Все мои я

Алекс

      — Да входи же! — подталкиваю Макса в спину, но тут же отдёргиваю руку, почувствовав, как он напрягся. Жест, впрочем, срабатывает: Макс всё-таки делает шаг к двери.       — Ты уверен, что твоя мама всё правильно поняла и проблем не будет? — шепчет он, украдкой оглядываясь, будто мы не в дом заходим, а на допрос.       — И чего вы в дверях застыли? Проходите, мальчики. — Голос бабушки заставляет меня улыбнуться, а Макса — дёрнуться. Он отшатывается назад, врезается в меня плечом и едва не роняет нас обоих на порог. — Привет, ребята.       Бабуля, как всегда, безупречна: изумрудный брючный костюм, аккуратный макияж, идеально уложенные волосы. Честно говоря, я вообще не помню, чтобы видел её ненакрашенной. Иногда мне кажется, что она и спит с идеальными стрелками и помадой. Она протягивает Максу тонкую ухоженную руку с аккуратным маникюром.       — Барбара. А вы, полагаю, Максим?       Макс кивает и осторожно пожимает её руку, боится случайно сделать что-нибудь не так. Потом снова косится на меня. Шок в его глазах вполне объясним. Назвать мою бабушку бабушкой в привычном смысле слова довольно трудно. Мама родила меня в шестнадцать, а бабушка её — в девятнадцать. В итоге сейчас ей всего пятьдесят шесть. Женщина в расцвете лет — красивая, ухоженная, с той самой уверенной элегантностью, которая появляется только с возрастом.       — Бабуль, а мамку мою ты когда-нибудь домой вернёшь? — невинно интересуюсь я, проходя в квартиру. — Ты если вдруг не знала, крепостное право давно отменили. А ты её уже неделю держишь в цветочно-огуречном рабстве.       — Ишь ты, какой дерзкий! — фыркает бабуля. — А как зимой корнишончики есть — так ты первый в очереди.       Она говорит это вроде бы с упрёком, но глаза у неё смеются. Бабуля вообще женщина яркая. И голос у неё соответствующий — мощный, выразительный. Когда она звала меня в детстве домой с улицы, все Александры в радиусе нескольких километров вздрагивали и автоматически проверяли, не их ли это зовут. Она всегда говорит громко и эмоционально, поэтому люди, которые её не знают, иногда думают, что она злится. На самом деле она просто так разговаривает.       — Суп на столе, маман твою за денёчка два верну, только рассаду высадит, так и вернётся. Мне к парикмахеру пора. Развлекайтесь, мальчики.

Макс

      — Развлекайтесь, мальчики…       Серьёзно?.. Господи, как же двусмысленно это прозвучало. Хочется спать. Голова ноет, тупо отдаёт в висках, будто внутри неё кто-то размеренно бьёт по наковальне. И Алекс — рядом. Слишком близко.       — Всё, я его засунул!       — Что?..       — Чемодан с хламом. На верхнюю полку. Нижняя твоя.       — Мне как бы… нечего туда класть.       — Это пока. Какую футболку хочешь? С белкой из «Ледникового периода» или с трахающимися Дином и Кастиэлем из «Сверхъестественного»?       — Что?..       — Значит, белку. Ты суп бабули будешь? Она хорошо готовит. Иногда.       — Если честно… я спать хочу. И ещё — я хочу, чтобы ты сейчас, глядя мне в глаза, сказал, что твоя мать в курсе моего… временного положения. И моего присутствия здесь.

***

      Лежать в кровати Алекса — странно. Подушка пахнет им. Не просто духами — им. Кровать тесновата. Шторы не до конца закрыты, и в комнату просачивается бледный, холодный, режущий пространство на куски свет фонаря. В этом свете бардак в его комнате действительно выглядит лёгким. Пахнет до странного хорошо. Дешёвые, но приятные духи. Гренки, которые мы ели прямо на кровати.       Крошки впиваются в бок. И ещё пахнет домом. Не моим и поэтому — уютным.       Моя комната никогда так не пахла.       Мысли роятся потревоженным роем диких пчёл. О дне. О завтрашнем приезде Дмитрия. О том, поселят ли его в «моей» комнате. О будущем, которое размывается, стоит только попытаться его представить. Но сильнее всего — Алекс. Ночь делает мысли смелее. Темнота как будто разрешает думать о том, что днём приходится душить. Поцелуй в лесу. И не только поцелуй в тесной кабинке студенческого туалета. И мечты о том, что могло бы быть потом.       Слышу, как он ворочается в гостиной.       От этого только хуже. Потому что он не так далеко, как должен быть. Интересно, так у всех людей? Что ночью они становятся смелее? И всегда ли, оборвав все связи с прошлым и оказавшись в подвешенном состоянии, не понимая, будет ли завтра возможность элементарно спать в кровати, так безрассудно тянутся к тому, кто неожиданно стал единственной константой? Интересно… или это просто ночь так давит. Тишина внезапно становится слишком громкой, а мысли — слишком честными. Когда не за что держаться, кроме чужого присутствия за стеной. Кроме дыхания, которое ты не слышишь, но почему-то чувствуешь. И, может быть, дело не в смелости. Может быть, ночью просто сложнее врать себе.

Алекс

      В гостиной на диване неудобно. Совсем. Пружина вылезла и давит в бок. Подушка не моя, и к ней я не привык, неудобно. Фонарь фигачит прям в окно, а штор в этой комнате нет. Спать не хочется. Вообще. А чего хочется — это уже посложнее. Для начала — борща. Супы не моё, а вот борщ — святое. А ещё, конечно, хочется повторить то, что было несколько дней назад в кабинке туалета. Закрываю глаза и вижу Макса: жадные губы, горячее дыхание, руки, что ласкают меня так, что сердце почти выскакивает. И подло фантазирую, как он опускается ниже. Рука сама тянется в трусы, пальцы сжимают мошонку — и с губ срывается стон. Слишком шумно. Макс в соседней комнате, и, в отличие от меня, он не глухой.       Внезапный удар подушкой по лицу заставляет меня вскочить на кровати, рука выскальзывает из трусов. Я хлопаю глазами и таращусь на Макса. Его губы смеются. Тянусь к импланту, впуская звук в свою жизнь.       — …дрочить, когда не один, — доходит обрывок обвинительного предложения.       — Стучать потому что надо, — парирую, метнув подушку себе на бёдра. Член бодро и упрямо стоит и, естественно, при виде Макса даже не думает падать. Мудила стоит передо мной в моих пижамных штанах, руки скрещены на груди. Резинка штанов проходит низко, и взгляд невольно цепляется за оттопыренную ткань. На меня встал? Снова скольжу глазами по подтянутой фигуре, свет фонаря играет на красивых мышцах, бросает манящие тени.       — Качаешься?       — С одиннадцати лет. А ты?       — Не-а.       — Пиздишь! Откуда прессак?!       — Я с детства у бабули на даче — все каникулы, иногда и выходные. А на даче знаешь как вкалывать надо! У меня и ноги подкачанные… — зачем-то информирую.       — И жопа? — Макс приподнимает бровь.       — Шо?       — Не шокай! — плюхается рядом на кровать, и мой член, заскучавший от разговоров о даче, снова встаёт, радуясь его близости. Пытаюсь сообразить, как действовать дальше, но он уже всё решил. — Тебе помочь? — Макс невинно улыбается, убирая подушку с моих бёдер. Закусывает нижнюю губу, а я вспоминаю каждый наш тесный контакт: лес, где нас подловил Лис; туалет, где спугнул студент, жаждущий никотина. Если сейчас кто-то ввалится в дверь — поверю, что это просто не судьба.       — Ты, блять, ещё и немой, что ли?! Скажи что-то своим стрёмным голосом!       — Нет.       — Что нет?       — Не немой!       — Дебилушка, блять!       Я уже собираюсь возмутиться, но Макс резко подаётся вперёд — и мои слова тонут у него на губах. Он целует жадно. Жёстко. Глубоко. С напором, от которого я теряюсь. Я раньше слышал фразу — «трахает языком». ТОЛЬКО СЛЫШАЛ! Теперь ощущаю на себе. Теряюсь. В следующий момент — толчок в грудь, падаю на кровать, воздух выбивает из лёгких, а Макс нависает сверху. Резко втягиваю воздух, пальцы сами ложатся ему на бёдра — твёрдые мышцы под тканью напрягаются.       — Убрал, — шипит прямо в губы, нависая так близко, что я чувствую его дыхание.       — Ты серьёзно?..       — Абсолютно.       Секундная заминка, и я всё же отдёргиваю руки. Лежу под ним, тяжело дыша, смотрю в его глаза. В полумраке они почти чёрные, бездонные. Он снова целует. На этот раз медленнее, точно смакуя, — но не мягче. Язык скользит по губам, обводит контур, собирая дыхание, как будто пробует меня на вкус. По позвоночнику прокатывается дрожь, поднимается к затылку, рассыпаясь мурашками. Внизу живота тянет, тяжелеет. Я уже не думаю — только чувствую.       — Хочешь?.. — тихо, насмешливо, в самые губы.       — Да… — голос хрипит. — Но… позиция снизу как-то… мне не очень.       — А мне и не надо, чтобы ты был снизу. — Лениво усмехается.       Вот это поворот! Охренеть не встать!       И снова поцелуй — резкий, жалящий, от которого перед глазами вспыхивает белым. Я пытаюсь поймать ритм, ответить, но он ведёт, давит, не оставляя пространства для сомнений. Становится жарко. Воздуха не хватает. Я отрываюсь на вдох и, воспользовавшись моментом, толкаю его. Переворачиваю. Теперь он на спине. А я — сверху. На секунду замираю, глядя на него.       — Если я буду говорить, где именно хочу прикоснуться… так нормально?       — Наверное… — щурится, прислушиваясь.       — Шея…       Наклоняюсь. Касаюсь языком тёплой, чуть солоноватой кожи. Чувствую под губами быстрый, сбивчивый пульс. Он отклоняет голову, открывая доступ, — и это приглашение. Провожу ниже. Медленно. Намеренно дразня. Его дыхание сбивается. Я это слышу. Чувствую.       — Ниже… — Голос сел, стал глухим.       Скольжу дальше, оставляя за собой влажную дорожку, ощущая, как под кожей напрягаются мышцы, как тело отзывается на каждое прикосновение. Рука ложится мне на затылок. На секунду замираю — но он не останавливает, скорее поощряет. Запах его кожи бьёт в голову сильнее любого алкоголя. Провожу губами, чуть прикусываю — осторожно, проверяя границы, — и чувствую, как он вздрагивает. Отзывается. И это… сносит крышу. Губы натыкаются на кулон. Я морщусь.       — Что это?.. — Быстро его снимает и прячет под подушку.       — Продолжай.

Макс

       Пижамные штаны с тихим шорохом улетают в угол комнаты — ткань цепляется за край тумбочки и падает комком. Кожа на бёдрах мгновенно покрывается мурашками от прохлады, соски твердеют до болезненной чувствительности, низ живота сводит резкой, тянущей судорогой. Я вздрагиваю всем телом — мышцы пресса сокращаются, член дёргается вверх, ударяется о живот с влажным шлепком, оставляя липкую нить предэякулята. И тут же сам прижимаюсь к нему — живот к животу, пах к паху. Его твёрдый пульсирующий член ложится вдоль моего, прижимается плотно, скользит по мокрой от пота и смазки коже. Запах — густой, мускусный, смешанный с моим потом и его возбуждением — заполняет ноздри, от него кружится голова. Эмоции бьют по нервам почти физической болью: сердце колотится в горле так сильно, что кажется, оно сейчас вырвется, кровь шумит в ушах.       — Член… — хрипит прямо на ухо, голос дрожит, срывается на вдохе.       Пальцы обхватывают его у основания, слишком крепко, почти до боли. Я шиплю сквозь зубы, подаюсь бёдрами вперёд — головка скользит в ладони. Желание давно сожрало страх: возбуждение густое, липкое, разливается по венам горячей волной, заставляет мышцы бёдер дрожать, яйца поджиматься.       — Ещё… касайся меня!       Его ладонь медленно скользит вверх по моему стволу — пальцы сжимают сильнее, чем нужно, кожа сдвигается, головка набухает ещё больше, становится багровой, уздечка натягивается до тонкой, болезненной струны. Лёгкая, острая боль только подталкивает ближе к краю, член дёргается в его кулаке. Его губы, чуть асимметричные, влажные — кривятся в полуулыбке.       — Хочу тебя в свой рот… — Его низкий, механический голос пробирает до дрожи в коленях, по позвоночнику бегут мурашки, соски снова твердеют. А я и не знал, что он умеет быть таким пошлым!       Выгибаюсь, почти теряя равновесие, толкаюсь в его кулак сильнее. Он сжимает у основания ещё крепче, ведёт ладонью вверх медленно, тягуче, а потом вниз, крайняя плоть сдвигается, обнажая головку полностью. Под кожей будто проходит электрический разряд, ноги подкашиваются, мышцы живота сокращаются волной, дыхание сбивается на короткие, рваные вдохи — грудь ходит ходуном, лёгкие горят. Я раскрываю рот, жадно хватаю воздух — его не хватает. Горячий язык обводит мою головку, дразнит уздечку — там всё сверхчувствительное, каждое касание как искра. Влажные, горячие губы накрывают член плотно, язык прижимается к нижней стороне, скользит по венам. Вздрагиваю всем телом — спина выгибается, лопатки отрываются от дивана. Закусываю свою губу до крови, борюсь с желанием захныкать — слишком много, слишком горячо, слишком влажно. Пальцы впиваются в простыню, костяшки белеют, предплечья напряжены до дрожи, мышцы сводит.       — Я. Сейчас. Кончу… — выталкиваю сквозь стиснутые зубы, голос надломленный, горло сжимается.       Он резко отстраняется — рот покидает меня с влажным, пошлым звуком, оставляя член мокрым, блестящим, пульсирующим на холодном воздухе, головка багровая, блестящая от слюны. Подталкивает меня в плечо, требуя перевернуться. Я послушно перекатываюсь на живот, сам не замечая, как легко отдаю контроль. Приподнимаю бёдра — он подсовывает подушку, грубая ткань раздражает кожу живота, прижимает член вниз, заставляя его болезненно тереться о материю при каждом движении. Лёгкий укол стыда вспыхивает в груди — и тут же тонет в жаре. Резкая вспышка боли — Алекс прикусывает кожу на спине, чуть ниже лопатки, зубы впиваются глубоко, оставляя горящий след. Дёргаюсь, шиплю что-то бессвязное — но слова обрываются, потому что его ладони ложатся на ягодицы, сжимают сильно, ногти впиваются в кожу, бесстыже разводят в стороны. По позвоночнику пробегает волна — от копчика вверх, до затылка, мурашки бегут табуном, волоски на затылке встают дыбом. Я замираю на секунду, а потом невольно подаюсь назад, яйца поджаты, член трётся о подушку, оставляя мокрые пятна. Палец скользит между ягодиц, надавливает на кольцо, едва-едва проникает. Мышцы инстинктивно сжимаются, пытаются вытолкнуть.       — Алекс! Ну не насухую же… — голос срывается, хрипит от напряжения, горло пересохло. — Ты ж меня порвёшь!       — Да, конечно… Извини, забылся. У тебя есть лубрик?       — Ты серьёзно? Я в одних штанах из дома выскочил!       Ощущение надвигающегося облома обжигает под рёбрами. Алекс вскакивает, чертыхаясь, уходит в ванную. Слышу, как он там роется — шкафчики хлопают, что-то падает на пол. Долгие минуты тянутся вечностью, член пульсирует, тело дрожит от неудовлетворённого напряжения. Наконец возвращается — с маленькой баночкой в руке, торжествующая ухмылка на лице, пот блестит на висках, а член продолжает стоять колом.       — Вазелин косметический… — читаю вслух с этикетки, выгибаю бровь, голос дрожит.       — Для губ, лица и тела. Для тела, понимаешь? — Он откручивает крышку, зачерпывает двумя пальцами густую, прозрачную массу, растирает между пальцами, она блестит, тянется длинными нитями, слабо пахнет ромашкой. — Скользкий, как надо. Придётся мамке новый купить… Вот только… презиков у меня нет.       Роняю лицо в ладони, шумно выдыхаю.       — Можем не продолжать…       — Нет уж, — голос у меня внезапно твёрдый, несмотря на дрожь. — Давай продолжим.       Горячее дыхание снова касается шеи, и внутри всё моментально заливает тёплой, липкой волной. Ладони скользят от лопаток вниз, по мокрой от пота спине, к ягодицам — пальцы оставляют горящие следы, заставляют выгнуться навстречу, оттопырить задницу. Туман из жара, стыда и древнего животного желания обволакивает плотнее. Дёргаюсь, когда палец — теперь скользкий, прохладный — медленно, но уверенно проникает внутрь.       Сначала просто странно: давление, непривычное растяжение, лёгкое жжение по краю, мышцы сокращаются, пытаются вытолкнуть. Он замирает, даёт привыкнуть — дыхание горячее на моей спине. Потом палец чуть сгибается — нащупывает простату. Мягко массирует. Волна — тёплая, пока ещё слабая — прокатывается от той точки по низу живота, заставляя кожу покрыться мурашками.       — Приятно?..       — Себе засунь и узнаешь, — огрызаюсь, но тут же прикусываю губу — удовольствие нарастает, становится острее, отзывается резкими вспышками при каждом нажатии.       Он надавливает сильнее — тело мелко дрожит, ноги поджимаются, пальцы сводит. Утыкаюсь носом в подушку, заглушая тяжёлое, прерывистое дыхание — ноздри заполнены запахом собственного пота и вазелина. Зубы сжимаются, когда второй палец присоединяется — медленно раздвигает, растягивает. Жжение по краю усиливается, становится острее, смешивается с нарастающим давлением внутри, заставляет бёдра дрожать. Его вторая ладонь неспешно поднимается по спине — пальцы проводят по каждому позвонку, оставляя холодок вперемешку с жаром, мурашки бегут волнами до затылка.       — М-м… — выдыхаю я, когда пальцы вдруг исчезают — и тут же возвращаются глубже, быстрее, с влажным хлюпающим звуком. — Хватит… дразнить, блять…       Ответом — головка упирается между ягодиц, скользит, трётся о кольцо, соскальзывает ниже, снова возвращается. Ладони снова разводят меня шире — мышцы горят от растяжения. Следует медленное, неотвратимое давление. Кольцо сопротивляется секунду — острое жжение, рефлекторное сжатие. Один длинный, уверенный толчок — и из горла вырывается сдавленный всхлип. Внутри всё раздвигается, заполняется жаром. Хрипло всхлипываю. Звук отскакивает от голых стен и возвращается ко мне низким эхом, от которого мурашки бегут по мокрой спине. Мышцы медленно, но неумолимо раздвигаются, пытаются сопротивляться, но поддаются — и это ощущение растяжения отдаётся тупой сладкой тяжестью где-то под пупком. Хочется одновременно сжаться и раскрыться ещё шире. Зубы стиснуты так сильно, что челюсть ноет. Я чувствую всё: набухшие вены, пульсирующий жар, чёртов пирсинг. Мои собственные внутренние стенки судорожно сжимаются при каждом его движении.       — Больно? — его губы почти касаются мочки уха, горячее дыхание пахнет зубной пастой.       — М-м… нет… — голос дрожит, срывается на хрип.       Он медленно выходит, оставляя ощущение, будто меня выворачивают наизнанку. А потом резко, одним уверенным движением вгоняет обратно до самого основания. Яйца шлёпаются о мою кожу — влажный, звонкий звук. Из меня вырывается рваное:       — Блять!       Толчок.       Мышцы живота сокращаются сами собой, простата отзывается резкой вспышкой удовольствия. Ноги сами раздвигаются, пальцы сводит судорогой.       Он выходит полностью — и я чувствую, как раскрытое кольцо ануса пульсирует, пытается закрыться, но не успевает: он снова входит, теперь быстрее. Смазка хлюпает громко, неприлично. Запах — смесь ромашкового вазелина, пота, моей собственной кожи и его запах возбуждения — становится густым, обволакивающим.       — Перевернись.       Он выходит — и пустота внутри почти болезненная: мышцы сокращаются. Я перекатываюсь на спину, ноги разъезжаются широко, колени дрожат. Кожа на внутренней стороне бёдер уже липкая от пота и вазелина. Он устраивается между ними — его бёдра сильные, горячие. Мой собственный член пульсирует, оставляя влажную дорожку предэякулята. Поцелуй — солёный от пота, жадный, языки скользят, зубы чуть цепляют губы. Я вцепляюсь в его мышцы — ногти оставляют белые полосы, которые тут же краснеют. Он снова входит — медленно, давая почувствовать каждый сантиметр: как головка раздвигает анус, растягивает стенки, как пирсинг скользит по простате, заставляя пульсировать. Толчок — и я выгибаюсь, спина отрывается от простыни. Испарина стекает по вискам, по шее, собирается в ложбинке между ключицами. Волосы на затылке полностью мокрые, липнут к подушке, к шее. Горло пересохло, язык прилипает к нёбу.       Темп ускоряется, громкие, ритмичные, мокрые шлепки тел. Его яйца бьются о мою промежность при каждом глубоком толчке. Хлюпанье внутри становится неприличным, почти непрерывным. Каждый удар по простате — как взрыв: мышцы живота сокращаются, член дёргается, выдавая новую каплю прозрачной смазки, которая стекает по стволу и смешивается с потом на моём животе. Его ладони впиваются в мои бёдра — пальцы оставляют глубокие белые следы, которые медленно наливаются кровью. Кожа горит. Сердце колотится так сильно, что кажется, оно сейчас вырвется, проломит рёбра. Дышать можно только короткими, рваными глотка́ми — стоит вдохнуть глубже, и всё внутри сжимается, простата отзывается такой вспышкой, что глаза закатываются.       — А-але-е-екс… — голос срывается на жалобный тон.       Он поднимает голову — лоб блестит, пот стекает по виску, нижняя губа прикушена до белого пятна, зрачки огромные, чёрные. Волосы слиплись тёмными прядями. Красивый до неприличия. Вцепляюсь в его плечи обеими руками, ногти впиваются в кожу. Низ живота сводит долгой, сладко-болезненной судорогой. Каждое его движение внутри кажется касанием по оголённому нерву. Его горячий, твёрдый, пульсирующий член внутри — растягивающий меня до предела. Я сам толкаюсь навстречу — мышцы бёдер дрожат от напряжения, копчик приподнимается, пытаюсь насадиться ещё глубже. Лижу его шею — солёную, горячую, — чувствую, как под языком бьётся жилка. Постанываю прямо в кожу, почти рычу. Пальцы зарываются в его волосы — мокрые, густые, — сжимаю, оттягиваю голову назад. Кусаю подбородок, не сильно, но достаточно, чтобы он тихо зашипел. Дёргаю за волосы и ловлю его рот, языки сплетаются, слюна тонкой нитью стекает по подбородку, мы оба задыхаемся.       Движения становятся резкими, рваными. Он вжимается до упора. Чувствую, как он начинает пульсировать внутри, горячая струя бьёт глубоко, заполняет меня. Поясницу сводит. Узел в паху затягивается до боли — и лопается. Оргазм приходит как удар током: мышцы сокращаются волнами, сперма бьёт толчками по животу, стекает горячими дорожками по бокам. Его член всё ещё дёргается внутри — каждая пульсация отдаётся во мне новым эхом, заставляя внутренние стенки сжиматься вокруг него снова и снова. Пальцы ног судорожно поджаты, икры каменеют. Шея запрокинута, горло открыто, из него вырывается долгий, надрывный стон-всхлип. Тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Он плавно выходит, и его сперма медленно вытекает из меня, смешиваясь со смазкой.       — Это… даже лучше, чем я представлял, — хрипит он, голос надломленный.       — Ага… — только и могу выдавить я, пока мышцы всё ещё подрагивают, а внутри всё пульсирует в такт сердцебиению.