Материнское воспитание

      Смотря в белую стену, Джерри размышлял, как ему быть. Но, впрочем, какого-то особенного плана у него не было. Сбежать ещё раз не вариант, в следующий раз мама с него шкуру спустит. Оставалось лишь стиснуть зубы и сделать вид, что его это нисколько не волнует. Подумаешь, ремень! Он и не такое переживал. Глубоко вздохнув, мальчик приступил к своим водным процедурам.       Вымыв лицо и руки, Джерри на всякий случай почистил зубы, чтобы лишний раз не злить маму запахом сигарет, потом забрался в душ. Сделав воду погорячее, он позволил себе немного расслабиться. В конце концов, все эти два дня Джерри не мылся. Привести себя в порядок было приятно. Он не спеша помыл тело, потом вымыл голову, получив настоящее наслаждение. Смыть всю грязь кладбища, парка и торгового центра, где он слонялся несколько часов, пока не убедился, что полицейские перестали искать его, было просто потрясающе.       Но стоило ему вытереться полотенцем и выползти из ванны, как он понял, что одежду он не взял, а полотенца хватило только на то, чтобы прикрыть всё ниже талии. Однако, когда Джерри, уже готовый к унизительному походу в одном полотенце через всю квартиру, открыл дверь, то увидел стул с его пижамой и нижним бельём. Стула в коридоре быть не должно было. Видимо, мама принесла его, чтобы положить одежду. Джерри отчаянно покраснел, схватил пижаму и захлопнул дверь в ванную вновь.       Одевшись, он вытер голову полотенцем ещё лучше, затем осторожно выглянул в коридор. С кухни доносились звуки: мама готовила. Джерри испытал что-то похожее на вину, когда понял, что даже сейчас она готовит для него.       Однако, когда он вошёл в свою комнату, вся вина испарилась. На его кровати лежал ремень.       Чёрный, кожаный, напоминающий ядовитую гадюку, ремень всегда вызывал у Джерри противное ощущение страха. Липкий ужас опутывал его, заставляя ощущать себя не серьёзным и взрослым готом, каким ему хотелось быть, а маленьким мальчиком в ожидании хорошей порки, каким он, в общем, и был. Это бесило.       Бесило ещё и то, что ремень вообще-то был папин и должен был внушать чувство страха перед авторитетом отца, но отец у Джерри был такой, что там толкового авторитета не было. Авторитет совершенно точно был у мамы, и если уж на то пошло, то ремень должен был быть её. Однако мама почему-то упорно использовала папин.       Джерри с трудом заставил себя отвести взгляд от ремня и пошёл складывать одежду в свой шкаф. Запихнув её туда, он уже подумывал о том, чтобы снова сбежать, однако в этот момент дверь за его спиной открылась. Тихо, но Джерри услышал, и по спине у него пробежали мурашки. Обернувшись, он увидел маму.       Мама у Джерри была красивой, он всегда это знал. Стройная, маленькая, с каре светлых волос и голубыми глазами, мама была красивее всех женщин вокруг. Когда она шла по улице, мужчина провожали её глазами — Джерри видел это. Мама им нравилась, хотя они никогда бы не подошли к ней — и вовсе не из-за кольца на пальце.       А потому что мама у Джерри была страшной женщиной. Голубые глаза казались замёрзшими озёрами, а на лице всегда было жёсткое выражение. Губы были сжаты в тонкую полоску, словно мама уже заранее была всем недовольна. И всё её существо буквально кричало о том, что у этой женщины есть цель и она не остановится ни перед чем, чтобы её достичь.       Поэтому маму инстинктивно побаивались все, даже папа. А Джерри побаивался вовсе не инстинктивно.       Какое-то время они молча смотрели друг на друга, и мальчик знал, что Мэри чувствует его страх. Потом он резко рванул в сторону, надеясь заставить маму сдвинуться с прохода и дать ему возможность сбежать. Здесь он, конечно, просчитался, потому что использовал такой приём не первый раз и мама прекрасно знала, чего ждать. Поэтому как только Джерри вильнул в сторону, Мэри сделала два шага и поймала его за ухо. — Ай! Мам, пусти! — взвыл Джерри. Ухо сразу же заболело так, что на глазах появились слёзы. — Пущу, когда перестанешь пытаться сбежать. Хватит уже, набегался, — ответила мама ровным голосом.       Джерри недовольно посмотрел на неё, слегка наклоняясь: он уже почти перерос маму. От этого было вдвойне стыдно получать пониже спины, как какой-то малыш. — Отпусти!       Мама как-то тяжело вздохнула и потащила его к кровати прямо так, за ухо. Джерри взвыл снова: боль пронзала его голову, намекая, что вот сейчас пора бы начать слушаться, а то последствия уже настигают.       Притащив Джерри к кровати, мама села и резко уложила его к себе на колени. Мальчик едва не ударился об пол, однако Мэри успела подхватить его и уложить грудью на постель. Ноги Джерри мама ловко поймала между своими, чтобы у него точно не было шанса выбраться.       Каждый раз это было адски неловко и адски больно. Ухо уже налилось знакомой пульсирующей болью, и Джерри точно знал, что через полчаса такая же боль, только ещё сильнее, будет в его пятой точке. Он ощутил, как в уголках глаз скапливаются слёзы, и сердито смахнул их рукой, другой отчаянно потирая ухо. Вот ещё, не заплачет он до наказания, точно какая-то неженка! Нет, ни за что.       Но было ужасно обидно, что мама была такой жестокой.       Мама же меж тем потянулась и ловко стянула с него пижамные штаны. Холодный воздух комнаты сразу же коснулся его ног, и Джерри вскрикнул, обернулся в попытке поймать мамины руки и остановить её. — Мам! Не надо!       Хотелось звучать взросло и решительно, но получилось как-то совсем по-детски и жалостливо. Мэри только фыркнула. — Надо, мой милый. Ты сегодня побил все свои рекорды, — с сарказмом сказала она.       И прежде чем Джерри успел возразить, мама подняла руку и как следует шлёпнула его пониже спины. Знакомое жжение разлилось от места удара и дальше. Джерри не удержался и вскрикнул — он никогда не мог не вскрикивать после первого удара, который всегда был слишком неожиданным. — Мам! — Джерри повернулся, пытаясь остановить её. — Не надо, я всё понял! — Хм, — мама даже не посмотрела на него, её взгляд был прикован к его пятой точке, и она уже явно наметила себе новую цель. — Ну мам! — Тихо, — словно акцентируя его внимание на этом слове, мама вновь шлёпнула его.       Позиция, ощущения, чувства, бурей метавшиеся в душе, — всё это было знакомо Джерри. В последнее время он всё чаще и чаще оказывался на коленях у мамы, поначалу стараясь вести себя как можно взрослее, но под конец забывая обо всём своём достоинстве и умоляя маму закончить наказание. Мольбы никогда не работали, но так хотя бы было легче переносить. Казалось, что хоть это в своей жизни он контролирует.       Джерри сжал кулаки и уткнулся лицом в покрывало, дав себе слово не плакать как можно дольше. Что у него получится не плакать и не кричать, он даже не загадывал. Ремень всё ещё лежал в нескольких сантиметрах от него, и Джерри знал, что совсем скоро наступит его черёд. Мама закончит разогревать его пятую точку, и тогда всё, ремень пойдёт в ход. От такой мысли живот скрутило узлом от страха.       Было больно и ужасно обидно. Мама шлёпала его сильно, даже как-то профессионально — и это ужасно бесило. Джерри, может, хотелось, чтобы мама хотя бы раз в жизни показала, что переживала за него, что сердится на него, потому что волновалась, боялась, но мама, конечно, никогда так не делала. Папа говорил, что ей просто сложно выражать свои эмоции, однако верилось в это с трудом. Джерри не было дома два дня, и первое, что делает мама, — это шлёпает его.       Сжав кулаки, Джерри набрал в грудь побольше воздуха, чтобы терпеть было легче, а потом засунул один кулак в рот. Так можно было кусать костяшки пальцев и пытаться справиться с болью. Она пока была не сильной, напоминая лишь жжение, но Джерри знал, что это ненадолго. Скоро он будет с трудом сдерживать слёзы. Поэтому он приготовился кусать свой кулак, чтобы не дать маме наслаждения слышать его крики. Главное, чтобы она… — Вытащи кулак изо рта, — услышал он строгий голос.       Джерри помотал головой, не желая слушаться из чисто детского упрямства. Ответом ему послужил шлепок посильнее. — Я неясно выразилась? Вытащи. Кулак. Изо. Рта, — каждое слово мама подкрепляла новым шлепком.       Послушаться было проще, что он и сделал, но было жутко обидно, что даже здесь мама контролировала его. Беспомощность заставляла Джерри мучиться едва ли не сильнее, чем сама порка. Он всхлипнул, чувствуя, что уже на грани, и, не задумываясь, выкрикнул: — Зачем?! Тебе-то какая разница?! — Руку можно повредить, — коротко ответила мама, не прекращая его шлёпать.       Джерри подавил рвущиеся наружу рыдания. Он не знал, почему реагировал так эмоционально. В любой другой день такая порка не вызвала бы в нём ничего, кроме раздражения. Сейчас ему хотелось кричать и плакать, бить и ломать что-нибудь. Если это была его собственная рука — что ж, так даже лучше. — Не притворяйся, что тебе не всё равно, — пробурчал он, вскрикивая от очередного шлепка.       Кожа горела слишком сильно. Джерри был уверен, что его ягодицы уже основательно покраснели и нагрелись, однако судя по всему, мама даже не планировала останавливаться. Она продолжала обрушивать руку на его беззащитную пятую точку, и от этой беспомощности, от этой боли слёзы уже начинали катиться из его глаз. — Мне не всё равно, — так же коротко ответила мама. — Если бы мне было всё равно, поверь, я бы провела куда более приятный вечер в книжном магазине, чем здесь, с тобой поперёк моих колен. — Ну так и иди в свой магазин! — не сдержался Джерри. — Я-то уж тем более этого не просил! — А чего ты просил? — фыркнула мама. — Своим побегом, своим курением, своим несносным поведением и руганью — разве ты не этого добивался? Думаешь, я позволю тебе убивать себя сигаретами? Или шататься непонятно где несколько дней, пока мы с отцом сходим с ума от беспокойства?       Джерри сильно сомневался, что маме в принципе знакомо понятие «сходить с ума от какой-либо эмоции». Чувства у мамы всегда были очень ровные и далёкие, словно прорывались откуда-то из глубины застывшего озера, сквозь огромную толщу воды и льда. — Как будто тебе не всё равно, — повторил Джерри, уткнувшись в постель. — Я тебе уже сказала: если бы мне было всё равно, я бы не занималась твоим воспитанием, — ответила мама, шлёпнув его особенно сильно по центру ягодиц и заставив вскрикнуть от очередной волны боли.       Джерри честно хотелось придумать, что на это ответить, однако боль перекрывала все его мысли и сосредоточиться на ответе не получалось. Он сжал кулаки, стараясь хотя бы болью от ногтей перебить ощущения, пытаясь сфокусироваться на боли, которую он мог контролировать. Но у него, конечно, не получилось. Мама шлёпала слишком умело, и пятая точка уже основательно горела.       Мэри больше ничего не говорила, и он тоже. Лежа поперёк её колен, Джерри смотрел в покрывало, переодически утыкаясь в него, чтобы не кричать. Кричать хотелось не столько от боли, сколько от полной беспомощности. Почему, почему мама всё время считает нужным наказывать его вот так унизительно и болезненно? Почему она не может быть такой, как другие мамы, — заботливой, нежной, любящей?       Любит ли она вообще его?       Джерри понимал, что да, любит. Как только следы от наказания сойдут, они вновь станут нормальной семьей — насколько можно быть нормальными в их случае. Будут разговаривать, улыбаться друг другу, даже обниматься. Джерри сможет приходить к маме за советом, сможет иногда прибегать и крепко обнимать её, целовать в щёку и бежать на прогулку. И мама будет улыбаться ему, гладить по голове и тоже обнимать в ответ. Всё будет хорошо.       Но сейчас, когда он лежал и терпел эту ужасную боль, это жуткое унижение, Джерри сомневался, что мама его любит. Может, она так ловко притворяется? Просто сохраняет подобие семьи, а на деле ей плевать на него? С тех пор, как папа уехал в командировку, мама вообще перестала обращать на Джерри внимание, окопалась в своих книгах и в своём магазине, как будто его не существовало вовсе. Нет, она по-прежнему заботилась о нём: готовила, стирала его одежду, даже порой убирала его комнату, когда Джерри забивал на это. Но мама всё реже проводила с ним время, всё реже разговаривала с ним, а если и разговаривала, то только отчитывала: то не так, это не так. Или вовсе не замечала, как тогда, когда он хотел рассказать ей…       Джерри уткнулся в одеяло ещё сильнее, чтобы не дать себе расплакаться, однако тихий вскрик всё же вырвался после очередного шлепка, волной боли прокатившегося по его пятой точке и отдавшегося дальше в ноги. И тут он понял, что сдерживаться больше не может. Слишком больно, слишком унизительно, слишком… всё слишком.       Зарывшись лицом в кровать, Джерри заплакал — от боли, от обиды, от беспомощности, от ужасного чувства одиночества. Он начал извиваться, пытаясь вырваться, дать себе хоть какую-то передышку от всех эмоций. Ноги стали сами собой двигаться в попытке не то пнуть маму, не то тоже вырваться. Однако мама крепко сдерживала их своими ногами, и освободиться не было никакой возможности. — Хватит! Пожалуйста! — закричал Джерри, задыхаясь от плача. — Я скажу, когда хватит, — строго отчитала его мама. — Лежи и терпи, раз не можешь вести себя нормально.       Джерри сжал кулаки что есть сил, пытаясь унять рыдания. Не получалось. Боль и обида вырывались из него потолком слёз, и справиться с этим он не мог. — Это всё из-за тебя! — вдруг совершенно по-детски выкрикнул он. — Да неужели? — с усмешкой спросила мама, продолжала отвешивать ему шлепки. Кожа горела так, словно её опустили в кипящее масло. — Может, это я заставила тебя сбежать из дома на два дня? Или я силой совала тебе сигарету в рот? Удерживала, чтоб ты в школу не ходил? Заставляла дерзить и сквернословить? М?       Туше. Возразить на это было нечего. Джерри и сам понимал, что сейчас пересёк всякие границы и закрыть глаза на такое поведение мама не могла. Но всё равно ему было очень обидно. — Ты не обращаешь на меня внимания! — огрызнулся он, вскрикивая от сильных шлепков. Мама перешла на бёдра, и терпеть стало совсем невыносимо. — Ай! Я вообще не думал, что ты заметишь, что я убежал! Ой! Тебе же плевать! Ай! Тебе только твои глупые книги и твой дурацкий магазин важны! Ааа!       Мама устало вздохнула, продолжая шлёпать его по бёдрам. Джерри знал, что потом вряд ли сможет нормально сесть. Когда мама переходила на бёдра, это значило, что как минимум дня три он будет есть стоя и спать на животе. Ужасно унизительно и чересчур больно. — Джерри, мой дорогой, — неожиданно мягко сказала мама, хотя продолжала отвешивать ему жутко болезненные шлепки, — кто тебе сказал такую чушь? Или ты сам придумал?       Джерри ничего не ответил, уткнувшись в одеяло так, что дышать было тяжело. Мама приостановила шлепки, погладила его по ногам. Второй рукой провела по его неряшливо покрашенным в чёрный волосам, как бы пытаясь поднять его голову. Он не послушался, уткнулся в кровать только сильнее из своего прежнего детского упрямства. — Джерри, подними голову, — услышал он мамин голос. Теперь она говорила так, как говорила с ним, когда он получал хорошие оценки. Но Джерри опять не послушался. Ему не хотелось слушаться, не тогда, когда его пятая точка так ужасно болела. — Джерри, ты слышишь меня? Подними голову, милый, тебе сложно дышать.       Он ничего не ответил, чисто из вредности не желая разговаривать с матерью. Мамина рука неуловимо изменила своё движение: пальцы слегка зарылись в его волосы, словно говоря, что с мамой такой номер не пройдёт. — Джерри.       Он повернул голову, уставившись на дверь комнаты. Дышать действительно стало легче, но он никогда не признал бы это. Мама подгладила его по спине, успокаивая, хотя помогло это мало. Было по-прежнему очень больно и обидно. — Принеси мне свои сигареты, — сказала вдруг мама.       Джерри всхлипнул и замер от неожиданности. Отдать сигареты? Он не хотел. Не хотел отдавать то, что успокаивало его. Не хотел отдавать то, из-за чего мама так сильно злилась на него. Не хотел вставать со спущенными штанами, не хотел позорно идти и искать пачку в кармане джинс. — Вперёд, — мама легонько шлёпнула его, и боль пронзила все его тело. Джерри понял, что сопротивляться не сможет.       Всхлипывая, он поднялся и кое-как натянул штаны. Не глядя на маму, мальчик направился к шкафу. Отыскать джинсы было не сложно, а пачка сигарет в кармане нашлась сама собой, словно тело полагало, будто они сейчас закурят и всё снова будет хорошо.       Отдать пачку оказалось намного сложнее. Джерри знал, что мама знает про его курение. Чёрт, он только что получил по заднице за это! Но почему-то казалось, что вот так принести пачку — улику его непослушания — значило окончательно признаться в своём преступлении. — Давай быстрее, — раздался позади него холодный голос. Мама, видимо, посчитала, что нескольких ласковых слов достаточно, и вновь вернулась в своё обычное состояние холодности и равнодушия.       Джерри сжал пачку в руке и развернулся лицом к кровати. Мэри выжидающе смотрела на него ледяными голубыми глазами, и мальчик уже в который раз пожалел, что пока не придумали, как провести операцию по изменении цвета радужки. Он бы хотел иметь папины тёплые карие глаза.       Проковыляв к постели и даже не поморщившись, хотя пониже спины адски горело, Джерри протянул пачку маме. Мэри взяла её, зачем-то оглядела, странно хмыкнула и сунула в карман своей длинной юбки. Даже дома мама ходила в юбке. «Ведьма», — зло подумал Джерри. — Ложись на кровать, — посмотрев на него, сказала мама.       Джерри не стал спрашивать зачем, просто молча упал лицом в подушку. И так было всё понятно. И действительно, мама тоже встала с постели, и мальчик услышал знакомый металлический скрежет пряжки. Мэри взяла ремень.       «Интересно, сколько?» — подумал Джерри отстранённо, хотя на его глаза от этой мысли навернулись слёзы. Пониже спины горело так, что казалось, кожи там уже не осталось. Выдержать ещё и ремень будет очень и очень сложно.       Мама щёлкнула ремнём, её рука легла ему на спину, поглаживая и в то же время удерживая. Джерри вздрогнул от прикосновения и едва не разразился рыданиями. Ему не хотелось верить, что после такой суровой порки ему предстоит ещё и порка ремнём. — Ещё десять, и мы закончим, — вынесла приговор мама.       Джерри ощутил, как рыдание всё же начинают душить его. Нет, не может быть! У него уже так сильно всё болит, мама просто не может ещё и отлупить его ремнём! Это слишком жестоко!       Мама жалеть его, конечно, не стала, молча перехватила ремень получше. Джерри взбрыкнул с новой силой, пытаясь вырваться, убежать — хотя куда ему было бежать? Входная дверь закрыта, он в одной пижаме. В пижаме по улице не побегаешь. Но лежать и смиренно принимать порку ремнём было выше его сил. Тело требовало бунта, требовало показать, что это уже слишком, и никакая гордость не могла заставить его лежать на месте. — Не надо, я всё понял, не надо! — воскликнул Джерри, пытаясь вырваться.       Мама ничего не ответила, лишь сложила ремень пополам и получше прижала его к постели. Это не особенно помогло, Джерри продолжал вертеться и пытаться освободиться. Ремнём получать не хотелось совершенно.       Первый раз Джерри, чудилось, даже не ощутил. Боль была такой сильной, что он на миг застыл, и ему показалось, что перед глазами встала белая пелена. Он даже не понял, что происходит. Настоящая боль пришла после второго удара, и Джерри выгнулся и закричал от боли и беспомощности. — Хватит! Пожалуйста, мам! — заплакал он.       Не осталось никакой гордости или язвительности, удары ремня всё перекрыли. Боль была такая сильная, что Джерри был готов провести на улице хоть всю свою жизнь, лишь бы больше этого не испытывать. Пульсирующая, отдающаяся во всё тело, она словно обволокла все его мысли, все его чувства, выжгла своим белым пламенем всё, что было в его душе. И это ощущение было просто ужасным.       Мама и на это ничего не ответила. Ремень взлетел ещё раз и обрушился на Джерри, заставив его сдавленно вскрикнуть ещё раз. На этот раз ему удалось сдержаться, и он опять уткнулся лицом в подушку, крича туда. Больно, больно, больно… Казалось, в мире осталась лишь одна боль.       Это была самая долгая порка в его жизни. Джерри и раньше получал, и даже ремнём, особенно после своего первого побега из дома. Но теперь было особенно больно. Должно быть, потому что он знал, что даже когда всё закончится, легче не будет. Папы дома не было, утешить его никто не мог. Так он и останется лежать в своей тёмной спальне, плача от пульсирующей боли в пятой точке и бессилия.       Ремень продолжал жалить его. Джерри смутно осознавал, что кричит извинения, что просит маму прекратить, но всё это было как будто за ватной стеной из боли и страданий. Он кричал в кровать, задыхался в слезах и метался, пытаясь вырваться, убежать от этой ужасной боли. Но ничего не получалось: мама слишком крепко держала его, прижимая к постели, буквально вдавливая в матрас, и продолжала обрушивать ремень на него.       Когда пятая точка уже стала гореть так, что Джерри казалось, с неё уже слезает кожа, а он сам охрип от криков и просьб, мама хлестнула его ремнём последний раз и остановилась. Он даже не сразу понял, что всё закончилось, так и продолжал захлебываться слезами и просить: — Пожалуйста, мама, пожалуйста, хватит, пожалуйста, я всё понял, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Тшшш… — мама провела рукой по его спине. — Всё закончилось.       Джерри открыл было рот, захлебнулся слезами и замолчал. Кожа горела так, что страшно было даже коснуться её. Мысль о том, чтобы натянуть штаны, пусть и пижамные, вызывала животный ужас. — Вставай и иди умойся, — велела мама.       Она мягко, но непреклонно потянула Джерри, однако он не встал. Сил не было, да и желания тоже. Он остался лежать на кровати, чувствуя себя разбитым и униженным. — Джерри, вставай, — чуть строже повторила мама.       Джерри знал, что если он сейчас не встанет, то будет плохо. Но он так устал и так намучился, что просто не мог пошевелиться. Помотав головой, Джерри остался лежать лицом в подушку прямо так, со штанами на щиколотках. Мама устало вздохнула: — Джерри, я сказала тебе пойти умыться.       Джерри хотелось сказать, что никуда он не пойдёт, что ему плохо и пусть мама оставит его, но спорить сил не было. Он лишь зарылся лицом в подушку и зарыдал, отчаянно и громко. Хотелось зарыдать маме в лицо, чтобы она поскорее ушла, но Джерри понимал, что за такую выходку он может получить ещё. Не стоило ещё больше провоцировать Мэри. — Джерри… — вздохнула мама.       Джерри прям ощутил, как она протянула руку, чтобы погладить его по спине, и тут же отшатнулся. Не то чтобы ему было так неприятно, напротив, хотелось немного нежности от мамы, от которой и так было не дождаться любви. Но в то же время Джерри хотелось уколоть маму, показать ей, что он обижен и расстроен. Он знал, что это обидит её.       И действительно, мама убрала руку и застыла над его постелью. Джерри буквально увидел, как она поджала губы в своей обычной манере. — Закончишь дуться — приходи на кухню ужинать, — проговорила она ровным голосом.       Раздался тихий щелчок: мама закрыла дверь в комнату и пошла на кухню. Джерри остался один в своей спальне, рыдая в подушку и ощущая пульсирующую боль в пятой точке.