаются. Я их почти не контролирую. Я сам рассыпаюсь на сотни осколков, словно разбитое зеркало. Я жду скандала. Жду, что мои слова не воспримут всерьёз. Жду удара. Жду крика. Секунды растягиваются, превращаясь в смрадную болотную жижу. Псина скулит, умостившись сверху на чёрный костюм, оставляя на нём шерсть и липкие следы слюны. Отец смотрит на меня не мигая. Мне же всё труднее удерживать с ним зрительный контакт — глаза щиплет, будто я смотрю на солнце. Где-то глубоко внутри скребётся червь сомнения. Шепчет: ты неблагодарный. Шепчет: они же родители. Мама и папа. Родная кровь. Может, стоит заткнуться. Может, вернуться в комнату. Извиниться. Сделать вид, что ничего не было. Отец вытягивает руку. Тишина становится живой, вязкой, пульсирующей. Сглатываю и, не дожидаясь слов, кладу телефон на журнальный столик. Пальцы дрожат. Экран, на мгновение вспыхнув, гаснет. — Ноутбук в моей… в комнате. Рука отца не опускается. Сердце начинает биться где-то в горле. Он не может… Он же не… Стягиваю футболку. Несколько секунд мну согретую моим телом ткань в руках. Бросаю её вслед за телефоном. Холодно. Кожа покрывается мурашками. Хочется прикрыться. Наконец встречаюсь с ним взглядом. Внутри пусто. Ощущаю себя уже совсем обнажённым. — Я… я не могу выйти без одежды, — произношу очевидное, голос срывается, предательски демонстрируя бурю в моей голове. — Ну так ты же самостоятельный. — Насмешка в глазах, губы подрагивают от гнева. — Самостоятельные люди сами обеспечивают себя тряпками. Ну или у друга трусы попроси. Что-то внутри меня с треском ломается. Голос совести захлёбывается под волной обиды и злости. Я вскидываю голову. Не от смелости. Нет. От отчаяния. — Вообще-то у парня. Я попрошу тряпки у своего парня. Думаю, у нас один размер… — ставлю жирную точку невозврата. Журнальный столик с грохотом летит в стену. Дерево трещит, стеклянная ваза разлетается дождём осколков. Чихуахуа с визгом бросается к нам, захлёбываясь лаем. Не успеваю ни испугаться, ни выставить руки в защитном жесте, когда кулак отца врезается мне в лицо. Хруст — на самом деле или лишь у меня в голове. Лицо дёргается в сторону. Во рту мгновенно появляется металлический привкус. Падаю, спотыкаясь о клятого пса, коленом больно приложившись о пол. Воздух выбивает из лёгких. Мать что-то кричит, пытаясь встать между нами. Вижу, как её губы двигаются, как размазалась тушь под глазами, но слов не различаю. Всё, что отец выплёвывает в мой адрес, всё, что она кричит, и надрывный скулёж собаки — сливается в один сплошной гул. Белый шум. Как будто мне на голову натянули плотный ватный мешок. Моргаю. Сплёвываю кровь и слюну прямо на любимый ковёр матери. Поднимаюсь на ставшие ватными ноги. Мир качается. Комната плывёт, стены будто дышат, пульсируют. Опираюсь на всё, что попадается под руки. Никто не пытается меня остановить. Выхожу. Из комнаты. В которую всегда боялся войти. Из квартиры. Ставшей клеткой. Из дома. Чужого — не моего. Подъезд привычно пахнет моющими средствами. Ступеньки холодят босые ноги. Дверь захлопывается за спиной. У подъезда Алекс, убивая белые кеды, вытаптывает в грязи ещё голой клумбы улыбающийся смайлик. Глина чавкает под его подошвами. Он сосредоточенно выводит кривую дугу, не сразу замечая меня. Встречаюсь с ним взглядом. Через плечо невольно бросаю взгляд на окна. Шторы шевелятся? Кто-то резко отошёл от окна? Или мне кажется? Алекс присвистывает и вопросительно вскидывает бровь. — Я ж говорил… — с трудом выталкиваю слова из пересохшей глотки. Губа пульсирует. Обхватываю себя руками — не столько от холода, сколько от ощущения беззащитности. Алекс смотрит на меня в упор, раскачиваясь вперёд-назад, перекатываясь с пятки на носок. Его взгляд быстро скользит по моему лицу, по синяку, который, наверное, уже наливается лиловым. Хмыкает. И стягивает свою футболку с принтом бобра и надписью Kurwa bóbr. Ткань легко скользит по его телу, на секунду заставляя меня вдохнуть глубже. — Зачем?.. — выдыхаю, наблюдая, как он запихивает её за пояс джинсов. — Составляю тебе компанию. Смешок и улюлюканье заставляют меня поднять взгляд на припаркованный рядом Nissan Micra. Маленький, словно игрушечный. Дверца распахивается, из машины с трудом вылезают двухметровые в плечах Дед и Лис. Сгибаются, матерятся, распрямляются, машина угрожающе покачивается. Картинка настолько абсурдна, что из меня вырывается хриплый смешок. Стараясь не реагировать на подколы по поводу моего внешнего вида, с трудом протискиваюсь в салон. Колени упираются в переднее сиденье, нос щекочет запах бензина и освежителя воздуха «ёлочка». Алекс, обнажённый по пояс, оказывается рядом. Его плечо касается моего. Пульс внезапно учащается, утыкаюсь взглядом в окно. Снаружи серое небо, лужи, голые деревья и кусты, в стекле отражается моё бледное, с расплывающимся пятном на скуле лицо. В груди всё смешалось в один ноющий комок: боль от отцовского удара, страх перед завтрашним днём, ощущение полной беспомощности и эта неуместная, живая близость Алекса. Слишком много всего и сразу. Меня будто выдёргивают из собственного тела. Звуки глохнут, движения становятся вялыми. Не со мной. Это происходит не со мной. Не на самом деле.
