Аромат сирени
3 апреля 2026 г., 21:40
Алекс
У меня во рту был член. ЧЛЕН! Ч.Л.Е.Н! А мой собственный член был глубоко в заднице Макса. В его горячей, тесной заднице. Было приятно? Да. Да какое «приятно» — было пиздато. Хотя данное сквернословие к вышеописанной ситуации мало применимо. Всё произошло так внезапно, что голова просто выключилась. Верхняя часть, по крайней мере. Нижняя работала за двоих. Сейчас, когда кровь наконец отлила от члена (слишком много членов на один абзац, но что поделать — не мы такие, жизнь такая) и прилила обратно к извилинам, всё случившееся кажется дико поспешным и совершенно неуместным. Ну посудите сами. У Макса проблем по горло. Я вызвался ему помочь. И что я делаю? Сажусь рядом, обнимаю за плечи и даю выговориться? Не-е-ет… Я сую в него свой член. (Да сколько ж можно членов?! Всё, до конца главы вводится временный запрет на слово «член»!) Неудобно? Слов нет. (Ага, а чле… мужской детородный орган, в простонародье — хуй в него тыкать, оказывается, было очень даже удобно.) Презики? Не, не слышал. Смазка? Вазелин — и вперёд, как в старые добрые. Вытираю запотевшее зеркало в ванной, приглаживаю мокрые волосы и привычным движением возвращаю на место имплант. Поговорить. Нам точно нужно поговорить.Макс
А-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а-а! Провалиться мне сквозь землю прямо сейчас! Так… я сплю. Я сплю! Надо просто притвориться, что я крепко сплю, а потом тихонько свалить. В окно. В другой город. В другую страну. На Марс. Где ты, когда так нужен, Илон Маск? Мне срочно нужен билет в одну сторону! Я приоткрываю один глаз и сразу натыкаюсь взглядом на баночку «Для губ, лица и тела». И, возможно, проктолог — чтобы проверить, способна ли моя жопа ещё когда-нибудь функционировать нормально. Жжётся… Расплата за то, что я внаглую воспользовался Алексом и трахнул его… ну, технически он меня трахнул. Но по факту… Стояк, лежать! Мы спим. Мы спим и думаем. Думаем, что теперь со всем этим делать. — Макс, ты спишь? — голос Алекса непривычно тихий. — Да… — пизда. — Давай поговорим, что ли. — Мне в ванную нужно.Алекс
Он хромает. Он реально хромает. Ебучий вазелин! Ребята, запомните раз и навсегда: никогда, слышите, никогда не используйте вазик как смазку. Запишите это где-нибудь жирным маркером. Алекс плохого не посоветует. Звук проворачивающихся в замке ключей вырывает меня из мыслей. Бабуля заходит, улыбается и что-то щебечет, а я неотрывно пялюсь на её волосы… — Ба, а причёска где? Ты же вчера в десять вечера к парикмахеру ушла? Бабуля поджимает аккуратно накрашенные кроваво-красной помадой губы, чуть прищуривает глаза. — Причёска есть, — чеканит она по буквам. — Не, нету… — тяну я и вдруг замечаю на её шее небольшое, идеально круглое фиолетовое пятнышко. — Это что?.. — Да так, ударилась. — Шеей?.. — Ага. Как, видимо, и ты, оставшись вчера наедине с ДРУГОМ! — бабуля многозначительно переводит взгляд на стол, пока я отчаянно пытаюсь прикрыть рукой засосы. — Сначала шеей ударился, а потом, видно, губы потрескались — вот вы вазелин у дивана и оставили. Да? — Да… — выдавливаю я, чувствуя, как душа медленно уходит в пятки. — Ну так как, видишь уже новую причёску? — Ага. Тебе очень идёт! — Спасибо, внучек. Дай бабуля поцелует. — Глупо лыблюсь и подставляю щёку. В этот момент на пороге, чуть взъерошенный и всё ещё слегка прихрамывающий, появляется Макс. — Доброе утро, Барбара… — мнётся он, переминаясь с ноги на ногу. — Доброе, — мило улыбается бабуля. — Я уже побегу. Мать твою, Александр, контролировать надо. — Она подмигивает и уже в дверях бросает через плечо: — Развлекайтесь, мальчики.Дмитрий
Комната Максима болезненно стерильна. Книги на полке выстроены по алфавиту, с идеальной ровностью солдат на плацу. Рубашки в шкафу — по цвету, от тёмно-серого к чёрному. Кровать застелена так безупречно, что мой старый армейский сержант, наверное, прослезился бы от зависти. Всё идеально. Всё правильно. Таким же всегда был и мой маленький Макс. Правда, теперь он уже не маленький. Жаль. Мне будет не хватать того колючего сорванца, с нервной улыбкой и вечно сбитыми коленками. Комната производит впечатление нежилой. Как номер в хорошем отеле: всё на своих местах, всё продумано до мелочей, но в нём нет главного — признаков жизни. Ни запаха, ни случайно забытой вещи, ни фотографии. Только аккуратность, доведённая до холодной, тревожной пустоты. Отец Максима ходит следом и заполняет тишину бессмысленной болтовнёй. Рассказывает про новые часы — сто́ят как однушка на окраине. Поздравляю, ты идиот. Планирует отпуск с женой и выбирает страну не по тому, что им нравится, а по тому, насколько статусно будет звучать в разговоре. О сыне — ни слова. Что ж… возможно, мне это даже на руку. Я так давно жду этой встречи. Телефон Максима выключен и лежит на краю стола. Где он теперь живёт, я не знаю. Но учёбу он бы не бросил. А значит… Скоро увидимся.Алекс
— Извини… — Голос у меня хриплый, будто я всю ночь не спал, а курил одну за другой. Горло пересохло, тело тяжёлое, футболка липнет к вспотевшей коже. Каждый раз, когда я двигаюсь, мышцы неприятно тянут, а в голове вспыхивают обрывки вчерашней ночи. А ещё более тупого в твоём арсенале не нашлось, Александр? За что, собственно, извиняешься? Трахнул без презика? Использовал подручные средства вместо лубриканта? Просто трахнул? Провожу ладонью по затылку — волосы липнут к пальцам. В комнате душно, воздух пропитан запахом пота, секса и ромашки. Глупо делать вид, что ничего не произошло. А ведь было бы неплохо повторить… Мой взгляд скользит по его спине. Макс сидит на краю кровати, слегка сутулится и натягивает носки резкими, нервными движениями. На пояснице — слабый красный след от моих пальцев. От этого внутри у меня снова разливается тепло. Ещё столько интересных поз, в которые хочется его поставить… Да уж, Алекс, ты переобулся на ходу. От «я натурал, просто не гомофоб» до «в жизни так не хотел трахаться, как при виде голой задницы нового друга». А Макс тоже хорош. На Деда с Лисом фыркал, а сам вчера выгибался подо мной, как кошка в течке. Я вспоминаю, как он цеплялся пальцами за мои плечи, как его дыхание сбивалось мне в шею, как горячая кожа скользила под ладонями, — и тело мгновенно реагирует. Одних воспоминаний оказывается достаточно. — То, что произошло… — пытаюсь продолжить. — Заткнись! — Макс резко вскакивает с кровати. — Ни слова больше! — Почти незаметно морщится. — Я просто пытаюсь… — Не пытайся. — Он затягивает ремень на джинсах чуть резче, чем нужно, и осторожно переносит вес с ноги на ногу. Да уж… утро после горячего, но совершенно не продуманного секса. — Макс, давай… — Мне на лекции надо. — Сегодня воскресенье, — напоминаю я и подхожу ближе. Он уже нагибается, чтобы натянуть обувь. Макс почти не смотрит на меня. Только челюсть напряжена, а пальцы торопливо дёргают шнурки. — Можно я твою куртку возьму? Спасибо. — Да что ж ты такой нервный? Ну потра… — Договорить я не успеваю — его ладонь внезапно затыкает мне рот. Макс наваливается на меня всем весом, прижимая к стене. Тело горячее, напряжённое, соблазнительно близко. Я чувствую его дыхание на щеке, грудь упирается в мою, и в голове только одна мысль: охренеть, какой он сильный. А член в штанах приветственно встаёт, забив на то, что момент сейчас совсем неподходящий. Да уж… этот парень ему явно нравится. В этом мы с ним полностью солидарны. — Кому-то скажешь — хоть намекнёшь, — и я тебя без вазелина, — рычит он мне в лицо. — Жестоко. — Зато справедливо. Цепочку отдай. Он чуть отступает. Достаю из-под подушки странный жетон-монету, но Макс быстро выхватывает её у меня из рук. — Увидимся.***
В приоткрытое окно врывается свежий утренний воздух, густо насыщенный сладким, почти пьянящим ароматом сирени. Он обволакивает кожу лица прохладой, проникает в ноздри и сразу же ударяет в голову. Я невольно закрываю глаза и делаю глубокий, медленный вдох, чувствуя, как грудь расширяется, а лёгкие наполняются этим густым запахом. Обожаю его. Кажется, сирень сопровождает все мои самые важные душевные переживания. У кого-то есть песня, которую включают, как только сердце ёкает. У меня такой песни нет — я меломан и не зацикливаюсь на одном треке. А вот запах… запах — совсем другое дело. Сирень растёт у нас под окнами сколько себя помню. Каждую весну она распускается миллионами нежных цветков, а на углу дома — такая же, только белая. Они приманивают странных маленьких зелёных жучков, которых мы с детства дружно прозвали «зелёнки-Алёнки». До сих пор не понимаю, почему именно Алёнки. Я помню, как в первом классе, безжалостно сломав тонкую веточку, принёс её той однокласснице, которая не покидала моих тогда ещё невинных грёз. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах, ладони вспотели. Этим «широким жестом» я заработал право носить её портфель. Именно тогда этот сладкий, головокружительный аромат впервые накрепко связался у меня с нежным трепетом в груди и пьянящим чувством ответной, пусть ещё детской, симпатии. Кожа тогда горела, будто меня слегка лихорадило. Правда, потом мы поссорились. Она пересела к другому мальчишке, и портфель её стал носить уже он. А ещё сирень всегда предвещает приход настоящего тепла. Стоило только вдохнуть этот запах глубже — и внутри сразу разливалось предвкушение: до летних каникул осталось совсем чуть-чуть. Тело словно расслаблялось, плечи опускались, а в животе появлялось лёгкое, щекочущее волнение. Странно, что в этом году она зацвела так рано. Ей бы ещё месяц подождать. Подхожу ближе к окну, опираюсь ладонями о прохладный подоконник и глубоко вдыхаю. Аромат обрушивается на меня с новой силой — густой, сладкий, почти осязаемый. Он заполняет рот, горло, грудь. Дом. Так пахнет дом. И бабушкина дача. У неё на участке тоже буйно цветёт эта прелесть. Бабуля однажды хотела спилить куст и выкорчевать корни, чтобы посадить там что-то «полезное» в её понимании. Я тогда поднял такой шум — голос срывался, в глазах стояли злые слёзы, руки дрожали, — что она в итоге сдалась и оставила сирень в покое. Теперь каждый раз, когда я вдыхаю этот запах, во мне оживает и то детское отчаяние, и та первая влюблённость, и тёплое чувство безопасности. Всё сразу. Вот и сейчас, стоя у окна, я думаю о том, что мог бы вдыхать этот густой аромат сирени, делая Максу чай или кофе, жаря шипящую на сковороде яичницу. Укутывать его в мягкий плед, прижимаясь сзади, и обнимать, чувствуя тепло его тела сквозь ткань. Ощущать, как его спина расслабленно ложится мне на грудь, а дыхание становится ровным и глубоким… От одной только картинки сердце начинает биться чаще и громче, будто кто-то стучит кулаком изнутри рёбер. Тепло разливается по животу, а в груди появляется странная, сладкая тяжесть. Макс мне нравится. Именно нравится. Не только секс с ним, хотя секс оказался… чёрт, да, очень даже. И я думал, что и я ему нравлюсь. А теперь — что пошло не так? В какой момент он отвернулся? И что, чёрт возьми, мне теперь делать с этим тяжёлым, ноющим комом внутри? Телефонный звонок врывается в голову резким, электрическим ударом. Я вздрагиваю всем телом. На экране — номер Деда. — Алло? — вырывается у меня тихо, почти шёпотом. Грудь мгновенно сжимается, словно в тисках, а ладони покрываются липким холодным потом. — Алекс, это Макс… — Сердце подпрыгивает так резко, что на секунду кажется — оно сейчас выскочит через горло. Горячая волна надежды обжигает изнутри, а потом сразу же сменяется тревогой. — Макс! Где ты? Ты в порядке? — Слушай… у Деда освободилась съёмная квартира. Он разрешил мне там пожить. И ещё предложил подработку у него на мото-СТО. Так я смогу сам платить за жильё… — Макс, ты не должен… — голос дрожит, горло сжимается. — Всё в порядке, — отвечает тихо, даже отстранённо. — Я рад, что наконец-то могу встать на ноги… Тишина в трубке бьёт сильнее молота. Она вдавливается в грудь, ломает дыхание. Я слышу собственное сердце. Оно колотится так сильно, что отдаётся в висках и в кончиках пальцев. — Макс, если я что-то сделал не так… Тишина в трубке бьёт сильнее молота. Глухая. Холодная. Пустая. Она проникает в каждую клетку тела. Руки сами собой сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Ноги становятся ватными, колени подгибаются. Каждый вдох теперь — будто крошево льда, царапающее горло и грудь изнутри. Аромат сирени исчез. Тепло пледа, ощущение его тела рядом — всё пропало. Осталась только тяжёлая, холодная пустота, которая медленно заполняет меня изнутри, вытесняя воздух из лёгких.
