suspected victim.

      Было даже не просто тошно, хотелось выдрать все волосы на голове от ощущения собственного бессилия перед этой неопределённостью. Ей казалось, что она единственная, кто беспокоится об этом, единственная, кто тревожится о том, что будет дальше и что их ждет. Ждет ли? Есть ли это недалекое будущее, в котором они говорят друг другу приторные слова о любви, в котором нет испорченной похоти, грязной зависимости и всего, что есть по ощущениям сейчас? Голова гудела не только от навязчивых мыслей, но и от одного лишь воспоминания об издевательской улыбке Айзека, о его наглых действиях и очередном собственном бессилии перед этим. Она сама же рыла себе могилу, закапываясь все глубже и глубже, что слова Йоко теперь не звучали так уж лживо. Они источали тем, что ей удавалось хранить в каких-то отдаленных участках своей души. Источали правдой.       Энид точно помнит свои студенческие дни и обессиленные вечера, когда в истерике хотелось все бросить, но одна мысль, одна надежда, что она сможет стать такой же идеальной как Уэнсдей Аддамс, в то время бывшая на пике своей карьеры, теплила ее сердце. Она решительно вставала, продолжая усердно работать, этого было вполне достаточно, чтобы не желать чего-то большего. Сейчас же ей хочется намного, очень даже намного больше, чем дозволено. Это вполне может превратиться в потребность, в ненормальную зависимость, которая обдает до кончиков пальцев, словно электрическим током. Может, она правда просто навязывает себе, что ее не устраивает расположение дел. Не устраивает недосказанность детектива, противоречивые действия, вставляющие посильнее любых успокоительных, да даже ее периодическая холодность. Это вполне можно связать с ненормальностью, к которой ее буквально приручил Айзек, вырабатывая те или иные рефлексы.       Энид не уверена уже ни в чем. Буквально пару недель назад она готова была кричать о своей любви, но что сейчас? Сейчас она даже вспомнить не может, в какой момент ее чувства перешли ту самую грань между восхищением и так называемой любовью или ощущением, которое можно обозвать этим словом. Когда же это началось? Можно ли рассчитать ее побег как подвиг ради той, кем восхищается чуть ли не с самой школы? Или уже здесь было что-то глубже? Каждый может додумывать по другому, но Синклер чуть склоняется над головой детектива, чтобы видеть ее глаза, когда собственные краснеют от переполняющих слез.       — Принеси коньяк из шкафа в кухне. — Уэнсдей проигнорировала тот факт, что ее сейчас буквально отвергли.       Энид отвлеклась от сети собственных чувств, пронизывающих до самых костей. Она молча встала, направившись в кухню. В верхнем шкафу правда стояла стеклянная бутылка с толстым дном и надписью «Alexandrion». Ей не до конца было понятно, для чего раненой девушке сейчас понадобился алкоголь.       — Этот? — она спросила это как бы для галочки, снова присаживаясь на край кровати.       Аддамс не ответила, выхватив из ее рук бутылку. Открывать плотную металлическую крышку левой рукой было не совсем удобно, но она не стала просить о помощи и через несколько попыток открутила ее. Энид с интересом наблюдала за ней, особенно, когда она начала большими глотками буквально опустошать полуторалитровую бутылку крепкого коньяка. Детектив остановилась, выглотав почти половину. Она тяжело выдохнула, резкими движениями вытащив из аптечки изогнутую специально иглу и черные медицинские нити из полиамида, которые хранила у себя для особых случаев. Вообще, этот набор медикаментов ей подарил отец — Гомес, служивший когда-то в государственной гвардии. Конечно, молодая Уэнсдей была в восторге от подобного презента, с радостью приняв его, но она даже не знала, что он может пригодиться ей в жизни. Перед глазами все плыло, алкоголь и потеря крови давали о себе знать, она не могла попасть в ушко иглы, держа ее в зубах. Энид наблюдала за этими нелепыми попытками, но все таки решила помочь, ловко вдев нитку. Девушка молча приняла этот пакт помощи, развязывая наложенную совсем недавно повязку. Рана уже не сочилась кровью, но от ее вида Синклер все равно передергивало. Конечно, она видела и похуже этого, ей приходилось убивать, приходилось сшивать раны на собственном теле, но видеть это именно на Уэнсдей было чем-то абсолютно другим.       Аддамс сделала первый стежок, все тело бросило в пот от боли, которая даже через опьянение чувствовалась не просто сильно. Она нахмурилась, поддевая иглу во второй раз, комнату наполнило сдавленное мычание и отвратительные звуки шевеления порванных тканей. Энид смотрела на нее, когда собственные руки тряслись уже не от страха, а от очередного ощущения личного бессилия. Мычание становилось громче, дыхание детектива участилось, она запрокинула голову к изголовью кровати, зажмурив глаза, чтобы резким рывком соединить две части кожи. Синклер не выдержала, накрыв ее окровавленные ладони своими дрожащими.       — Давай лучше я. — выпалила она, перенимая окрашенную в красный иглу.       Уэнсдей тяжело вздохнула, стирая пот со лба. Она открыла глаза, внимательно наблюдая за неуклюжими действиями девушки, руки которой дрожали, а по щекам безостановочно скатывались горячие слезы, падающие на ее оголенный живот. Энид с особой аккуратностью поддевала ткани, чтобы не было совсем больно, но Аддамс все равно зажмуривала глаза, сдержанно мыча. Ее свободная ладонь потянулась к волосам Синклер, скрывающим лицо, что не очень нравилось детективу. Она стерла очередную дорожку слез с покрасневшей от чувств щеки, оставив разводы собственной крови на ее коже.       — Так заботливо. — Уэнсдей слабо улыбнулась, чувствуя, как алкоголь обжигает грудную клетку, смутив сознание.       Энид всего на мгновение перевела взгляд с раны на ее лицо, снова продолжив свою операцию. Она хотела проклинать свои руки за дрожь, которую никак не могла унять. Все ушло на задний план: и собственные переживания, и Айзек, и страх и даже переполняющая тревожность. Ее внимание сейчас было полностью сфокусированно на нынешней задаче, выполнение которой играло огромную роль.       — Вы успеваете болтать. Значит, мне можно быть менее аккуратной? — она перешла на «вы», сама того не замечая.       Бровь Аддамс изогнулась в вопросительном жесте, ей явно не понравился внезапный переход к формальностям.       — Это протест? О чем вы говорили с баристой?       Энид не собиралась отвечать, делая очередной стежок, от которого девушка снова замычала, схватившись за простынь. Затем на ее лице заиграла странная улыбка, от которой Синклер стало не по себе.       — Когда ты поняла, что любишь меня? Уверена, что не перепутала восхищение с любовью? — от последнего вопроса Энид нахмурилась, делая последнюю петлю с непроизвольной злостью, от чего лицо детектива резко сменилось в болезненной гримасе.       — Если вы склонны к непониманию собственных.. — она тут же осеклась, отрезая остатки нити. — извините.       Уэнсдей стало невыносимо стыдно перед ней, и даже если алкоголь сейчас имел больший вес, это не волновало. Она снова дотронулась до ее щеки целой рукой, ощущая скатывающиеся по коже слезы. Ей удалось легким толчком приподнять голову девушки, чтобы видеть красное заплаканное лицо, от вида которого все внутри переворачивалось, а сердце сжималось, отказываясь работать в привычном темпе. Она прищурилась, сдерживая себя, чтобы не закусить нижнюю губу.       — Да, я совершенно не понимаю, что чувствую, абсолютно не могу сказать то, что хочется. — впервые за все время ей было тяжело смотреть в эти голубые глаза, в данный момент покрасневшие от слез. — будто мое горло связано колючей проволокой, и при любом движении она впивается в кожу, не позволяя сказать ни слова. Зачем ты восхищаешься мной? Смотри. Прямо сейчас я боюсь, я чувствую страх перед тобой, перед тем, как ты воспримешь мои слова. Видишь? — она показала ей, как ее собственные руки начинают дрожать. — я совсем не бесстрашная, не бесчувственная, а уж тем более — не бессердечная. Я способна чувствовать, Энид. И то, что я испытываю к тебе, я не могу назвать ни одним словом, которые имеются в моем словарном запасе. Это что-то совершенно иное.       С каждым ее словом плач Энид становился только сильнее, она тихо всхлипывала, разрушая цунами чувств свои собственные защитные барьеры. Ее слезы безостановочно падали, хотелось поскорее скрыться, чтобы не показывать себя с подобной стороны, называемой слабостью.       — Мне страшно, Уэнсдей. Мне... мне очень страшно.. — фразы заглушались в очередных всхлипах.       Дрожащая ладонь легла на ее плечо, несильно сжимая.       — Сейчас я пьяная, моя голова кружится от потери крови и алкоголя, мне плохо физически и морально, мне нечем дышать, я хочу задохнуться. Позволь мне быть эгоистичной еще некоторое время. — она ощущала, как глаза начинает щипать, это чувство ей было знакомо, но в то же время слишком чуждо.       От подобного признания у Энид скрутило живот, она припала лбом к грудной клетке Уэнсдей, чувствуя, как она часто вздымается. Было уже не так тошно, но лишь на какое-то значение. И этот пьяный бред девушки совершенно изводил ее, заставляя все снова переосмысливать.       — Я не хочу осознавать, что Йоко была права, я хочу верить твоим словам, но ты завтра пожалеешь обо всем, что сейчас сказала. — она говорила это так, будто будет жалеть больше, чем сама Аддамс.       Уэнсдей зарылась рукой в ее волосы, поглаживая по затылку. Боль от ран была ничем по сравнению с той болью, которую она ощущала от ее слов. Они резали гораздно глубже ножа, сильнее, чем что-либо. Собственный эгоизм заставил ее чувствовать себя настолько плохо, что хотелось жалеть о том, что она позвонила тогда Энид и сделала все, чтобы выжить, а не умерла в прощальном зале от потери крови. Сейчас, подрагивающие от всхлипывания плечи казались слишком родными, слишком знакомыми. Все перед глазами плыло, но ей хотелось запомнить эту картину чёткой.       — Да. Я вообще сомневаюсь, что вспомню что-либо, но.. Мои слова сейчас как никогда искренние. Энид, слышишь?       Синклер не поднимала голову, слезы скатывались вниз до шейной впадины, оставаясь небольшой лужицей.       — Я.. очень.. я не знаю. Я люблю тебя, но понимаю, что это слово не совсем характеризует то, что я чувствую. — она всхлипывала почти после каждого слова, сжимая простынь по обе стороны от Уэнсдей. — я хочу требовать от тебя больше, но я не имею никакого права, ты и так сказала много.       — Я бы хотела сейчас раствориться здесь. Я была бы не против раствориться в тебе. Метаморфозой. — прошептала Аддамс, в очередной раз проводя по ее волосам ладонью.       Энид какое-то время думала, плач почти стих, но всхлипы не прекратились. Она обняла ее за шею сзади, уткнувшись носом в районе ключиц и плеча.       — Я бы.. была.. ммм... — ее мычание отдалось по всей коже Уэнсдей мурашками. Она перешла на шепот. — я была бы не против, чтобы моя шея сломалась под твоими руками.       Девушка думала над сказанной фразой, но все мысли растекались, не образуя что-то связное. Хотелось снова выдавить что-нибудь из себя, но тяжесть всех факторов, действующих на нее сейчас была сильнее в два раза. Глаза уже слипались, невыносимо хотелось спать.       — Не уверена, что сейчас в силах сделать что-то подобное. — ей резко вспомнилось об уже забытой ране на запястье.       — Необязательно сейчас. Я просто ненормальная, я сумасшедшая, сдай меня в психушку. — она бубнила это тихо, уже полностью смирившись со всем.       Уэнсдей опустила ладонь между ее лопаток, ощущая каждую кость кожей. Энид приподнялась, лицо сильно опухло от длительных слез, глаза остались красными. Она прижалась носом к ее щеке, невесомо целуя в подбородок. Затем выше, до засохших губ. Горячее дыхание обжигало кожу, она становилась все яростнее, может быть, злее. Злилась на что-то, чего сама не знала. Хотелось выместить это на ней, чтобы завтра она ничего не вспомнила. Аддамс приняла эти жесты, сжимая плечо. Сил отвечать или сопротивляться абсолютно не было, в этот раз Энид одолела ее, но победа не была такой уж желанной.       Чувство болезненной тишины не отпускало даже после эмоционального разговора, хотелось кричать. Хотелось курить, но если сейчас она уйдет, то все, что произошло за этот вечер, перенесется лишь в ее воспоминания, ведь завтра все эти построенные мосты снова падут. Возможно, она хотела, чтобы Уэнсдей все запомнила, но от этого все станет только хуже. Синклер не понимала саму себя.       Если ее обдают холодом, она лишь сильнее хочет быть ближе. Если есть какая-то возможность на взаимность или что-то на подобии тепла от детектива, то ей становится страшно. Даже не по определённой причине, ей просто хочется сбежать или стать немного дальше. Она с каждым разом разочаровывается в себе только больше, понимая, что такой она была всегда, даже до Айзека, до работы детективом, до восхищения Уэнсдей, до всего этого. Энид поняла, что всю свою жизнь это она являлась бракованной частичкой паззла в жизни других, что только она всегда искала какие-то причины для того, чтобы сойти с ума. Никто никогда не влиял на нее так сильно, как ее собственные мысли. Она не была одинока, но определённо думала слишком много для того человека, кто был окружен внешним миром, кто имел множество друзей. Сейчас же рядом с ней не осталось никого, кроме Уэнсдей, к которой ее чувства давно превысили грань любви. Вся эта дикость просто сводила с ума в очередной раз.       Аддамс вырубилась, не пересилив свою усталость. Энид встала, отлипнув от нее. Время было около полуночи, обнаженное черное небо не скрывало звезды, а луна ясным взором светила в окно, роняя длинные, тянущиеся тени. Спать хотелось, но она решила сначала покурить, встав с кровати. Ее взгляд упал на неровный шов на запястье девушки. Синклер перевязала его, обмазав специальной мазью, чтобы на утро не было сильного отека.       Выйдя на балкон, она почувствовала ночной мороз, пронизывающий до самых костей. Переполняющие чувства отступили, оставив после себя лишь огромную дыру. Нахлынуло полное опустошение.