suspected victim.

      — Нет, мы можем пойти прямо сейчас к вам домой, но что вы будете говорить? Разве вам есть, как оправдаться? — она осеклась. — почему вы просто не можете закрыть мне сейчас рот, послать куда подальше, я же несу полнейший бред.       Уэнсдей молча слушала ее, склонив голову.       — Может быть у меня и нет объяснений, но говорить об этом здесь все равно неудобно.       — Меня просто удивляет, как она смогла заинтересовать вас так быстро. Или здесь нужны какие-то дополнительные черты, чтобы вы обратили внимание? — она тяжело вздохнула. — которых у меня нет.       Все эти непонятные чувства уже сводили их обеих с ума. Они не могли дать им названия, не могли полностью объяснить или описать. Невыносимая жажда друг друга была настолько сильной, что между ними можно было увидеть наэлектризованные следы, готовые в любой момент взорваться, словно два спящих вулкана.       Энид не знала, чего хочет от нее, чего ожидает и зачем стоит сейчас на расстоянии метра. Просто тягучее разочарование и странная обида играли в ее груди тоскливую мелодию, от которой было до слез больно. Снова хотелось плакать, но она держалась, она не хотела выдавать сейчас все, что чувствует. Опечаленный взгляд Уэнсдей в очередной раз заставлял ее саму почувствовать вину. Извинения сами крутились на языке, но девушка прекрасно знала, что в данной ситуации абсолютно не должна просить прощения. Но и Аддамс не обязана. Встает тот же самый вопрос, крутящийся у обеих в голове. «А кто мы друг другу?»       Эта дешевая драма начала надоедать. Уэнсдей ощущала новую жгучую боль где-то в груди, от которой становилось тяжелее дышать. Вина давила на плечи, заставляя падать на колени. Она сама не знала, что сейчас у нее внутри, что крутится где-то с сердцем и что терзает ее грудную клетку. Было невыносимо видеть болезненное состояние девушки напротив, но от чего это сожаление, конкретно терзающее изнутри. Слишком много всего вызывало конкретные вопросы.       — Да, нам лучше уйти. — констатировала Энид, дернув ручку двери.       Она быстро объяснилась перед очевидно расстроенной Йоко, пока Уэнсдей ушла вперед, совсем не желая встречаться взглядами с ней. Ей было вдвойне стыдно, потому что недоразговор с Синклер полностью отрезвил. Она первой вошла в дом, увидев разбитую рамку на полу. Аддамс подняла ее, увидев фотографию, затем выбросила в мусор, абсолютно не расстроившись. Через пять минут зашла Энид, ощущая всю ту же слабость во всем теле.       — Я приготовила тебе ванну, пошли. — указала хозяйка дома, скрывшись в одной из дверей.       — Что значит «пошли»? — девушка последовала за ней.       Ванна была наполнена допустимо горячей водой, на стуле лежали принесенные вещи и банное полотенце.       — Сомневаюсь, что ты в силах хорошо себя вымыть. — она взяла в руку новую мочалку из шкафа. — а твой вид сопоставим с бездомными на улице.       — Я вполне могу, что за бред? — Синклер хотела показать, как она дотягивается до лопаток, но забыла о незаживших рёбрах, которые тут же заставили ее согнуться и промычать от боли.       — Что ты можешь? — почти с упрёком произнесла Уэнсдей.       Энид вздохнула, повесив голову.       — Мне.. мне неловко.       — Думаешь, я никогда не видела женского тела? Не веди себя по детски, раздевайся и залазь в ванну.       — А тело Йоко вы уже видели? — она не смогла воздержатся от едкого комментария.       Девушка совершенно не могла сопротивляться, ведь и сама очень хотела полежать в горячей воде, отмокнув от всей грязи, которую успела собрать за два дня с улиц и скамеек. Она начала медленно стягивать с себя одежду, но постоянная боль в той или иной части тела сильно ее тормозили, от чего лицо само по себе горело от стыда, ведь Уэнсдей также стояла перед ней и, вполне возможно, наблюдала за ее нелепыми попытками не издавать болезненных стонов.       — Могу я попросить вас об одолжении? — она подняла голову, когда дело дошло до нижнего белья. Их взгляды пересеклись. — отвернитесь.       Аддамс посчитала ее поведение крайне детским, хотя сама с интересом наблюдала за каждой сожрогающейся мышцей, замечала новые раны, синяки и не могла перестать думать о худом теле. Она беззвучно вздохнула и отвернулась. Через пару мгновений послышался плеск воды, девушка обернулась, вооружившись грубой мочалкой.       Плотный слой пены скрывал половину тела, поэтому Энид чувствовала себя вполне комфортно. Даже иногда допускала мысль, что бледные руки детектива привлекательно краснеют от горячей воды в ванне. Ей нравилось, как она осторожно массировала голову, аккуратно придерживала за плечо, отмывая ту или иную часть тела от разводов после лежаний в луже. Дискомфорт возникал только в те моменты, когда Уэнсдей случайно задевала раны на ее теле. Под конец основного очищения кожа Синклер стала красной от шорканья мочалки, а вода с какими-то странными частичками грязи стремительно смывалась. Ванная комната наполнилась паром, почти стало нечем дышать. Аддамс включила душ, ополаскивая ее тело от остатков геля для душа.        В какой-то момент Энид перестала злиться, но лишь наполовину. Она резко дернула девушку к себе, из-за чего та потеряла равновесие и выронила из рук душевой кран, который начал плескать во все стороны, промочив всю одежду. Уэнсдей упала в объятия зачинщицы, но так, что ухватилась за борты ванны, не добив ей ребра. Синклер потянула ее еще ниже, заставляя соскользнуть с бортиков и лечь сверху на оголенное тело. Она почти не придала значение боли, будучи взволнованной от собственных действий.       — Что за детские игры? — Аддамс была намертво зажата между худыми, но в то же время удивительно сильными руками и ее грудной клеткой.       — Послушайте. — всего лишь ответила Энид.       Уэнсдей прислушалась, уловив слишком быстрое биение сердца под ее грудной клеткой. Оно было таким громким и четким, что она задумалась, а что если ее собственное сердце сейчас бьется точно также? А что если нет? Ей до странности хотелось тоже ощутить это, тоже дать девушке послушать, чтобы доказать, что у нее оно тоже есть и оно тоже способно биться.       — Что ты чувствуешь? Почему оно так бьется?       — Я.. — Энид подбирала нужные слова, между этим она увидела разбитую в кровь руку Аддамс, пытающуюся ухватиться за борт ванны. — думаю, что люблю.       Уэнсдей не совсем поняла ее ответ. Объятия ослабли и она приподнялась, чтобы видеть покрасневшее либо от чувств, либо от духоты лицо Синклер.       — Мыться? — ее взгляд метнулся снизу вверх, задержавшись на губах.       Глаза Энид устремились куда-то в сторону, ей было слишком неловко.       — Именно в этот раз. — она старалась завуалировать как-нибудь неуклюжее признание.       Бровь Уэнсдей дернулась в вопросительном жесте.       — Обычно ты моешься не так хорошо?       От данного предположения госпожи детектива у Синклер почти исказилось лицо в разочаровании. Она вздохнула.       — Обычно я моюсь сама.       — Ты любишь, когда тебя кто-то моет?       — В этот раз.       — А тебя часто моет кто-то?       — Нет, это впервые. — она уже не чувствовала себя неловко, поддерживая зрительный контакт.       — Тогда я не понимаю твою любовь к сегодняшнему мытью.       — Почему вы такая.. даже не знаю, как выразиться.       Уэнсдей внимательно наблюдала за ней, все еще пытаясь понять, что она имеет ввиду и почему злится в данный момент.       — Почему ты резко начала обращаться ко мне на «вы»?       — Просто я была зла и вообще.. — она неожиданно схватила ее за щеки, зажав ладонями. — не в мойке дело, совсем не в ней! И не люблю я, когда меня моют. А вы, вы просто самая непробиваемая и глупая.       Повисла тишина. За ней последовало обиженное мычание Энид, она почти потеряла надежды что-то объяснить.       — А что ты любишь тогда?       — Неважно уже. Мое сердце перестало так биться. — она опустила ее щеки, повернувшись к стене.       Уэнсдей приблизилась к ней вплотную, коснувшись носом почти зажившей шеи. Она вдохнула запах, прикрыв глаза. Синклер ощутила целый спектр эмоций от этих действий и целую орду мурашек по всему телу. Ее рука интуитивно легла между выпирающих лопаток, поднимаясь выше до затылка.       — Снова бьется. — констатировала Аддамс, отстранившись.       Энид уже готова была стрелять, сжав зубы от злости.       — Вы самая, самая-присамая непробиваемая женщина из всех, кого мне приходилось встречать! Я в отчаянии! — иронично протянула девушка, состроив страдальческое выражение лица.       Как бы странно не было, Уэнсдей абсолютно устраивало лежать в мокрой одежде под струями горячего душа, зажатого ногами.       — Ты можешь просто сказать мне нормально.       — Вас.       — Что?       — Что?       — Что «вас»? — ее бровь дернулась.       Энид нахмурилась, пытаясь держать себя в руках.       — Люблю! Я люблю вас! Да, я думаю, что люблю вас! Слышите, детектив Аддамс? Я люблю вас до боли в груди, поэтому мое сердце так бьется. — она не выдержала, выкрикивая это с закрытыми глазами. — и, к вашему сведению, я все еще злюсь на ваш недавний поступок, злюсь так, что сводит кончики пальцев! А если вы хотите знать больше, то я была бы не против, если бы вы прострелили мне грудную клетку... закройте мне рот.. боже! — девушка закрыла лицо руками, утопая в стыдобе.       Уэнсдей слушала это с невозмутимым выражением лица, но чувствовала, что кончики ушей начинают гореть.       — Повтори.       Энид сделала самое недовольное лицо из всех, которые могут быть.       — Вы издеваетесь?       — Я вполне серьезно. — она села на ее живот, выключив кран, и прижалась грудной клеткой к лицу. — прислушайся.       Синклер нахмурилась, сфокусировавшись на звуке. Сердце детектива билось, не просто билось, а стучало так быстро, что казалось, пробьет грудную клетку. От подобного ответа у нее свело живот, она забыла обо всех обидах, которые ее беспокоили.       Уэнсдей посмешно встала, вылезла из ванны и скрылась за дверью, оставив Энид одну. Ее окутали тысячи противоречий и сомнений, с которыми нужно было разобраться немедленно. Сердце выпрыгивало из груди, а дыхание было непривычно частым. Она упала на кровать, уставившись в потолок. Чувства, которые она испытывала впервые, ощущались как сквозные раны. Было слишком хаотично, беспорядочно и совсем не так, как привыкла девушка. Хотелось закурить, но на переднем плане были эти эмоции, затмевающие все остальное.       Энид вышла через десять минут и медленно присела на край кровати, повернувшись к Аддамс.       — О чем вы думаете?       Уэнсдей открыла глаза.       — Почему ты просила придушить тебя? И почему именно меня?       Она встала, надавив рукой на плечо Синклер, чтобы та упала животом на кровать. Затем расположилась на ее спине, положив руку в районе лопаток.       — Я и сама не знаю. Просто мне показалось, что было бы неплохо. — она не могла видеть лица детектива из-за собственной копны волос и неудобного положения.       Аддамс плавно проскользила от впадины между лопатками до седьмого позвонка. Затем повернула ее лицом в подушку, кончиком пальца скользнув от выпирающей кости до самого затылка и обратно, вызывая мурашки по коже. Она наклонилась ниже, зубами впившись в плечо. Послышался болезненный вздох. Уэнсдей оставила несколько укусов с задней стороны спины и развернула ее к себе. Лицо Энид было по прежнему красным, но теперь как-то по другому. Мокрые волосы прилипали к коже, а глаза были полуприкрыты. Футболка сползла набок, оголяя выпирающие от худобы ключицы, которые слишком привлекали своим видом девушку напротив. Она провела по одной большим пальцем, очерчивая ее остроту. Затем ее ладони скользнули вверх к тонкой шее, сомкнувшись на ней. Она наклонилась к ее лицу, поцеловав слишком невесомо, поэтому Энид потянулась еще, но тут же была прижата головой к подушке. Руки начали сжимать горло, на лице девушки непроизвольно появилась улыбка, она чувствовала, как сводит живот от кислородного голодания мозга, как прохладный воздух с улицы обдает ее горящую кожу холодом. Начало темнеть в глазах, Синклер прикрыла их, почти смирившись с тем, что потеряет сознание, но мягкие ладони в этот момент расслабились, не позволив этого.       — Я хочу, чтобы ты убила меня так когда-нибудь. — высказалась Энид, не переставая улыбаться. — это ведь двойное наслаждение.       — Я могу просто продырявить тебе грудную клетку своей пулей. Или висок. — Уэнсдей взяла с тумбочки у кровати свой ствол и спустила курок, направив в лоб девушки. — я помню, что заряжала две, а значит, три должны быть холостыми.       — Стреляй. Скорее. — Синклер не отводила от нее взгляда, чувствуя, как возбуждение окутывает сознание сильнее.       Пауза длилась почти минуту, девушка держала палец у спускового крючка. Она резко нажала, ощущая дрожь в руках. Пуля оказалась холостой, от чего подогретая интрига в миг рассеялась. Уэнсдей тяжело дышала, убрав ствол в сторону.       — Какое разочаровывающее везение.       — Какие глупости. — ответила Аддамс, свалившись рядом с ней. — Энид.       — Что?       — Мне жаль. — это было ее второе извинение за всю жизнь, да еще и перед одним человеком. — абсолютно не понимаю, за что получила твою любовь, а еще не понимаю, что чувствую сама, не знаю, как себя вести и что предпринять, если теряюсь в собственных эмоциях. В последнее время, а точнее, с появлением тебя в моей жизни, я начала ощущать себя слишком уязвимой, открытой и эмоциональной. Не могу сказать точно, нравится мне это или нет, но чувства не такие плохие, какими я представляла их. — в моменте она взяла ее за руку, перебирая пальцы. — я разберусь в себе и скажу тебе о своем умозаключении. Но не сейчас.       — Не стоит извиняться. — Энид была слишком шокирована таким развернутым ответом Уэнсдей. — я тебя полностью понимаю, все в порядке, я буду ждать сколько угодно.       Аддамс все еще держала ее за руку, в глубине души стыдясь за свое чрезмерное проявление эмоций. Они лежали, устремив взгляды в потолок. Теперь вакуум над ними казался совершенно другим. Прошлый треснул, а новый стал только прочнее, он стал общим. Было еще очень много сомнений и противоречий, но думать о них хотелось меньше всего. Главное, что сейчас между ними зарождалось что-то абсолютно новое, не похожее ни на что. Не просто извращенные потребности, в которых они старались удовлетворить голод друг друга. Это можно назвать тактильным голодом, но немного специфичным.       Было множество воспоминаний, в которые Энид хотелось бы вернуться. Одним из них был тот смутный вечер, в котором она не доверилась старшему детективу, предав себя, предав саму Уэнсдей.        Она часто думала об этом моменте. За время нахождения в логове Айзека ее успокаивала только подаренная шапка и окровавленная жилетка, уже абсолютно ничем не пахнущая. Как раз таки оба этих предмета остались в одном из домов группировки, которые необходимо было забрать.       Энид лежала молча, не зная, куда себя деть от слишком приятного ощущения близости с тем, от кого ожидала меньше всего. Тепло само по себе отогревало замерзшие когда-то места в груди. Уэнсдей иногда поворачивалась к ней, но лишь на секунду.