suspected victim.

      Тошнота подкатывала к горлу каждый раз, когда она вспоминала жадный взгляд Айзека на своем теле, когда в сознании всплывали картинки прожитого вечера, размыкание губ ублюдка, которыми, вероятно, он целовал Энид. И даже движение его рук приводило в бешенство, стоило ей подумать о том, насколько чистыми и ухоженными они выглядели, по сравнению со всем его содеянным. По сравнению с запястьями когда-то лучезарной девушки, которые сейчас усыпаны свежими шрамами и рубцами.       Уэнсдей тысячу раз прокручивала одни и те же мысли в голове. Он должен быть убит, она должна была убить его прямо там, своими собственными руками, даже не прибегая к оружию. Схватить за глотку, возможно, никогда не видавшую чужих рук, сомкнутых на ней. Видеть его страдания. То, как он задыхается, как его глаза краснеют, меняясь во взгляде, а на лице набухают вены. Надменный взор Айзека сам появляется в памяти, от чего руки девушки крепче сжимают дорогое кожаное кресло, стоящее в гостиной. Она пытается успокоиться, но чистый гнев разливается по венам быстрее, чем ей удается контролировать его. Уэнсдей быстро достала сигарету из пачки, прикурив ее дрожащими руками. Лицо не передает ни единой эмоции, когда как внутри все горит ядовитым пламенем, обжигает органы, притупляя обычный рациональный поток мыслей. Злость окутывает все сознание, хочется сорваться, хочется разнести всю квартиру к чертям, чтобы потом собирать ее по частичкам. Ощущения поглощающей беспомощности, молчаливого бездействия давят на виски, вызывая сильную головную боль, от которой некуда деться. Дым небольшим облаком разснесся по всей гостиной, окутывая ее в густую пелену.       Неожиданно зазвонил телефон, завибрировав на деревянном столе рядом с креслом. Уэнсдей посмотрела на незнакомый номер, но смахнула кнопку ответа на зеленый.       — Слушаю. — от крепкой сигареты горло немного першило, вызывая хрип.       Абонент молчал несколько секунд.       — Я хочу забрать свой свитер и принести тебе твою толстовку. Прости, что взяла ее без спроса. — голос был тихим, слышно было резкое дуновение ветра в динамик. Она находилась на улице.       Детектив молчала некоторое время, обдумывая ее слова. Казалось, если она допустит подобный контакт, то вполне может сделать какие-нибудь глупости, ее собственное эмоциональное состояние сейчас абсолютно нестабильно.       — Ты сейчас на улице?       — Я возле твоего дома.       Это уже выглядело больше как предупреждение, нежели просьба. Если Уэнсдей ей откажет, то Энид вынуждена будет ехать обратно, а вечер сегодня довольно морозный. Где-то в отдаленным участках ее сердца она чувствовала вину, прикрываясь тем, что если отдаст злосчастный свитер, то их больше ничего не будет связывать, хоть этого хотелось меньше всего.       — Заходи. Там дверь должна быть открыта.       Она запустила руки в распущенные волосы, которые не заплела в привычные косички из-за злосчастного ужина. Времени переодеть платье не оставалось, были слышны шаги в подъезде. После трех быстрых стуков дверь открылась, на пороге показалась Энид в той же самой толстовке, в которой ушла. На ее лица играла легкая улыбка, она неловко переминалась с ноги на ногу, теребя руками вязочки на кофте. Уэнсдей вышла из гостиной, облокотившись на дверной проем. Она держала постиранный свитер, ворс на котором сильно скатался, от чего он выглядел неопрятно и поношенно.       — На этом все? — звучало слишком странно, с ноткой надежды, что девушка попросится на чай.       Энид пришлось снять свои конверсы, которые когда-то давно были белыми, а сейчас превратились в страшное зрелище. Казалось, она специально их не стирает, придавая подобный вид. Она сделала два шага в сторону дверного проема, затем ловким движением стянула с себя толстовку. Уэнсдей наблюдала, как ее позвонок изгибается, как двигаются лопатки, как на коже появляются еле заметные складки, когда она наклоняется, чтобы не задеть все еще ноющие ребра. Она протянула вещь, оставшись в черном спортивном топе, который резонтровал с ее молочной кожей, усыпанной родинками в районе живота, рук и даже шеи. Искалеченное тело выглядело болезненно, кости выпирали, казавшись острыми.       — Будешь курить? — спросила Уэнсдей, не отводя взгляда от ее тела.       Энид немного поежилась, протягивая руку, на запястье которой виднелись шрамы от множества потушенных сигарет. Детектив молча подала ей свитер, который она тут же надела.       — Буду.       Они в тишине прошли в гостиную, помимо личного кожаного кресла Аддамс там стояло еще одно, но оно было бархатным и не очень симпатизировало хозяйке. Оба предмета мебели стояли почти вплотную друг к другу, что было довольно удобно. Энид села на бархатное, выглядя слишком взволнованной. Уэнсдей достала две последние сигареты из пачки, подав одну девушке. Они почти одновременно прикурили, глубоко затянувшись. Синклер обратила внимание на бледные дрожащие руки, между пальцев одной была крепко зажата сигарета, а другая лежала на подлокотнике. Она пристально смотрела, как тлеет сигарета, когда Аддамс затягивается, как она выдыхает густой клуб дыма, томно прикрыв глаза. Затем взгляд упал на ее платье, слишком хорошо подчеркивающее отличную фигуру. Каждая складка, каждая тень и каждое движение, при котором ткань так или иначе задиралась, заставляли ее почти представить что-нибудь неприличное. Энид так засмотрелась, что не заметила, как собственная сигарета дотлела до фильтра, а большой сгусток пепла на конце оборвался от тяжести и упал на ее джинсы.       — Злишься? — вопрос был задан неожиданно, будто порезав натянутую тишину.       — Почему вы так думаете? — Уэнсдей повернулась к ней, почти вплотную встретившись с лицом.       Синклер дернулась, не ожидав так близко увидеть лицо детектива перед собой.       — Твой резкий переход на «вы» заставляет меня подтвердить свои догадки. — она поспешно отвернулась, взглянув на сигарету девушки, все еще тлеющую ярко-красным.       — Как самонадеянно. — последняя затяжка была сделана до самого фильтра, Аддамс уже хотела потушить сигарету об стоящую рядом пепельницу. Энид резко подставила свое запястье.       — Потуши об меня. — ее глаза были прикованы к глазам напротив. — пожалуйста. — вырвалось на выдохе.       Тлеющий табак со сгустком пепла плотно прижался к нежному запястью с внутренней стороны, на котором было лишь одно свободное место, будто специально оставленное для этого момента. Ее рука даже не дёрнулась, когда кожа под действием ожога немного сползла, размазавшись вместе с пеплом. Все это время они поддерживали зрительный контакт, будто занимаясь чем-то по настоящему непристойным. Запястье Энид наполовину находилось в ледяной ладони Уэнсдей, крепко сжимающей ее. Они обе понимали, что подобная атмосфера слишком напряженная, слишком интимная, чтобы продолжать спор, но страх перед чем-то неизвестным, обжигающим до самых легких, запрещал одёрнуть руки в стороны. Аддамс с интересом наблюдала за эмоциями девушки напротив, пытаясь понять их и свои собственные. Она медленно наклонилась к ее запястью, на котором ещё не успел образоваться свежий пузырь от ожога и кончиком языка коснулась бледной раны, покрытой частичками пепла. Этот жест вызвал намного больше эмоций в Энид, чем сам процесс тушения. Она дернулась от неожиданности, наблюдая за тем, как влажный язык во мраке простуженной комнаты скользит по ее сморщенной от ожога коже. Воздуха не хватало до боли в грудной клетке, спектр чувств захлестнул слишком резко, слишком быстро. Уэнсдей подняла голову, опустив ее запястье, которое тут же скрылось за подлокотником. На ее языке остались частички пепла, которые она убрала лёгким движением большого пальца. Лицо Энид вспыхнуло от жара, но в полумраке Аддамс не могла разглядеть ее эмоций. Сама она никак не могла описать свои действия, внутри борясь с желанием сделать что-то еще более противоречивое. Ей хватило минуты молчания, чтобы сформулировать отговорку.       — В прошлый раз я потратила на тебя всю перекись. Ты ведь не хочешь заражения крови? — она говорила это со странной томностью в голосе.       Синклер не знала, что сказать. Ей было стыдно за свое извращенное возбуждение, абсолютно неуместное в данной ситуации.       — Я хочу... – она замолчала, подбирая слова. Мысли в голове путались, образуя один несвязный ком. Попытки думать рационально тут же смывались затуманенным разумом. — я хочу... — ей стало неловко от собственных мыслей.       Уэнсдей теряла терпение, приблизившись к ней через кресло, чтобы четко слышать.       — Чего ты хочешь? — вопрос был слишком двусмысленным, поверхностным.       Энид часто не знала, чего хочет. Она вообще не умела разбираться в собственных чувствах, что уже давно было доказано. Ей всегда казалось, что она немного странная, отдаленная от обычной реальности, только поэтому девушка пыталась быть по глупому приветливой и отзывчивой, чтобы не выделяться из толпы, что у нее получалось не совсем хорошо. Она выбирала то, что выбирают все, следовала за трендами вместе со своей массой, говорила типичные стандарты, которым якобы придерживалась. Встречалась с парнями, только ради того, чтобы от нее отстали, чтобы не дергали по подобным мелочам. В самом деле ей никто из них не нравился, она даже не помнит ни одного имени. Первый ее секс был примерно в двадцать, когда очередной парень настаивал, а отказывать слишком длительное время казалось утомительным, поэтому она сдалась. После этого Энид ни разу больше не занималась ни с кем подобным вещами, отдав предпочтение учебе в университете. Мягко говоря, ей не понравилось, а вообще, она была в глубоком разочаровании.       Если вспоминать моменты с Айзеком, когда он настолько увлекался процессом наказания, что решал снять извращенное возбуждение от страданий на той же самой Энид, то можно сказать — это всегда было мучением для нее. Каждый и каждый раз, когда это происходило, она пыталась думать о чем-нибудь хорошем, чтобы не возвращаться к процессу, в котором ублюдок вбивает ее в кровать, приговаривая такие же мерзкие вещи, как и он сам.       Возвращаясь к настоящему, Энид все еще переминала пальцы, смотря куда-то вниз.       — Ты хочешь снова подраться в рукопашную? — она спросила это уже с полным отчаянием, с полным разочарованием в себе и в своей репутации перед своим объектом восхищения.       Уэнсдей вскинула брови, не веря своим ушам. Сейчас она была в платье, ей нужно было бы переодеться, чтобы заняться подобным.       — Я должна одеть что-нибудь другое. — она тут же встала с кресла и направилась в комнату.       Энид нервно дергала ногой, ненавидя себя за подобные эмоциональные всплески. Аддамс вернулась через пять минут в спортивных брюках и футболке с какой-то странной надписью. Она встала в двух метрах от кресла, в котором сидела девушка, подзывая ее встать.       — Я удивлена, что ты решила взять реванш. — Уэнсдей приняла стойку.       Синклер встала напротив. Они начали ходить по кругу, подгадывая момент. В гостиной было довольно темно из-за выключенного света, но это добавляло некого колорита. Детектив сделала шаг вперед, предприняв попытку удара локтем в челюсть, но соперница с необычной легкостью заблокировала его, контратаковав боковым ударом правой, который тоже был перехвачен. Следующим шагом был обманный удар в печень, переведенный в апперкот по подбородку Уэнсдей, от чего голова немного откинулась назад. Энид хотела воспользоваться этим и повалить девушку, но стоило ей опустить голову для прохода в ноги, как в лицо тут же прилетел отточенный удар коленом. Синклер упала на пол, ловко подставив подсечку стоящей на ногах детективу. Последняя тоже свалилась, приземлившись на костлявое тело всем весом. Она тут же взяла контроль, устроившись на ней. Первый удар по лицу был принят с неожиданностью, второй с улыбкой, а третий оказался пощёчиной. На этом шквал прекратился, Энид с улыбкой смотрела на детектива, положив руки над головой в знак проигрыша. Недавно заживший нос снова был разбит, но это ее абсолютно не волновало, она казалась самым радостным человеком на свете, от чего Уэнсдей на секунду поморщилась, стирая с кулака мазки крови.       — Ты слишком истощена для поединка. — она пощупала ее ребра, сама не зная, зачем. — кожа да кости.       Синклер задержала дыхание, когда рука девушки аккуратно начала поглаживать выпирающие ребра, все еще не зажившие и ноющие сейчас под весом. Она знала, чего хочет в данный момент больше всего.       — Придуши меня напоследок, детектив Аддамс. — она улыбнулась, немного запрокинув голову, чтобы открыть больше доступа к шее с синим следом, будто от ошейника.       Уэнсдей несколько секунд думала, убрав дрожащую руку с ребер.       — Ублюдок привил тебе подобную отвратительную потребность.. — она нахмурилась, затем большими пальцами провела по синеватой линии на шее Синклер.       Энид начала ерзать, изнывая от предвкушения. Холодные ладони резко сомкнулись вокруг горла, перекрыв дыхание. Детектив начинала ненавидеть этот процесс, потому что ей нравилось. Нравилось причинять подобный вред молодой девушке, пережившей множество издевательств и истязаний. Она сжимала ее шею сильнее, с трудом разглядев довольное выражение лица, скрытое тенью собственного силуэта. Голубые глаза закатились, а по телу начались привычные судороги, после которых Уэнсдей разомкнула хватку, припав своим лбом к ее лбу. Самое недопустимое расстояние из всех. Энид несколько мгновений приходила в себя, чувствуя теплую кожу на лбу. Глаза Аддамс были закрыты в печальном выражении лица, а ладони удержали исхудавшие щёки девушки под ней. Синклер не смела касаться ее, все еще держа руки над головой как заключённый.       — Мне жаль. — прошептала Уэнсдей в первый и последний раз. — ты не должна была страдать.       Сердце Энид резко сжалось в неприятном чувстве. Было больно, невыносимо больно слышать подобные слова. Она тоже закрыла глаза, дав волю долгожданным слезам, скатывающимся по щекам на холодный пол. Тихие приглушенные всхлипы заполнили гостиную. Плечи девушки подрагивали, а дыхание сбивалось. Ее губ коснулось что-то теплое, хаотичный поцелуй был со вкусом слез и смазанной крови из носа, на которую они не обратили внимание. Аддамс тут же отпрянула, прикрыв рот.       — Уэнсдей?