suspected victim.

      Тишина длилась недолго, Энид выбросила окурок из окна, снова сжав руль двумя руками. Уэнсдей сидела молча, наблюдая за ее действиями.        — Кто такая София? — она спросила это без явного интереса. Девушка повернулась в ее сторону, но тут же сосредоточила внимание на дороге.        — О чем ты? — ее голос звучал раздражённо.        — Ты шептала это имя утром. Я думала, мне показалось. — она отвернулась к окну, сложив руки на колени.       Энид съехала на обочину, резко выворачивая руль вправо. Она заглушила автомобиль, откинувшись на кресло.        — Давняя знакомая. Тебя правда это волнует?       Уэнсдей снова повернулась к ней, но уже с заинтересованным лицом, приподняв одну бровь.        — Да. — она не отводила от нее взгляда. — имена давних знакомых не шепчут в постели.       Синклер закрыла лицо руками, тяжело вздохнув.        — Ты хочешь поиграть со мной в ревность? — ее голос звучал тихо. — я была знакома с ней несколько лет назад.        — Что ты имеешь ввиду? Я просто хочу узнать тебя больше.        — Мм.... — она склонила голову куда-то вниз, волосы скрывали лицо, повиснув копной. — она.. дала весомый толчок к моему внутреннему развитию, если можно так сказать. Сегодня мне снились воспоминания о ней.       Снова повисла тишина, Уэнсдей внимательно слушала ее, затем устремила взгляд в окно, почувствовав странные ощущения. Что-то неизвестное терзало ее грудную клетку, вырываясь наружу. Возможно, она никогда не чувствовала что-то подобное и никогда не сталкивалась с этим.        — Это были приятные воспоминания? — она почти проклинала себя за этот вопрос, но все внутри кричало о том, что спросить нужно.       Ей было абсолютно непривычно ощущать столько чувств за раз, они скребли само сердце, выворачия все наизнанку, заставляя чувствовать себя неконкретно. Не так, как она привыкла. Рациональность больше не была ее вторым именем, а ясный ум перестал быть лучшим другом.        — Я и сама не знаю. Уэнсдей.        — Что?       На ее руку легла ледяная ладонь, было неожиданно, немного смущающе.        — Я устала убегать. — она сказала это с печальным выражением лица, избегая зрительного контакта. — я всю жизнь бегу куда-то, от кого-то, но так и не могу догнать свою тень. Как думаешь, можно ли назвать меня лишним человеком? Я останавливаюсь, перевожу дыхание и продолжаю эстафету, передавая эстафетную палочку самой себе, я устала от этого. Эта игра мне надоела, я хочу остановиться, упасть и никогда больше не вставать. — она склонила голову к ее плечу, припав лбом.       Уэнсдей молчала, ей нечего было ответить. Душевные переживания всегда были для нее отдаленной темой, бесполезным времяпровождением. Ей не свойственно было волноваться о ком-то, даже о себе. И всю жизнь девушку это устраивало, она даже считала это своим достоинством, ведь может совершенно спокойно высказывать свое мнение, можно быть прямолинейной, грубой, но все в пределах холодной вежливости. Именно сейчас хотелось услышать что-то чувственное, открытое или, может быть, искреннее.       — Я не знаю, что должна сказать. — призналась она, рассматривая проезжающие мимо машины.       — Оу... нет, нет. Я не хочу услышать от тебя слов поддержки. За время твоего познания мной, я понимаю, что не могу просить тебя об этом, только если немного. — Энид вздохнула, подняв голову. — я просто хочу выговориться. Я накопила слишком много и задолжала абсолютно везде.       Уэнсдей повернулась к ней, заметив все то же печальное выражение лица. Румняца на щеках не было, только болезненно-бледная кожа с характерными синяками под глазами и шрам на подбородке. Глаза покраснели, прогнозируя подступающие слезы, которые девушка старалась сдерживать.       — Думаю, я волнуюсь за тебя больше, чем за кого-либо. — она сказала это с огромными усилиями, потупив взгляд в сторону.       Синклер шмыгнула носом, кожа лица начала заливаться жаром.       — Но.. но я знаю, что ты не можешь до конца разобраться в своих чувствах. Знаю, что ты не привыкла к этому и совершенно понимаю, что не имею права претендовать на что-то более открытое, чем эти поверхностные теплые слова, пропитанные твоими жесточайшими усилиями. — она начала быстро бормотать, сама того не замечая.       Глаза, красные от слез, быстро захлопали, а голова была задрана к верху.       — Я люблю тебя. — Уэнсдей сказала это максимально тихо, почувствовав воткнутые в горло шипы, которых боялась и которые оказались не такими уж острыми.       Энид опустила подбородок, поток слез уже невозможно было контролировать, слова Аддамс только сильнее подействовали на нее. Фраза, которую она хотела услышать больше всего на свете, звучала даже эмоциональнее, чем она предполагала.       — Ты говоришь это, только чтобы я успокоилась, я понимаю. Зачем ты заставляешь себя? Разве я стою этих усилий? — ее нос покраснел, как и щеки, лицо снова стало выглядеть очень по детски.       — Нет, я говорю это, потому что считаю нужным. Это минимум слов, которыми я могу охарактеризовать свои чувства к тебе. Абсолютный минимум, но даже в этом я не уверена. Эта фраза мне никогда не нравилась. — она говорила привычным монотонным голосом, но ее кончики ушей заметно покраснели.       Синклер снова шмыгнула носом, уже успокаиваясь от нахлынувшей истерики.       — Я же могу быть уверена, что эти слова искренние?       — В силу моих возможностей.       Она завела машину, тронувшись с места. Оставшаяся дорога до дома сопровождалась редким шмыганьем носа.       Уже в квартире они переоделись и легли в кровать, за окном было все еще светло. Позавтракать им так и не удалось, но есть абсолютно не хотелось. Ливень долбил по окнам и крышам, плача на весь город. Переулки выслушивали завывающий от изнеможения ветер, который работал в паре с проливным дождем. Это дуо можно было охарактеризовать как небольшую музыкальную группу, выпускающую плаксивые песни, любителями которых являлись такие же страдающие люди или просто притворяющиеся таковыми.       Энид обнимала ее за талию, уткнувшись лицом в ребра, пока та перебирала одной рукой светлые непослушные волосы. Это умиротворение было почти вынужденным, требовалась небольшая подзарядка.       — Ты считаешь меня мерзкой, а? — пробубнила Синклер, немного запрокинув голову выше, чтобы видеть лицо девушки.       Уэнсдей анализировала вопрос. Тут нельзя было ошибиться, нужно тщательно подбирать слова, но не стоит думать слишком долго, ведь она может подумать, что этот вопрос ставит ее в затруднительное положение и что над ним стоит хорошенько подумать.       — Нет. А должна? — она несильно сжала волосы на ее затылке.       Энид улыбнулась, затем привстала, упираясь локтями в постель, чтобы не свалиться на нее всем телом. Детектив опустила ее волосы, согнув обе руки в локтях ближе к голове.       — Я же омерзительная. — она наклонилась, ощупывая носом кожу на ключицах Аддамс. — когда ты душишь меня, я думаю о том, что было бы неплохо, если бы твои руки не размыкались, доведя все до конца.       Уэнсдей довольно громко выдохнула, ощутив пробегающие по коже мурашки, от которых стало немного неловко.       — Ты ведь боишься смерти, Синклер. — почти иронично произнесла она, тут же вздрогнув от укуса в области плеча.       Небольшая рана была зализана горячим языком, обжигающим кожу.       — Ты уже слишком хорошо знаешь меня. И все же, я повторюсь: я бы хотела умереть от твоих рук. Желательно, на моей сломанной пополам шее. — она провела кончиками пальцев вдоль левой руки детектива вверх, чтобы скрестить их.       Правая рука девушки уже не была опухшей, но для заживления в лучшем случае требовалось около месяца.       — Не понимаю, к чему мне подобная честь.. — на последнем слове она выдохнула, когда вторая рука Энид скользнула под растянутую домашнюю футболку из синтетики с потертой надписью «blah».       Спектр чувств накрывал один за другим, подобное физическое взаимодействие было до одури хаотичным и слишком непривычным для Уэнсдей, любившей держать все в своих руках. Но сейчас из рабочих у нее только левая, бесполезная почти во всем. Черно-белая полосатая простынь изгибилась под стать Аддамс, скомкавшись в некоторых местах. Уши снова покраснели, как и бледные впалые щеки. Смущение сменялось смущением, ей никогда не доводилось ощущать чьи-то руки на своей коже, да еще и в откровенных местах. Они как-то слишком умело заставляли ее гнуться и извиваться, прикусывая губу.       — Можно ли назвать это моим дебютом? — с улыбкой спросила Энид, оставляя дорожку из поцелуев на шее.       Детектив оттягивала голову выше, было невыносимо жарко. Странная мысль пришла в голову, окутав сознание.       — На этот раз мы правда поменялись местами. Могу ли я сделать что-то, чтобы загладить свою вину? – она оторвала Энид от себя, пристав на постели.       Синклер почти расстроилась, что ее отвергли подобным образом. Она почесала область под своим ошейником, задумавшись.       — О чем ты? Какая вина?       — Утром в колонии и в машине я вела себя не совсем разумно. — она склонила голову.       Уэнсдей придвинулась к ней, сев на край кровати, чтобы ноги свисали к полу. В голове вспыли воспоминания о роковом вечере, когда Энид сидела у ее ног после рукопашного поединка. Почему то хотелось извиняться, но не просто так, а как-то весомо. Извиняться не просто за что-то конкретное, а за все время, что ей довелось общаться с ней. Даже тот начальный период, смутный период и цепочка драмы, где только одна она причинала ей боль. Какая-то часть мозга отказывалась признавать подобное унизительное действие, но ей хотелось прочувствовать это на своей шкуре. Она медленно сползла с края постели, опустившись вниз. Синклер наблюдала. Ей было до ужаса неловко и странно. Она никогда не думала, что будет смотреть на Аддамс, стоящую перед ней на коленях.       — Мне правда жаль, Энид. — Уэнсдей придвинулась ближе, положив одну руку на ее ногу.       Почему то эта картина вызывала в Энид слишком много эмоций, она закрыла лицо руками, выглядывая из маленьких щелок между пальцами.       — Это странно. — прошептала она. – это ужасно странно и неловко.       Возможно, ей хотелось услышать эти слова, но точно не таким образом, не в этом положении. Аддамс ощущала боль в коленях от твердой поверхности, но тяжесть вины была бы сильнее этого.       — Прости меня за все. Я причинила тебе достаточно вреда, сейчас я чувствую себя ужасно, я хочу извиняться, хочу просить прощения, но не жду его. Ты не обязана. — ее голос звучал непривычно надрывистым, даже не тон выше, чем обычно.       Энид все еще ощущала эту неловкость. Она вспомнила свои извинения, после которых болели колени, вспомнила жалобный взгляд, запах табака и большие клубы дыма.       — Встань, Уэнсдей, я не могу смотреть на это. — она пыталась притянуть ее за здоровую руку, но детектив сидела неподвижно, будто намертво примерзнув к полу.       — Мне жаль, мне жаль, мне жаль, слышишь? — ее голос становился выше, а в глазах неприятно щипало, но Уэнсдей не давала волю слезам, точно не сейчас.       — Встань, пожалуйста. Хватит, я поняла, я прощаю тебя. Я прощаю тебя за все, только встань. — Синклер удалось поднять ее на кровать, бросив на постель спиной.       Аддамс закрыла глаза, нахмурившись, и повернула голову в бок, чтобы не смотреть в глаза напротив. Она чувствовала всепоглощающий стыд, противоречивые чувства, осевшие в виде осадка на подмостках ее души. Только сегодня до ужаса хотелось быть честной, хотелось слышать искренние слова. Уэнсдей ощущала кожей, как меняется все внутри нее, как перестраивается, как душу заполняют все новые и новые чувства, ранее неизведанные. Возможно, с самого детства она лишь хотела быть безэмоциональной, может, ее приучили жить таким образом, ее так воспитали. Некоторые эмоции все таки были, но где-то в глубине, спрятавшись от общего взора. Это не давали ей покоя, после извинений было очень легко, свежо и спокойно.       Энид склонилась над ней, аккуратно коснувшись своими губами ее губ. Почти невесомо, чтобы не спугнуть. Детектив не отстранилась, но и не ответила на данный жест, левой рукой смяв простынь под собой. Синклер целовала ее мелкими мазками, спустившись к шее.       — Эй, ты сегодня крайне прилипчивая, что с тобой? — Уэнсдей на мгновение отстранилась, приподняв ее толчком в грудную клетку.              Отвела не последовало, лицо напротив выглядело слишком возбуждённым. Щеки все еще красные, как и нос. Глаза стеклянные, а рот как-то вызывающе приоткрыт.       — Я люблю тебя, Уэнсдей, безумно люблю. — прошептала она, упав лбом в ее грудную клетку.       Аддамс ничего не оставалось, она начала медленно гладить ее по волосам левой рукой, пока девушка согнувшись в дугу нависала над ней. Она видела ее выпирающий позвонок, ощущала теплое дыхание в области ключиц и щекотящие кожу светлые локоны. Неизмеримое спокойствие заполнялало комнату, Энид сползла с нее, упав рядом на постель. Закат солнца бросал растянутые тени по стене, освещая лучами некоторые участки кровати. Они обе смотрели в потолок, пытаясь найти в этом скрытый смысл.       — Ты правда меня любишь? — все таки спросила Синклер, не отводя взгляда от мало интересующего ее потолка.       Уэнсдей повернулась к ней, приковав взгляд к профилю девушки.       — А я врала когда-нибудь? — в этот раз Энид тоже повернулась, почти коснувшись своим носом ее.       — Хм.. Помнится, ты с наивысшим холодом сказала: «нет необходимости», когда я предложила обращаться на «ты». Тогда ты явно дала понять, что больше единоразовых коллег из на не выйдет. Можно ли назвать это ложью? — она улыбнулась, немного прищурившись.       — Ответь на этот вопрос сама. Разве я не имела право отстаивать свои личные границы?       Синклер нахмурилась, но с все той же улыбкой.       — Ты же на самом деле очень чувствительная, да?       Уэнсдей на секунду задумалась, но затем повернула голову снова в сторону потолка.       — Смотря, что ты имеешь ввиду.       – Оооооо... — протянула Энид. – вы очень загадочная, мисс Аддамс. Сколько вам лет?       Аддамс нахмурилась, повернувшись обратно.       — Ты прекрасно знаешь, сколько мне. Я достаточно старше, чтобы ты имела уважение при разговоре со мной, но ты не просто не уважаешь меня, так ещё и издеваешься. — она проговорила это самым монотонным голосом, почти состроив скучное лицо.       Синклер начала хохотать во весь голос, прикрывая рот рукой. Уэнсдей была почти оскорблена подобной реакцией, но смех девушки звучал слишком желанно, что все недовольство тут же испарилось.       — Ты... ох... ты! — и она смеялась только громче. — я так люблю тебя.       Детектив нахмурилась, сделав недовольное лицо, но тихо, почти шепотом ответила:       — Я тоже тебя.. люблю.