Все мои я

Алекс

      Дед, как всегда, задерживается. Вполне в его стиле — опаздывать ровно настолько, чтобы ты успел почувствовать себя идиотом, который пришёл слишком рано. Поэтому я и назначил встречу с ним на добрый час раньше, чем с Вероникой. Правда, ещё и для того, чтобы успеть унять внутреннюю дрожь, которая мешает даже спокойно сидеть. Дрожь от того, что мне, каким-то чудом и силой социальных сетей, удалось вычислить человека в почти миллионном городе, зная лишь имя, фамилию, дату рождения и имея на руках пару выцветших фотографий тридцатилетней давности. Слава всем тем, кто в профиле Facebook пишет девичью и новую фамилию через дефис. Вот бы ещё все ставили на аватарку своё реальное лицо, а не цветущие пионы с палисадника — и жизнь была бы вообще почти сказочной. Да уж. Отвага, идиотизм и патологическая настойчивость — вот мой личный триумвират двигателей успеха. Святой дух, сын и отец в одном лице, только без благодати.       Хм… тебе интересно, как я оказался в моменте ожидания встречи с любовью всей жизни моей бабули? Значит, слушай внимательно, мой юный цифровой следопыт. Во-первых, тебе понадобится ручка и очень много бумаги. Горы бумаги. Сначала выписываем всех женщин с подходящими именем и фамилией. Потом проверяем геолокацию. А между прочим, не все — о, далеко не все — указывают свой город. И вот тут начинается настоящее искусство: ты перелопачиваешь все фотографии в надежде на случайную ниточку. Фон, вывеска магазина, номер автобуса, отражение в витрине, табличка с названием улицы — любая деталь может стать той самой спасительной зацепкой, которая вытащит тебя из болота вероятностей. Неподходящих — безжалостно вычёркиваем. Ручка в руке становится скальпелем. Потом сверяем фото в профиле с теми старыми, выцветшими снимками. Ищем не общее сходство — его почти никогда нет, а детали, которые выдают человека даже спустя десятилетия. Линия подбородка, прищур глаз, форма бровей, едва уловимая асимметрия улыбки. Человеческое лицо со временем меняется порой до неузнаваемости, но всегда выдаёт себя в мелочах, в тех самых архетипических отпечатках, которые время не смогло стереть. Неподходящих — снова вычёркиваем. А потом наступает девятый круг интернет-ада Данте: профили с котиками, щеночками, закатами, цветочками и цитатами про «живи моментом». Сколько времени на всё это уйдёт? Хм… Зависит от того, насколько мало ты готов спать и насколько виртуозно умеешь откладывать на потом всю остальную жизнь. У меня ушла неделя. И я, если честно, считаю этот результат превосходным. И в будущем я обязательно попытаюсь вписать его в Книгу рекордов Гиннесса.       Отпиваю глоток кофе. Обжигающий напиток растекается по языку, царапает нёбо, медленно скатывается по горлу, возвращая ясность сознанию. Тело слегка вздрагивает от подувшего ветерка. Улыбаюсь официанту, который несёт мне «Пьяную вишню». Ум-м. Сладко-кислый взрыв на языке — как маленькая месть реальности за все эти дни цифрового сыска.       Так. Не отвлекаемся. Тело хочет сахара, мозг хочет закончить мысль.       Ну что, дорогой мой Шерлок двадцать первого века. Теперь, когда ты понял, как искать иголку в стоге сена размером с мегаполис, тебе наверняка интересно, как убедить совершенно незнакомого человека встретиться с тобой лицом к лицу. О-о. Вот это уже задание уровня повышенной сложности. Тут в ход идёт вся твоя харизма, всё очарование и вся тщательно выверенная хитрость. Нужен напор, экспрессия и безупречное чувство границ — чтобы тебя не заблокировали раньше, чем ты успеешь вычислить хотя бы примерный адрес проживания и работы.       Вероника оказалась человеком на удивление спокойным и вежливым. Когда миновал первый шок от моего сообщения в стиле «Вы меня не знаете, но я внук женщины, которая когда-то разбила вам сердце. И пишу я вам, дабы убедить, что чувства её всё ещё сильны, как прежде, и чтобы предложить наконец забыть годы боли и снова быть вместе», — она послала меня на хуй крайне вежливо и почти аристократично. Да, именно так и написала: «Молодой человек, я крайне польщена, но… не пошли бы вы на хуй?»       Дальше стало проще. Контакт налажен. Диалог состоялся. И уже не важно, что основной его посыл был очерчен яркой обсценной лексикой. Главное — дверь приоткрыта. Теперь нужны лишь упорство, обаяние и лёгкий навык быстро утекать от полиции, на тот случай, если человек, которого ты насильно толкаешь в светлое и счастливое будущее, всё-таки решит вызвать копов. Но, как говорится, упорство — наше всё. Так же говорится?       Почти доев пирожное, я с запозданием задаюсь вопросом: стоило ли вообще брать с собой Деда на встречу с Вероникой? Нет, человек он во всех смыслах полезный. Его умение чувствовать людей и подбирать к ним правильные слова действительно поражает. Но всё же… есть риск, что наш спектакль выйдет из-под контроля. Что? Какой ещё спектакль? «Не спеши вперед батьки в пекло». Слышали такую поговорку? Нет? Ну вот теперь слышали.       Я настолько глубоко проваливаюсь в свои мысли, что не сразу замечаю Веронику, появившуюся на террасе кафе. Она уже присаживается рядом, когда я наконец поднимаю на неё взгляд. Она выглядит именно так, как я и представлял после всех тех фотографий и скриншотов: подтянутая, с прямой спиной, в неброском бежевом пальто. Волосы аккуратно уложены, лицо спокойное, выражение, которое люди приобретают только после того, как жизнь уже несколько раз изо всех сил пнула их в живот. Глаза внимательные, живые, цепкие. Люди с такими глазами не прощают легко.       — Добрый вечер, — говорит она ровным, хорошо поставленным голосом. — Вы, видимо, Александр.       — Он самый, — я пытаюсь улыбнуться максимально обезоруживающе, но выходит, кажется, нервно. — Спасибо, что пришли. Честно, не думал, что вы согласитесь после… ну, после нашего первого обмена сообщениями.       — Я и сама удивилась. Наверное, возраст. Становлюсь сентиментальной. Или просто любопытно посмотреть, какой идиот способен написать такое сообщение. — Вероника слегка приподнимает бровь. Я кашляю в кулак.       — Ну… этот идиот сейчас сидит перед вами и очень хочет заказать вам кофе. Или вино. — Она смотрит на меня, явно взвешивая, стоит ли вообще продолжать разговор.       — Чёрный кофе. Без сахара. И давайте сразу к делу, Александр. У меня не так много времени, чтобы тратить его на ностальгию по чужим фантазиям. — Пока я делаю заказ, Вероника спокойно снимает перчатки и кладёт их на стол. Руки у неё красивые, ухоженные.       — Я не фантазирую, — говорю тихо, когда официант уходит. — Бабуля… Барбара… она до сих пор вас любит. Вы были молоды. Ей было страшно. У неё моя мама ещё совсем маленькая. Она боялась, что вся жизнь рухнет. Она была трусихой, да. Но она заплатила за это. Всю жизнь платила.       — А я? — голос Вероники остаётся ровным, но в нём появляется лёд. — Я, значит, не заплатила? Когда она сказала мне: «Прости, но я не могу», — а потом просто прогнала меня. Когда я стояла под её окнами и рыдала, как последняя дура, а она даже не вышла. Когда я три года после этого не могла ни к кому прикоснуться без того, чтобы меня не выворачивало. Это, по-вашему, не плата?       — Это чудовищная плата. Я не спорю. — Нервно сглатываю. — Но она буквально умерла тогда, внутри. Она не знает, что я здесь. Не знает, что я нашёл вас. Она не просила. Но… если бы вы видели её в тот момент. В момент, когда она вспоминает вас. И вы же тоже любите её. Вы… Вы же встретились не так давно…       Вероника отводит взгляд в сторону, на улицу. Долго смотрит на прохожих, на спешащий куда-то трамвай. На скуле у неё едва заметный нервный тик.       — Красиво говорите, Александр. Прямо как она когда-то. Она тоже умела красиво говорить. А потом… раз — и нож в спину.       — Она хочет вас увидеть, — говорю я уже почти умоляюще. — Один раз. Хотя бы на пять минут.       — Это вы так решили?       — Я знаю её.       — Знаете, что самое обидное? — Вероника медленно поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза. В этом взгляде нет ненависти. Там что-то хуже — усталость и глубокая, застарелая боль, которую уже не вылечить словами. — Я её простила. Давно. Лет двадцать назад. Но простить — это не значит снова впустить в свою жизнь. Я построила свою жизнь без неё. Хорошую жизнь. Спокойную. И я не собираюсь ради чьего-то запоздалого раскаяния ломать то, что собирала по кусочкам почти сорок лет. — Она замолкает, берёт чашку кофе, которую принёс официант, и делает маленький глоток. — Передайте Барбаре… — голос у неё вдруг становится чуть мягче, но всё равно твёрдый. — Передайте, что я её не ненавижу. Но и встречаться не хочу. Некоторые раны лучше не трогать. Они хоть и болят, но хотя бы не кровоточат. — Вероника ставит чашку обратно и смотрит на меня с какой-то жалостью. — А вам, Александр, я посоветую найти себе другое занятие. Потому что в этой истории вы — не герой-спаситель. Вы просто мальчик, который ковыряется в старых могилах и удивляется, почему оттуда так плохо пахнет. — Она поднимается, оставляя кофе почти нетронутым. — Всего доброго.       С хрустом и треском, поднимая за собой густое облако пыли, рушится мой тщательно выстроенный план. Вместе с ним рассыпается и тонкая, почти детская надежда вернуть в жизнь бабули хотя бы тень той любви, которую она похоронила почти сорок лет назад. Я облажался. По полной программе. Теперь вся ставка — на Деда. На то, чтобы их «случайная» встреча чуть дальше по улице прошла куда удачнее моей. Я уверен: он отыграет свою роль на пять с плюсом. «Внезапно» заговорит с ней о погоде, о кофе, о том, как быстро летит время, а потом — мягко, почти незаметно — переведёт разговор на истории о любви и потерях. Коварно? Ещё как. Подло? Да. Но в любви и на войне, как известно, все средства хороши. А мне остаётся только надеяться, что его дар убеждения и то время, которое я ей дам, сработают. Что следующая наша встреча, которую я уже выстраиваю в голове по шагам, как сложную шахматную партию, наконец принесёт результат. Чувство вины скребёт под рёбрами тонкими острыми когтями. Совесть тихо шепчет: «Отступи, не вороши старые раны женщины, которая и так настрадалась за двоих». Но я не могу. Я свято верю, что любовь ещё способна спасать этот чёртов мир. Что прощение действительно исцеляет. И что второй шанс нужен каждому — даже если для этого приходится быть немного сволочью или идиотом. Можете распять меня на кресте морали. Я своего мнения не изменю.       Расплачиваюсь с официантом, оставляю щедрые (в моём понимании) чаевые и направляюсь к припаркованному неподалёку байку. Пытаюсь вытряхнуть из головы бурю противоречивых чувств — злость на себя, жалость к бабуле, усталость и всё ту же упрямую надежду. Уже тянусь к перчаткам, когда вдруг замечаю её. Олю. Она машет мне так легко и уверенно, будто мы не расстались год назад, а просто разошлись на пару минут за кофе. И идёт прямо ко мне, улыбаясь той самой знакомой, слепящей улыбкой. Бывшая. Та самая, что променяла наши отношения на случайный перепих в подворотне у клуба. Боги… если хоть один из вас там, наверху, ещё существует — Шива, Будда, Иегова, кто угодно, — дайте мне сил. Прямо сейчас. Хотя бы на пять минут. Просто пережить грядущий разговор.       — Привет, — произносит она и, не дожидаясь ответа, целует меня в щёку.       От её блеска для губ остаётся влажный липкий след. Не удержавшись, быстро вытираю щёку предплечьем. Своё «привет» я вставить не успеваю. Оля уже набирает обороты: она всегда говорит так, будто мир обязан слушать её, и только её. Энергия бьёт из неё ключом, но это та энергия, которая скорее разрушает и подавляет, чем заряжает позитивом слушателя. Важна лишь она. Всё остальное — просто декорации. Оля вываливает на меня ворох «новостей» из нашей мотоциклетной тусовки. По сути — сплетни, щедро приправленные домыслами и яркими подробностями. Я никогда не любил это занятие: перемывать кости тем, кого называю друзьями. Да и в моей голове сейчас такая каша, что мне просто нет дела до того, кто с кем переспал, поругался или выложил в сторис слишком откровенное фото. Но спорить с Олей бесполезно. Я просто киваю, пропуская большую часть потока мимо ушей. Слова проходят сквозь меня, как шум ветра в шлеме: слышу через одно, и то нечётко. Зато мозг предательски цепляется за другое. Она стала ещё красивее. Хотя, казалось бы, куда уже.       Оля выглядит так, будто её собирали по каталогу дорогих брендов: тонкая, почти кукольная шея, на которой висят несколько тяжёлых золотых цепочек, такие же браслеты звенят на запястьях при каждом жесте. Сумка — явно из тех, что стоят как хороший мотоцикл в базовой комплектации. Одежда яркая, слишком блестящая, волосы переливаются блёстками, которые ловят даже слабый свет уличных фонарей. Всё в ней — дорогое, ухоженное, продуманное до мелочей. Она живёт в каком-то своём параллельном мире: лёгком, пафосном — в чужом для меня. Её единственное настоящее хобби — собирать чужие истории и пересказывать их с таким видом, будто это главное событие мировых новостей. И вот именно это делает её присутствие в нашей компании особенно странным. Она выбивается из общей картины так сильно, что её почти невозможно не заметить. Среди пыли, кожи, выхлопных газов и песен у костра Оля смотрится как дорогая фарфоровая статуэтка, случайно поставленная на полку в гараже. И при этом она негласная звезда этой тусовки. Все на неё смотрят. Все про неё говорят. Тем страннее, что когда-то она выбрала меня. А потом — того парня из подворотни.       — А про Макса слышал? — вдруг обрывает она свой монолог и протягивает мне сумку. — Подержи Valextra.       — Что?       — Сумку, Алекс, — закатывает она глаза с лёгкой, привычной снисходительностью. — Ох, это моя вина… Я иногда забываю, что обычные люди не разбираются в итальянских брендах.       «Обычные люди», — мысленно повторяю, но вслух ничего не говорю.       — Так что там про Макса? — спрашиваю и только сейчас чувствую, как резко меняется фокус внутри. Сплетни перестают быть просто шумом. Они становятся важными — ровно в тот момент, когда звучит его имя. Человека, который неплохо потрепал мне нервы и пустил по венам целую бурю эмоций. Человек, которому впору вручать медаль за лучшие эмоциональные качели в моей жизни. Если он снова решил от меня отгородиться после той своей минутной слабости — я, чёрт возьми, имею право услышать о нём хоть что-то. Даже в формате сплетен.       — Он гей, — произносит Оля. И улыбается так, будто только что подарила мне самую ценную новость на свете.       Для меня это ничего не значит. А для Макса, который всю жизнь больше всего боится собственной сути, это приговор. Медленный, неотвратимый крах. Падение в бездну, из которой уже не выбраться. Я стою и смотрю на неё — на удивительно красивую девушку, которая когда-то втоптала мою гордость в грязь и одним точным движением острой шпильки Louboutin раздавила моё глупое сердце.       А теперь она собирается уничтожить Макса.       Просто толкнуть его в пропасть. С той самой скалы, на которой он и так чудом держится, балансируя на самом краю. И самое страшное — она даже не понимает, насколько это будет легко. Достаточно одного слова.       Одного её слова.