Яблочко от яблоньки
12 апреля 2026 г., 20:37
Алекс
У мото-СТО Деда и Лиса всегда стоит десяток мотоциклов. Те, кто хоть раз садился на двухколёсного, знают: сюда едут не просто за ремонтом. Здесь чинят честно и по делу. Не дерут втридорога, но и не экономят на том, от чего зависит жизнь. Сами мотоциклисты, а значит, понимают, что байк на дороге — это не игрушка. Можно поставить аналог подешевле? Скажут прямо. Не будут втюхивать «Китай» под видом оригинала. За это к ним и тянутся со всего города, а запись — на недели вперёд. Даже в межсезонье работают по двенадцать часов, шесть дней в неделю. В сезон же очередь на обычную замену масла растягивается на две недели. Вот и понадобился им третий. Поднимаю глаза на вывеску — «Романтик». Странное название для СТО, пока не узнаешь, что Деда зовут Роман, а Лиса — Никита. Два имени, сплавленные в одно. Поправляю волосы, стряхиваю с одежды несуществующую пыль и ныряю в прохладный полумрак мастерской. После слепящего солнца глаза не сразу привыкают. Зато нос сразу щекочет густой запах моторного масла, бензина и горячего железа. Среди разбросанных по полу деталей и инструментов взглядом ищу Макса. И замечаю скрюченным над мотоциклом, полностью растворённым в работе. Мир вокруг для него исчез. У меня мгновенно мокреют ладони, сердце колотится где-то в горле, а грудь стягивает тугой обруч. Делаю шаг, собираясь подойти бесшумно и спокойно поздороваться… и с размаху врезаюсь ногой в лежащий руль спортбайка. Грохот оглушающей волной разносится по гаражу, будто выстрел. Я отскакиваю, в ушах звенит, по коже пробегает дрожь. Кажется, весь «Романтик» в одну секунду проснулся. — Привет… — глупо улыбаюсь и неуверенно делаю шаг ближе, будто пытаюсь сократить не расстояние, а ту невидимую пропасть, что растянулась между нами. — Тебя в универе не было. Я ждал. Подумал, что ты, наверное, здесь. Хочешь колы? — Не дожидаясь ответа, игнорирую его холодный взгляд и натянутое молчание. Достаю из рюкзака две ещё ледяные банки — пальцы покалывает холодом. Одну протягиваю ему, вторую сжимаю в своей ладони. Сажусь на прохладный бетон, приваливаясь спиной к шине мотоцикла, и жестом приглашаю его рядом. Он замирает на секунду, потом медленно опускается. Только теперь я понимаю, что всё это время задерживал дыхание. Шумно, с облегчением выдыхаю. — Я подумал… — начинаю я. — Зачем ты меня преследуешь?.. — его голос резкий. Шипение открываемой банки разрывает воздух, подчёркивая каждое слово. — Я не преследую. Просто… — Просто что, Алекс? — он резко наклоняется ближе, глаза зло прищурены. — Ты бегаешь за мной, как бродячий пёс! — А ещё обиднее сравнения не нашлось?.. — Я… но между нами… — Между нами был… — он почти шепчет теперь, голос дрожит, становится едва слышным. — Секс. И да, было… на удивление хорошо. Неуклюже, странно, даже немного травматично, но хорошо. И что теперь? Мне на тебе жениться? Нервно провожу ладонью по волосам, делаю большой глоток ледяной колы, обжигающей сотнями пузырьков горло. Мысли никак не хотят трансформироваться в слова. — Я не ожидал, что ты такое скажешь. — А что такого я сказал? — он смеётся сквозь раздражение, но смех выходит неестественным. — Я просто хотел секса. Одного раза вполне достаточно. Это во-первых. А во-вторых: почему не ожидал? Потому что я пасс? Типа только верхний может хотеть приключений на одну ночь, а нижний обязан быть верным и преданным первому, кто его трахнул? — Я был первым? — Да блять! — резко взрывается, повышая голос. — Какая, нахуй, разница?! Алекс, ты мне нравился. Понимаешь? Нравился. В прошедшем времени. Спасибо, что вписал меня на ночь. Если дашь мне месяц, я верну тебе деньги за футболку и куртку. А теперь будь добр, не мешай работать. — Почему ты отталкиваешь? — мой голос дрожит, и внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — То, что ты говоришь… это неправда. Я чувствую, что ты врёшь. Давай просто… — Ты, блять, глухой?! — он вскакивает так резко, что банка едва не вылетает из его руки. Срывается на крик. — Тупой вопрос! Иначе — твой имплант сломался? Я не хочу с тобой НИЧЕГО! Вообще! Никогда! Ты увязался за мной, а я просто хотел попробовать то, что давно хотел. И всё. Я ничего не обещал. И сейчас я не хочу никаких продолжений с тобой. Ясно?! Обида накатывает тяжёлой, удушающей лавиной. Я снова чувствую себя маленьким ребёнком — беспомощным, раздавленным эмоциями, которые слишком большие, чтобы с ними справиться. Рука сама тянется к импланту: хочется отключить всё к чертям, чтобы не слышать. Но взгляд застревает на его лице. Его губы шевелятся, и я читаю по ним: «Вот именно. Беги. Прячься в своей глухоте. Так тебе проще, чем услышать правду».***
Стою у двери в свою квартиру, упираясь лбом в холодную стену. Бетон и штукатурка неприятно холодят кожу, слегка царапают, оставляя красный след. Лоб горит, будто у меня температура. В горле першит тугой, шершавый комок — он застрял где-то чуть выше кадыка, не даёт ни проглотить, ни выдохнуть нормально. Каждый вдох выходит рваным, сиплым, словно я пытаюсь дышать сквозь мокрую тряпку. Голова кружится легко, как будто я пьян, почти приятно. Я не пил. Просто тело само нашло способ слегка отключить реальность. Говорят, мы никогда не вспоминаем событие больше одного раза. Потом мы вспоминаем уже только воспоминание. А потом — воспоминание о воспоминании. Каждый новый слой съедает детали, оставляя только эмоциональный скелет. Мозг берёт самое больное, облизывает его, делает ярче, острее, карикатурнее. И вот уже Макс в моей голове не просто отталкивает меня холодом слов — он смеётся. Громко, с презрением. Его глаза уже не грустные, а насмешливые. А за его спиной послушно выстраиваются все те, кто когда-либо меня бросал. Все, кто выбирал кого-то другого. Более яркого. Более умного. Более… достойного. Я бродил по улицам почти четыре часа. Хотел выветрить это из себя, растоптать подошвой затасканных кед. Вместо этого только вбил глубже. Теперь обида уже не просто саднит — она пульсирует в висках, в груди, в солнечном сплетении. Горячая, терпкая, ядовитая. Может, он уже с кем-то другим. Может, прямо сейчас лежит с ним в постели и рассказывает, какой я ничтожный… А тот новый — он лучше. Смеётся в нужных местах. Не смотрит так, будто хочет запомнить каждую мимическую морщинку на его лице, когда он улыбается. Говорит нормальным голосом… И тогда всё сходится. Дело всегда было только во мне. Я недостаточно интересен. Недостаточно остроумен. Недостаточно сексуален. В постели, наверное, вообще катастрофа — слишком неопытный, слишком напряжённый, слишком благодарный за каждое прикосновение. Как голодный пёс, который виляет хвостом в восторге от внимания. Хотелось бы свалить всё на Мудилу. На его трусость, на его «я не готов». Но правда голая и холодная, как эта стена, в которую я упираюсь лбом. Я просто не гожусь. Не гожусь на «больше», чем разовый перепихон. Так себе любовник. Удобный, потому что легко ведусь, но быстро надоедающий, потому что пристаю как репей. Да, я старомоден. Я не хочу секса ради секса. Я хочу любви. Любить и чтоб меня любили. Как в тупых романтических комедиях. Закрываю глаза и сильнее прижимаюсь лбом к стене. Холод проникает глубже в мозг. Хорошо. Пусть заморозит всё к чертям! Не сразу попадаю ключом в замок — металл скользит по металлу. Только с третьей попытки раздаётся щелчок. Дверь поддаётся тяжело, с долгим, усталым вздохом. На пороге натягиваю привычную маску: «всё нормально, я просто шатающийся по жизни добродушный идиот». Маска садится немного криво, но держится. В гостиной на диване бабуля. Мягкий свет ложится на её плечи, в воздухе лениво кружатся пылинки, а где-то на кухне тихо тикают часы. — Привет, — тяну я, заставляя голос звучать легко. Улыбка приклеивается к губам. — Ты снова маму под танк будущего урожая бросила? — Кажется, она тоже не в лучшем настроении. Брови слегка сдвинуты, губы поджаты. — А ты не паясничай! Вот ещё месяц — и сам поедешь. Малину собирать надо. Я хмыкаю и невольно вспоминаю жаркое лето. Руки, окрашенные малиновым соком до локтей. Колючие кусты, царапающие кожу. И этот густой, сладкий, почти приторный запах. Малина. Собирать её я люблю не меньше, чем обрывать вишни. Нельзя пропустить ни одной ягоды. Зато есть можно сколько угодно. Вы когда-нибудь ели малину прямо с куста? Не из магазина. А знаете, как вкуснее всего? Набрать целую пригоршню и, не моя, отправить в рот. Главное — чтобы не попался жучок-вонючка. Кто хоть раз его пробовал, тот точно знает: как быстро ни выплюнешь его вместе с ягодой и как ни запивай водой — этот мерзкий вкус ещё долго останется на языке. Получается настоящая гастрономическая русская рулетка: либо невероятно вкусно, либо незабываемо противно. Но всё равно… это одно из самых тёплых воспоминаний. Липкие от сока пальцы. Солнце, пробивающееся сквозь листья. И ощущение, что жизнь проще некуда. А потом — варенье. Бабушка варит его в большой кастрюле: оно бурлит, шипит, густеет, и воздух становится сладким до головокружения. Я закатываю банки, обжигаясь о горячее стекло и металлические крышки, и всегда остаётся немного — не хватает на ещё одну банку. И это «немного» она всегда отдаёт мне. С белым хлебом. С горячим чаем. Сейчас от этого воспоминания внутри что-то болезненно сжимается и тянет. Глаза неожиданно щиплет. Вместе с этим приходит глупая, липкая обида — на Макса, на себя, на всё сразу. Не выдерживаю. Подхожу и почти падаю на диван рядом с ней. Ложусь на спину, сгибаю ноги и, как всегда, кладу голову ей на колени. Её ладонь сразу находит мои вечно спутанные ветром волосы. Пальцы мягко, привычно перебирают их. Тёплые, чуть шершавые. И я выдыхаю — впервые за весь день с облегчением. (Эй, приятель, а я предупреждал: никаких мачо здесь не будет. Только обычные люди с эмоциями и слабостями. И пусть это не выглядит романтично — зато мне так хорошо. Хорошо лежать рядом с близким человеком и без слов чувствовать его поддержку.) — Сердечные раны?.. — тихо спрашивает она. Я усмехаюсь, не открывая глаз. — Бабуль, что со мной не так? Ну, кроме того, что я… — запинаюсь на секунду, морщусь, — глухой. — Лёгкий, но точный шлепок по лбу. Зажмуриваюсь. — Ай! Ты мне сейчас все мозги вышибешь. — Во-первых, — строго, но с теплотой в голосе, — не «глухой», а человек с нарушением слуха. — Да какая разница… — Одна — даёт, другая — дразнится! А во-вторых — с тобой всё нормально. Ты мой внук. Самый лучший. — Пауза. — На тебе лица нет… — добавляет она уже тише. — С «другом» поругался? Я молчу. А что тут вообще скажешь? — Бабуль… а тебя не смущает, что я… ну… — слова застревают в горле. — В общем, что я… — Гей? — Да не гей я, бабуль! — выпаливаю поспешно. — Нечего стесняться, — спокойно отвечает, будто мы говорим о том, какая завтра будет погода. Фыркаю, едва не рассмеявшись. — Полугей. — Яблочко от яблоньки… — тянет она задумчиво. — Что? — не понимаю я. — Что? — переспрашивает невинно. Открываю глаза. Свет из окна играет в её светлых, таких же, как у меня, кудрявых волосах. — Бабуль… — голос у меня становится тише. — Ты же сама всю жизнь говорила: семья — это не те, с кем ты связан кровью, а те, кому ты доверяешь без остатка. Я тебе разве не семья? — Тишина. Только её пальцы продолжают медленно, аккуратно и почти машинально скользить по моим волосам. Словно этим мягким движением можно удержать всё, что сейчас внутри нас трещит и ломается. Я понимаю, что давлю на неё. И всё равно не могу остановиться. — Шантаж, да? — хмыкаю. — Ладно. Тогда так: ты мне про своё «яблочко от яблоньки», а я тебе про Мудилу. Про Макса, в смысле. — Она тихо, почти неслышно выдыхает. Пальцы на мгновение замирают, а потом снова начинают перебирать пряди, уже чуть медленнее. — Знаешь, — наконец произносит она, — люди давно придумали расчёску… — Ба-а-а… — тяну, улыбаясь, и снова закрываю глаза. — Знаешь, во времена моей молодости… — Ты и сейчас молодая, — вставляю я. — Не перебивай! — отрезает, но без злости, скорее по привычке. — Так вот, к «неправильным» людям тогда относились куда жёстче, чем сейчас. Сегодня всё, что может грозить человеку с нетрадиционной ориентацией, — это хейт в интернете да гопота на улице. — А последнее, между прочим, довольно серьёзно. И прибить ненароком могут, знаешь ли. — Да, конечно… — вздыхает она. — Но всё же раньше… Раньше, если тебя хотя бы заподозрят в чём-то подобном, ты сразу становился изгоем. С работы могли выгнать в два счёта, друзья и знакомые отворачивались, будто ты заразный. А кто-то и в тёмном переулке мог получить по голове да там и умереть. И полиция особо не утруждалась поисками. За что искать-то? Считай, одолжение всем сделал… — Она замолкает на секунду. В наступившей тишине отчётливо слышно, как в кухне тихо щёлкают старые часы. — И я… знаешь, с отцом твоей мамы у нас не заладилось. Пил он сильно, да и ко мне относился… мягко говоря, не лучшим образом. А потом как-то раз он трёхлетнюю её ударил — так, что она с кровати упала… И я тогда собрала его вещи, упаковала в чемоданы и выставила всё это хозяйство за дверь. — Она на секунду замолкает, напрягается всем телом. — Знаешь, Алекс, остаться одной с трёхлетним ребёнком на руках… это было тяжело. Очень тяжело. Родителей у меня не было, помощи ждать неоткуда. Я работала на заводе — смена по двенадцать часов, станки гудят так, что вечером голова как чугунная, руки в масле по локоть. Зарплата — смех один, на еду едва хватало, не то что на одежду или лекарства. А вечером приходишь домой — и снова всё на тебе: стирка, готовка, ребёнок, который плачет, потому что папу больше не видит. Личной жизни никакой. Да какая там личная жизнь… я даже думать об этом забыла. — Бабуля вздыхает, и в её вздохе слышится вся тяжесть тех лет. Жмурясь, всем сердцем ей сочувствую. — А потом на работе появилась она. Вероника. Весёлая, светлая такая, с ямочками на щеках. Мы как-то внезапно подружились. Она начала мне помогать: сидела с твоей мамой, когда я задерживалась, прикрывала на работе мелкие косяки, чтобы меня не оштрафовали. Мы много общались — болтали часами, смеялись до слёз, даже тогда, когда хотелось от безысходности волком выть. Просто дружили… поначалу. — Замолкает. Чувствую, как её пальцы на миг замедляются. Сажусь, взяв в ладони её руки. Всеми силами желая поделиться теплом и поддержкой. — А потом Новый год… — бабушка чуть улыбается уголком губ. — Сидим вдвоём за столом. Оливье в большой миске, шампанское разлито по кружкам из подаренного на работе сервиза, он в серванте всегда стоял. Но для такого повода я его достала — бедно, но очень душевно. Часы бьют двенадцать, мы чокаемся… и вдруг целуемся. Просто так, внезапно. Как помешательство какое-то. Хотя… А этот поцелуй… он не закончился. Он перерос во что-то совсем иное. В такую любовь, о которой я только в книжках читала. Настоящую. Понимаешь? — Понимаю. — Мягко улыбаюсь. — С дрожью в коленках, с бешеным стуком сердца, от которого, казалось, вот-вот задохнёшься. — Слезинки в уголках бабушкиных глаз блестят в лучах уходящего солнца. — Я и не знала, что так бывает. Что можно так сильно любить. Мы съехались. Всем вокруг говорили: «Две подруги живут вместе, обе одинокие — так проще и дешевле». И жили… по-настоящему счастливо. — Бабуля замолкает. В комнате становится необычайно тихо — даже старые настенные часы будто притихли, уважая этот момент. — А потом… твоей маме было шесть лет. Она как-то рано утром зашла в спальню и увидела, как мы целуемся. Стоит в дверях в своей старенькой пижамке с зайчиками и таким чистым, удивлённым детским голоском спрашивает: «Мама, а почему ты целуешься с тётей Верой?» Я тогда испугалась… до смерти. Оттолкнула её, закрыла дверь. Собрала её вещи. Она плакала, умоляла, повторяла сквозь слёзы: «Я тебя люблю, не делай этого». А я… я тоже её любила. Очень сильно любила. Но безопасность дочери поставила выше всего. Выгнала её и оборвала все контакты. Ни звонков, ни писем. Ничего. — Бабушка делает глубокий, дрожащий вдох. — С тех пор не прошло ни одного дня, чтобы я о ней не вспоминала. И не жалела. Каждый день, Алекс. До сих пор жалею. — Вы больше не виделись? — тихо уточняю. — Не виделись много лет… — вздыхает. — Пока однажды, совершенно случайно… — Парикмахер! — почти выкрикиваю я, когда догадка внезапно вспыхивает в голове. — Парикмахер… — усмехается она. С аккуратно накрашенных ресниц срывается маленькая прозрачная слезинка и медленно катится по щеке, оставляя блестящий след. Бабушка быстро смахивает её тыльной стороной ладони, но на глазах уже появляются новые готовые сорваться. — Так вы снова вместе? Бабуль, вы же можете быть вместе! — в моём голосе звучит неподдельная надежда. Бабуля заслужила счастье! — Может, и можем… — она грустно качает головой. — Да только она уже не хочет. И чему тут удивляться? Я разбила ей сердце. А тот случай… просто вспышка, минутная слабость. Теперь она меня видеть не желает. Молчу. В голове уже зреет план: во что бы то ни стало помирить бабулю с любовью всей её жизни. Иначе я не я буду. А за Макса я тоже буду бороться. Не собираюсь я тянуть годы, как она когда-то. Но пока стоит немного побыть сволочью и воспользоваться тем, что бабушка так разоткровенничалась. Приподнимаюсь, чмокаю её в тёплую, мягкую щёку и состраиваю самые несчастные глаза, на какие только способен, — большие, влажные, жалобные, как у щенка, которого забыли покормить. Или как у кота из «Шрека». — Бабуль… — тяну самым сладким и жалостливым голосом. — А кто мой папка?
