Все мои я

Макс

      — Что и следовало доказать! Ты просто бесполезное деградирующее подобие мужчины. Слез с шеи родителей, чтобы тут же залезть на шею чужой семьи, пользуясь их добротой. — Голос отца в последнее время обрёл в моей голове монструозную громкость. Он давит на виски, отдаёт тупой болью в зубах, как будто кто-то ввинчивает туда старый советский бур без наркоза. С этим нужно что-то делать. Прямо сейчас. Хватит уже ползать в унизительной шкуре жертвы. Пора выстраивать свою жизнь, а не ждать, когда она сама как-нибудь наладится.       За окном темно. В стекле отражается комната, размазанное пятно света от единственного уличного фонаря. Где-то вдалеке ухает филин, будто издевается. Финансовая независимость в двадцать один. Красиво, блядь, звучит для инфоцыганства в соцсетях! А на деле ты вырвался или тебя вышвырнули, это уж как удобнее самому себе говорить, из родительского дома в одних штанах и с пустым карманом. Крыша над головой есть только потому, что чужие люди вдруг оказались добрее родных. Приходится заново покупать всё: зубную щётку, трусы, элементарную еду, бэушный телефон и новые учебники. Старые-то остались там, в прошлом доме. Они и не были моими. Просто ещё одна часть долгосрочного кредита, который родители выдали с процентами и условиями в виде полной потери свободы. Каждый день напоминание: ты должен, ты должен, ты должен.       Что может быть проще?       Да много чего, мать его!       Например, перестать пялиться в эту чёрную пустоту за окном и ждать, когда оттуда на нас снова нападут, и в этот раз сердобольных коммунальщиков не окажется рядом.       «Ты сам виноват. Ты больной. Вместо того чтобы лечиться, ты полез на улице целоваться с мужиком. Омерзительно! Таким, как ты, только лоботомия в помощь».       Заткнись.       А ещё — перестать смотреть на спящего Дебилушку. Он вжался в меня всем своим тяжёлым, горячим телом, придавил к стене так, что старый ковёр колется сквозь тонкую майку и уже давно отпечатался жёстким узором на лопатке. Полночи я водил по нему пальцем, выискивая в выцветших завитках то птицу с обломанным крылом, то оскаленную морду демона. А он спит себе спокойно, приоткрыв рот, дышит глубоко и ровно, иногда хмурится, будто даже во сне с кем-то спорит, иногда вдруг растягивает губы в этой своей сонной, кривой, совершенно идиотской улыбке, от которой у меня внутри всё странно сжимается. Отёк на лице сошёл, но губы всё ещё покрыты подсохшей коркой. Они уже давно бы зажили, если бы он не сдирал её зубами каждые полчаса — даже во сне, с каким-то упрямым, бессознательным упорством. Фингал под глазом пожелтел и почти растворился в обычном цвете кожи. Шину он сорвал самостоятельно ещё в больнице, не дожидаясь врача. Придурок. Нос теперь будет кривой. Хотя… вместе с этими его асимметричными губами он выглядит ещё лучше. По-своему. Подлецу, как говорится, всё к лицу. Откуда ты вообще взялся на мою голову, а? Притопал в своих убогих, изрисованных хуями кедах, с этой своей вечной ухмылкой и характером, от которого хочется то убить, то прижать сильнее. И решил остаться. Если бы не он, я бы…       Что?       Я бы всё ещё жил свою нормальную жизнь.       НОРМАЛЬНУЮ?       И всё же голос отца не врёт. Факты на его стороне, как ни крути. Отрицать их — только глубже тонуть в этом болоте. Поможет только план и конкретные действия. Холодный, чёткий расчёт. А пока… Я медленно кладу ладонь ему на живот. Сквозь тонкую футболку чувствуется жар кожи. Под пальцами твёрдые мышцы. Он чуть вздрагивает во сне и инстинктивно придвигается ближе, прижимаясь крепче.

Барбара

      Едва за Аней закрывается дверь, в квартире становится тихо. Оглушающе тихо. Медленно поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Вероникой.       Десять…       Её глаза — как два драгоценных холодных камня. Она смотрит на меня так, будто я чужак в собственной кухне.       — Чая? — спрашиваю, уже двигаясь к плите. Голос звучит спокойно.       — Как обычно.       Я терпеть не могу чай с бергамотом. Этот сладковатый, парфюмерный запах каждый раз вызывает лёгкую тошноту, но у дочери он всегда есть в шкафчике. И сейчас это даёт мне несколько лишних секунд. Пока закипает вода, пока я достаю кружки, пока размешиваю две с половиной ложки сахара.       — Покрасила бы уже, — Веня вздёргивает бровь и смотрит на стену над столом. Желтоватые разводы она разглядывает с тем брезгливым выражением, каким люди обычно смотрят на тараканов. — Это же невозможно терпеть.       — Да красили мы. Раз сто, — пожимаю плечами, стараясь говорить легко. — Томатный сок не так просто закрасить. Въелся намертво.       — Так покрась сто первый раз или нормальную краску купи наконец! Саму не бесит такая «красота» на кухне?       Девять…       Меня многое бесит. Пробки, в которых мозг плавится от жары. Цены в магазине, от которых хочется выругаться матом. Глупые люди, которые громко вещают о том, в чём ничего не смыслят. Но это пятно? Нет. Оно меня не бесит. Усмехаюсь.       Много лет назад мы решили закатать банки на зиму — помидоры, огурцы, аджика и томатный сок. Я тогда воевала с закаточным ключом: пальцы соскальзывали, ключ вылетал. А Веня носилась по квартире за маленькой Аней, которая визжала от восторга. Их родео разрослось далеко за пределы крошечной кухни, и в какой-то момент Веня влетела спиной в стол, банки посыпались… Всё смешалось в одну яркую, липкую катастрофу на стене. Мы потом хохотали до слёз, отмывая пол и друг друга.       — Знаешь, — голос Вероники становится ниже, жёстче, — попытка пробиться ко мне через внука — это отвратительно. Низко. Подло.       — Что? — замираю с чайником в руке.       Веня складывает руки на груди. Плечи напряжены, подбородок выдвинут вперёд — та самая поза, которую она принимала во время ссоры, когда была готова стоять на своём до последнего.       — А ведь я помню тебя совсем другой… — Вероника выдыхает, голос дрожит от злости. — Честной. Которая могла сказать всё в глаза, а не… вот это вот. Через ребёнка… — она делает неопределённый жест рукой.       — Можешь объяснить, при чём здесь мой внук? — Ставлю чайник на стол чуть громче, чем нужно. — Наша встреча была случайной.       — И, конечно же, совершенно случайно, спустя несколько недель после неё мне написал Александр? То есть пацан сам до такого додумался? — она усмехается. — А мои данные у него откуда? Барбара, ты всё это время следила за мной в Фейсбуке? Смотрела фотографии, читала посты и трусливо молчала? Ждала подходящего момента, чтобы использовать собственного внука как таран?       — Веня…       Семь…       Чашка горячего чая разбивается о жёлтое пятно на стене. Осколки разлетаются по кухне, горячие брызги попадают на руку. Следом с тяжёлым стуком летит конфетница. Что ж… я рада, что ты не изменилась.       — Называть меня так у тебя нет никакого морального права. — Её голос становится тише, а слова она выговаривает резко и слишком чётко.       — Ты права, Вероника. Но я действительно не понимаю, при чём здесь Алекс. Он тебе писал? — Выставляю вперёд руки в примирительном жесте.       — Знаешь, что интересно? Ты всегда такой была? Или я просто ослепла тогда? Из-за этой своей… дурацкой влюблённости. А теперь? Что ты себе придумала, Барбара? Ты выперла меня из своего дома, выставила за дверь, пока я плакала и умоляла дать нам шанс, была глуха ко всем моим попыткам всё наладить. Сколько я тебя ждала у проходной после работы… Ты уничтожила меня. А спустя пару десятков лет меня находит твой внук и говорит, что всё это время ты любила, что ты, бедняжечка, страдала. И что я должна тебя простить, потому что тебе было больно! — Резко выдыхает, глаза блестят.       Шесть…       Нет, уже меньше. Я просчиталась.       Александр, твою мать… Я тебе все уши оборву. Но позже. А пока нужно как-то успокоить этот ураган по имени Вероника, иначе у меня, как в старые добрые времена, просто не останется из чего есть.

Алекс

      «Ява»! О божественная реликвия советского автопрома, которую даже время не посмело окончательно добить. Стоит лишь рвануть потрёпанный брезент — и она уже подмигивает мне потускневшим хромом под яростным полуденным солнцем. Жара такая, что воздух над бензобаком дрожит, словно мираж над раскалённой пустыней. Ржавчина упорно грызёт металл, одного зеркала нет, а на втором паук давно обустроил пятизвёздочный курорт с видом на двор. Но это мелочи. Косметика, как говорят мужики у гаражей. Солнце печёт мне макушку, по шее стекает капля пота. Улыбаюсь шире, чувствуя этот момент как чистую победу энтропии над хаосом.       — А это?.. — Макс кривит губы так, будто перед ним не мотоцикл, а личное оскорбление мироздания.       — Мотоцикл! — радостно объявляю я, широко артикулируя и открывая бак. Запах старого бензина резко бьёт в нос. Бабуля не слила в газонокосилку. Святая женщина, хранительница маленьких чудес!       — Правда? А я думал — металлолом на колёсах, — шевелятся его губы с привычным скепсисом.       Грешник, мысленно усмехаюсь я. На предплечье садится оса. Аккуратно сдуваю её, но она возвращается через секунду и снова впивается лапками в кожу. Упорная тварь, достойна уважения. Привычным движением откручиваю свечу. Горячий металл обжигает пальцы. Она вся в чёрном нагаре. Не проблема. Беру тонкую проволоку, старую зубную щётку и немного бензина из бака. Резкий химический запах ударяет в ноздри, смешиваясь с ароматом нагретой резины и сухой травы. Минут пятнадцать я дотошно чищу свечу — пальцы скользят в маслянистой грязи, солнце жарит спину, а оса снова кружит рядом. Аккумулятор, конечно, мёртв, как Ленин в Мавзолее. Но мы не из тех, кто покорно ищет зарядку. Я уже прикидываю траекторию: небольшой уклон за сараем, пара крепких рук (Макс, хочешь войти в историю как соучастник воскрешения?), хороший толчок, и «Ява» оживёт. Пока Макс скептически ворчит, я уже разбираю карбюратор. Руки по локоть в бензине и старом масле, пот щиплет глаза, солнце немилосердно. Промывка, регулировка жиклёров, новая прокладка — у меня в сарае целый хирургический набор для таких операций. С этими старыми машинами нужно уважение, внимание к каждой детали и лёгкая наглость. Тогда они оживают и показывают характер, напоминая, что даже в ржавых раритетах скрыта потенциальная сила — как в людях, если дать им шанс. Выпрямляюсь. Тряпка в руках чёрная от грязи, но теперь служит неплохой защитой от вновь атакующей осы.       — Она поедет, — подмигиваю Максу. — Ещё как поедет. И ты, мой скептически настроенный друг, будешь первым, кого я прокачу на этой красотке.       Он показывает средний палец. Мистер Недовольное Еб… Лицо, а твоё согласие в данном деле не обязательно. Я позволил себе решить это за нас двоих: иногда лучший способ любить человека — это мягко втянуть его в приключение, которое он сам себе никогда не устроит. Потому что, как говорит один мой друг, «жопа без приключений — это просто скучные булки». Кататься мы поедем. И в магазин тоже. Потому что определённое благо человечества нам необходимо сильнее, чем хлеб, закончившийся два дня назад. Киваю Максу с самой искренней улыбкой, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение от этого маленького, но важного события.              — Толкай! — Вытираю ладони о штаны и энергично машу Максу, быстро включаю третью передачу и, пыхтя изо всех сил, пытаюсь набрать скорость с горки. Макс, судя по перекошенному лицу, наверняка кроет меня всеми известными ему инвективами, но упирается двумя руками в сиденье, добавляя почти одну лошадиную силу. «Ява» несколько раз дёргается, вибрирует всем корпусом, а потом вдруг оживает — рвёт вперёд, разбрасывая из-под заднего колеса мелкую щебёнку и пыль. На ходу запрыгиваю на неё, воображая себя как минимум ковбоем Дикого Запада, только вместо лошади — железный памятник инженерной мысли. Медлить нельзя. На холостых старушка быстро глохнет, это и ежу понятно. И я то и дело добавляю газ, чувствуя, как вибрация нарастает в руле и груди, пока Макс с лицом обречённого на казнь через четвертование устраивается сзади. Я резко откручиваю ручку, и его ноги от неожиданности взлетают вверх. В следующую секунду он вцепляется в меня так, что я чувствую каждый его палец сквозь ткань футболки. Где-то на уровне подсознания я отлично представляю, какие именно эпитеты сейчас крутятся у него в голове. Но это только добавляет веселья — контраст между его вечным скепсисом и моей осознанной радостью жизни делает всё ярче. Колёса поднимают густой столб пыли, которая забивается в нос и скрипит на зубах. В единственном зеркале вдруг вспыхивают синие огни. Полицейская машина. Я не слышу сирены, но вижу, как она быстро приближается. Пиздец, товарищи, приехали! И откуда они здесь?!. Шлемов нет. А значит — покатались, называется! Теперь прощай, мотоцикл, и раскрывай кошелёк шире. Хотя… Не думая дважды, резко сворачиваю вправо, в лес. Главное — уйти с дороги. Горячий ветер забирается под футболку, ветки хлещут по рукам. Лавирую по узкой тропинке, пригибаясь под низкими сучьями, которые норовят снять с меня скальп, и отплёвываюсь от мошек, которые лезут в рот и глаза. Потому что вместо того, чтобы держать рот закрытым, я широко улыбаюсь, испытывая совершенно иррациональное, глубокое счастье. Вибрация двигателя отдаётся в груди и в ладонях, как будто «Ява» сама разделяет этот миг свободы. Интересно, Максу там сзади тоже передаётся это ощущение? Или он уже составляет мысленный список причин, почему я — худшее, что с ним случалось в этой жизни? Неудачно крутанув руль, чувствую, как заднее колесо резко уходит в сторону. Перелетаю через мотоцикл и почти мягко приземляюсь на толстый слой мха и полуспревших листьев. Бросаю быстрый взгляд на Макса — с ним всё в порядке. И внезапно снова захожусь истеричным смехом, чувствуя, как тело дрожит от переполняющей радости. Полиции можно больше не бояться — машина сюда точно не проедет. Падаю спиной в траву и хохочу, глядя на голубое небо, на белые облака и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву. Пахнет так, что голова идёт кругом, — травой, дикими цветами, землёй и… не знаю — самим летом во всей его первозданной, почти божественной красоте. Поворачиваю голову к Максу, который устраивается рядом. На несколько секунд просто замираю. Мне так нравится этот его вечно недовольный прищур и хмурая моська. Ты ж моя печалюшка. Очень красивая, между прочим, печалюшка — сложная, как хорошая книга, которую хочется перечитывать. Подаюсь вперёд и мягко касаюсь его губ своими. Они обветренные, шершавые. Кладу ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Вибрация его голоса заставляет улыбнуться.       — Ты опять лыбишся как идиот, — читаю я по его губам.       Трусь носом о его нос в совершенно невинном жесте, всматриваюсь в карие глаза, чувствуя, как смешивается наше дыхание. Пытаюсь зафиксировать этот момент в памяти так крепко, чтобы потом, через годы, вытаскивать его и пересматривать, словно кадр из любимого фильма. Сколько бы ни прошло времени и чем бы ни закончилась наша неправильная, но такая искренняя любовь — я хочу помнить этот миг во всех деталях. Как приятно мох холодит разгорячённое тело. Как несколько веток слегка давят в бок. Как солнечные зайчики танцуют на его смуглой коже. Хочу запомнить этот взгляд — полный ответной влюблённости и крайне неудовлетворённой страсти. Запах бензина, перегретой «Явы» и его кожи. Уткнувшись лицом ему в шею, легонько провожу языком по солёной влажной от пота коже. Макс напрягается и слегка упирается ладонью мне в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы сказать: «Не здесь». Я улыбаюсь в его шею, чувствуя прилив нежности. Да, ты прав. Сначала в магазин. До него, если идти по этой тропинке напрямую, всего минут пять. Между стволами деревьев уже проглядывают крыши сельских домиков.       Магазин «Валентина» (ну надо же было так назвать) встречает прохладой и запахом свежего хлеба, маленький, но выбор неожиданно приличный. Правда, самому в корзину ничего не положить — для этого за прилавком две улыбчивые продавщицы.       Пока Макс сосредоточенно изучает список покупок, я с самой невинной улыбкой подхожу ко второй и прошу несколько пачек презервативов и тюбик клубничного лубриканта. Подмигиваю покрасневшему Максу, слегка коснувшись его руки, и прячу покупки в рюкзак. Ничего такого — просто тихое обещание продолжения вечера, которое мы оба уже предвкушаем. Пока Макс стоит у кассы, я замечаю, как одна из продавщиц наклоняется к другой и что-то быстро говорит, глядя на нас. Они обе хихикают, прикрывая рот рукой. Макс краснеет ещё сильнее, до ушей и напрягается всем телом. Для меня они просто две тётки за прилавком. Для него — совершенно другой мир, который бесконечно говорит. Снова касаюсь его запястья, забираю рюкзак и улыбаюсь как ни в чём не бывало. Иногда хорошо, что весь этот шум мимо меня.       — Они ржали над нами. — Уже на улице он резко разворачивает меня к себе.       — Пусть. Зато мы с лубриком.