Поцелуй гордыни

15 июля 1922.

      Дождь промочил насквозь рубашку и пиджак, а задницей Фауст успел посидеть уже на каждой попавшейся им горизонтальной поверхности. Он не любил холод, но сейчас не чувствовал его, согреваемый пылкими объятиями. Лишь на секунду он оторвался от чужих губ, чтобы сглотнуть, и вновь припал к ним.       Для кого-то вроде него было позорно настолько терять голову от поцелуев. Но судей не было, был только Аластор, разделявший его влечение. Они перестали оглядываться, нет ли никого на улице, цеплялись друг за друга, вытягивая рубашки из-под ремня и пробираясь под них ледяными пальцами.       Завтра Аластору придется надевать что-то с очень высоким воротником. Легкие поцелуи быстро превращались в засосы на смуглой коже, Фауст едва сдерживал себя от того, чтобы вцепиться в нее зубами.       – Мы пойдем к тебе или ты ждешь, пока я яйца отморожу?       Шумно выдохнув, Аластор прижался лбом ко лбу, встречаясь с Фаустом замутненными глазами. Лишь мгновением позже в них вспыхнули насмешливые искорки.       – А ты можешь? Не думал, что ты вообще чувствуешь холод.       – Давай не будем проверять.             Рассеянно задумавшись, Аластор машинально прижался губами к шее. Фауст был прав – продолжать что-то тут было крайне рискованной идеей, несмотря на отрезающий их от всех остальных ливень. Хотя самому Фаусту было глубоко плевать, он мог снять брюки в чертовом переулке, совершенно не заботясь, что их увидят.       Губы сомкнулись, оставляя легкий синяк, а распаленное дыхание снова опалило кожу.       – Уговорил. Только смотри, чтобы миссис Питтерс нас не застукала. Она любит следить за соседями.       – О, положись на меня.       Аластор стащил Фауста вниз, позволив ощутить ногами брусчатку.       То, что они собирались подняться, не спасло его от беглых поцелуев – каждый из лестничных пролетов сопровождался сбивчивой паузой, где губы нетерпеливо льнули друг к другу, отдаляя шанс добраться до квартиры. Им пришлось взбираться по бесконечно долгой лестнице. Наконец лопатки Фауста впечатались в нужную дверь, едва не напоровшись поясницей на ручку.       – В правом кармане. Ключи, – рвано выдохнул Аластор, прежде чем оставить еще несколько обжигающих следов на податливо выгнувшейся шее.       Вместо кармана ладони легли прямо на задницу, крепко стискивая ее через брюки. Аластор фыркнул, почувствовав руки намного ниже заданного им направления. Но ничего не сказал, будто бы Фауст действительно мог найти там ключи. Не ему было жаловаться – он слишком наслаждался каждой секундой процесса, и ощущение сжимающихся пальцев не стало исключением.       Беспардонно облапав Аластора, Фауст чуть наклонил голову. Замок позади него сам щелкнул, открывшись. С выданным заданием он справился.       Когда дверь распахнулась, они оба неловко ввалились внутрь. Фауст сбросил промокшие насквозь туфли и отступил в темноту, утягивая за собой. На ощупь закрыв за собой дверь, Аластор шагнул следом, едва не споткнувшись о ботинки. Все, что было видно во мраке – это ведущий его за собой силуэт и окно, на фоне которого тот выделялся.       Резко развернувшись, Фауст подсадил Аластора, и тут же дернулся от громкого звука обиженных клавиш. Оскорбленное таким отношением к себе пианино наверняка разбудило пару особенно чутко спавших соседей.       – Твою ж…       – Черт. Я думал, крышка опущена, – не удержавшись, Фауст прыснул от смеха.       Раздался звук короче, но звонче – от соскользнувшей на клавиши руки, попытавшейся испуганно вцепиться в корпус от неожиданности. Напряжение разрядилось ответным приглушенным смешком.       – Главное на нем поменьше шевелиться, пока к нам не начали стучаться.       – В их интересах не обращать на нас внимания.       Наглые пальцы уже стянули пиджак и теперь расстегивали жилетку, поспешно избавляя Аластора от лишней одежды. Он попытался помочь Фаусту, но когда пальцы скользнули ему под рубашку, по телу прошла дрожь.       Точно. Обычно близость заключала в себе и это. Но значило ли это, что и ему стоило продолжить?       Наверное, да.       Промерзшие, неловко гнущиеся закоченевшие фаланги поднялись к воротнику, расстегивая ряд пуговиц. Ладонь скользнула глубже – между кожей и мокрой тканью, словно проникая во внутренности.       Фауст ощущался теплым. Нет, даже не теплым, а горячим – на контрасте с его ледяными пальцами. Нежная бархатная кожа казалась тонким гипюром, обтягивающим мышцы, пропуская биение крови, дыхание и каждое их напряжение.       – Поцелуй меня, – надавив свободной рукой сзади на шею, Аластор притянул Фауста ближе к себе, постаравшись найти его губы.       Ему нужно было сильнее отвлечься для того, чтобы попробовать продолжить.       – Об этом меня не надо просить дважды, – чтобы дотянуться до губ, Фаусту приходилось позорно привставать на носки.       Аластор не ошибся – от нахлынувшего, словно сокрушительный прибой, поцелуя голова затуманилась приятной туманной пустотой, вытесняющей все, кроме жажды. Жажды продолжить, поймать язык, вцепиться в грубые губы чуть ли не зубами, чтобы почувствовать их еще теснее. Он и сам не заметил, как подхватил этот темп, потянувшись следом, когда Фауст отступил, как морская пена.       Губы саднило и жгло, но даже этого ему было мало.       Где-то за стеной послышался мужской голос, но не успел он разойтись в своем возмущении, как в соседней квартире раздался треск и взрыв. В темноте на короткий миг голубые глаза блеснули алым, но это наваждение тут же прошло. Если кому-то не спалось ночью, то теперь этот кто-то мог развлечь себя заменой лампочек и собиранием осколков. Но все же предчувствуя, что Аластору это не понравится, Фауст подтянул его ногу к своему бедру и легко поднял, придерживая под поясницу.       Вообще-то Фауст не выглядел как надежная опора, особенно для того, кто был его настолько выше, но подхватившие под бедра руки даже не задрожали, будто бы мужчина ничего не весил.       – Ох, черт.       – Не напрягайся так, я не собираюсь тебя выкидывать.       Фауст обманул, потому что то, как Аластора швырнули на диван, больше всего соответствовало понятию «выкинул». Возмутиться ему, впрочем, не дали, умело переключив внимание на новый триггер – а именно вес тела, прижавшегося сверху. Непривычного, тяжелого и сильного, несмотря на смазливый вид его обладателя. Там, где голая кожа соприкасалась с его собственной, распространялся жар, изгоняющий остатки озноба. Плечи Фауста прогнулись, он прижался к чужой груди, почти укладываясь сверху. Нетерпеливые поцелуи осыпали шею и ключицы, он чувствовал, как заходилось сердце в грудной клетке у Аластора, и он принимал это полностью на свой счет. Правда, он не до конца был уверен в том, что причина крылась в его неотразимости.       Что еще Аластор почувствовал – это определенную твердость, упиравшуюся ему в бедро. Хорошо заметную и весьма однозначную. Тело сковало, но его руки опустились Фаусту на пояс.       Широко лизнув подставленное горло, Фауст вдруг громко щелкнул зубами прямо рядом с ухом.       – Если будешь отвлекаться, я тебе что-нибудь откушу. И нет, мне не будет жаль.       Аластор рвано сглотнул.       – Я не отвлекаюсь. Меня уколола пружина дивана, – дурацкое оправдание, но лучшее из ему доступных.       Это было еще более странно, вызывая целую гамму чувств: от легкой паники до раздерганного любопытства, разрывающие его в разные стороны.       Вот черт.       Что ему следовало делать? Коснуться Фауста там?       Определенно к этому все и шло, ведь все люди к этому стремились.       Но как?       Merde. Ему стоило спросить хоть что-то у Мимзи или разок внимательнее послушать ее рассказы об очередных парнях, разочаровавших ее в постели.       Ладони на проверку скользнули вниз, обхватывая обтянутые штанами ягодицы.       Ладно. Это и раньше было неплохо, ему нравилось.       Член же не должен быть сильно хуже, верно?       Тем временем Фауст наблюдал за Аластором. Незаметно, но очень внимательно. И не нужно было никаких особых знаков, чтобы понять, что тому становилось некомфортно. Причина у этого тоже была очевидна, точнее сказать, ее отсутствие.       Когда Аластор так и не смог никуда сдвинуть ладони с его задницы, Фауст задумчиво хмыкнул. Он опустился в небольшое расстояние, что было между Аластором и спинкой дивана, и перевернул их. Они кое-как уместились вдвоем.       – Никто еще не уходил из моей постели неудовлетворенным. Ты же не думаешь, что сможешь прервать эту череду, а?       Очевидное и неозвученное: у Аластора не стояло. Не было даже намека на возбуждение в его наиболее похотливой интерпретации. Фауста это не удивило. С самого начала он ни разу не замечал за ним плотского влечения.       – Расскажи мне, что тебя так сильно отвлекает? – Он изобразил раздосадованный вздох. – Так и быть, ничего откусывать я не буду.       В горле нервно пересохло, но Аластор постарался хотя бы усмехнуться, сохраняя стремительно теряющееся лицо.       – Тц. Думаешь, я знаю? Ты задаешь слишком сложные вопросы. Я слышал, что за стеной шевелились соседи, и не уверен, что закрыл дверь. А если мы сломали рояль, то мне оторвут голову, – пальцы, упирающиеся Фаусту в грудь, казались чуть ли не каменными, сдерживая желание сжаться. Беря себя в руки, Аластор зачесал мокрые волосы назад и шумно выдохнул. На несколько секунд Фауст замолчал. Льющегося из окна света от фонарей едва хватало, чтобы разглядеть черты его лица, но можно было заметить, что он немного прищурил глаза.       – Да, дружище, это ужасно, – ладони устроились на боках мужчины, непринужденно их поглаживая. – Ужасно, что ты можешь думать о всех этих мелочах в моей компании. Неужели я не заметил, как постарел и растерял хватку…       До человеческих проблем ему не было никакого дела, но ему было дело до Аластора. Фауст повел пальцами, и замок в двери щелкнул.       – Есть что-то, что я не могу решить за две секунды? Если твое пианино пострадало, то я лично поменяю в нем все струны. А если соседи вздумают нам мешать, то струны эти я сделаю из кишок, – в лукавом голосе слышалась улыбка.       – Слушай, разве это важно? Я могу сделать что надо и рукой. Не обязательно бежать за статистикой, а я не буду в обиде. Это уже мои проблемы, – Аластор был слишком самодостаточным и гордым, он не позволил бы случиться ничему, что мог посчитать унизительным. Трогательные разговоры с демоном, которого он знал несколько месяцев? Нет, это им не светило.       Рука, только что обещавшая взять на себя всю основную работу, так и не сдвинулась с места, казалась почти неестественной, как у статуи. Он собирался духом, чтобы к этому подступиться.       – Да ну?       Фауст схватил его за ладонь и беззастенчиво положил поверх своей ширинки. Член под тканью был твердым и достаточно горячим, чтобы ощутить это. Почти сразу Аластор ее одернул.       – Блядь, – он понял, что проиграл в собственной игре. – Какого черта так быстро! Я не был готов!       – У тебя пальцы не гнутся. Брось, Аластор. Ты думал, я не понял все с самого начала?       Все оправдания улетали в трубу, поскольку его неподконтрольная реакция обличала одно – он не то чтобы жаждал подобных прикосновений. Чувствуя себя окончательно загнанным в угол, мужчина искривил губы в раздраженной улыбке.       – И что же ты такого понял, говнюк?       – Что ты импотент. По тебе было видно. Но, кажется, сам ты не слишком в этом уверен, да? Тебе захотелось попробовать.       – Я и язык в рот ни к кому пихать изначально не хотел. Кто знает, может быть, с этим вышло бы так же? – Аластор самоиронично хмыкнул. Почему-то озвучивание этого факта повлекло за собой не вспышку злости, а облегчение. Будто бы оно снимало с него ответственность за то, чего, в итоге, не происходило. Было видно, как одеревеневшие плечи расслабились, а оборонительная язвительность на лице сменилась снисходительным «ну и что?».       Приподнявшись, Фауст сел на диване и затянул Аластора на свои колени. Одна рука уверенно обняла за поясницу, пресекая любые попытки сбежать, а вторая медленно поднялась вдоль обнаженной груди, оглаживая ее, пока пальцы не зарылись в короткие волосы на затылке. В глазах над сползшими к носу очками мелькнуло неподдельное удивление.       – Твое тело идеально для искушения. Ты сам – искушение. И я не собираюсь вот так просто отказываться от того, что могу получить, – Фауст прижался ближе. Он смотрел снизу, прячась от света с улицы за плечами Аластора. Единственное, что передавало его собственный настрой – тихий томный голос. Он желал и не скрывал своего желания. – Доверься мне. И я клянусь, что ты испытаешь такое, о существовании чего не мог догадаться даже в самых смелых фантазиях.       По позвоночнику пробежал необычный озноб, осевший необычным покалыванием именно там, где сомкнулись чужие пальцы. Кадык снова дернулся, выдавая вернувшееся волнение, но губы Аластора все же изогнулись в усмешке.       – Неужели ты настолько уверен, что исправишь то, что уже не вышло? – руки легли Фаусту на плечи, будто готовясь отпихнуть, но так этого и не сделали, оставшись расслабленными. – Только не делай потом разочарованное лицо, если вдруг ничего не выйдет.       – Ты меня хочешь. Это все, что мне нужно, чтобы сотворить чудо.       Дыхание коснулось груди, и сразу на смену ему пришли губы. Фауст целовал медленно, водил по коже языком, постепенно возвращая их к тому, где пришлось прерваться. Он заметил то, как неловко чужие руки покоились на его плечах, словно не решаясь ничего сделать.       – Приятель, я уже понял, что тебе не нравится кое-что на букву «ч», но не будь загнанной ланью. Тебе же нравилось все остальное.       – Фу. Еще раз назовешь меня «приятелем» – и любое желание точно пропадет. Ты звучишь, как приходской священник, протягивающий десятилетнему мальчику конфеты, – лицо Аластора красноречиво искривилось, не одобрив повторно прозвучавшее к нему обращение.       Фауст замер, оценивая сказанное.       – Знаешь, твое сравнение звучит еще неплохо. Я старше, чем кажусь на первый взгляд. Это делает меня растлителем?       – К сожалению, ты выглядишь уж слишком моложаво. Так что предъявить тебе было бы нечего.       Со стороны, скорее, Аластор посчитался бы растлителем: он выглядел старше, был выше, да и острые черты лица не сохранили и капли детской припухлости. В то время же, как Фауст, со здоровым молодым румянцем на нежных щеках, и по-юношески мягкими чертами, выглядел как первая любовь любой девушки.       Не отрываясь от своего занятия, Фауст обхватил ладонь мужчины и сам положил ее на свою макушку, немного зарыв пальцы Аластора в светлые волосы. Такие мягкие и совсем не подходившие тому, кто пришел из Ада.       Чтобы привлечь внимание Аластора к более актуальным вещам, он по-хулигански прикусил попавшийся на пути сосок, и этот укус уколол вспышкой неожиданности, заставив вздрогнуть и свести брови на переносице. Задумчивость пропала – и вместо этого в опустившемся взгляде прочелся укор.       И искра интереса.       Ощущение было необычным – не таким, как поцелуй, которые он хорошо изучил – на самой границе между приятным и неприятным, словно остро-сладкое блюдо.       Фауст задрал голову.       – Можешь схватить покрепче, мне понравится.       Аластор так и сделал, сжав его пряди сильнее.       Вторую руку тоже пришлось направить. Переместив ее на свою спину, Фауст забрался между их тел, чтобы расстегнуть ремень. Поза не слишком располагала к стягиванию штанов, поэтому он вновь переместил Аластора с пугающей легкостью, уложив его спиной на подлокотник. Градус его порывистости словно немного понизился, а может быть он просто не хотел спугнуть, потому что дальше его руки взялись за брюки, имея вполне конкретное намерение избавиться от них. Взглянув на это, Аластор едва заметно прикусил губы и приподнял бедра, позволяя стянуть с себя штаны.       – Только не строй из себя снисходительного козла, из-за того, что я понятия не имею, что делать.       Аластор впервые за долгое время не был уверен в себе – и это выбивало почву у него под ногами. Он ощущал себя так, будто бы обнажал не только тело, но и что-то гораздо более мягкое и уязвимое – уж точно не готовое к нелестным комментариям.       – Я кажусь тебе снисходительным? – В голосе промелькнуло удивление, хотя это было более чем ожидаемо. Аластор воспринимал его так, как вел бы себя сам. – Ты ошибаешься. Хочешь, расскажу секрет? – Ненадолго перестав снимать чужие брюки, Фауст доверительно наклонился к Аластору. – Я волнуюсь намного больше тебя. Ведь это от меня зависит, понравится тебе или нет. Если я облажаюсь, то могу забыть о втором разе, а у меня уже столько планов…       Взгляд, наблюдающий за пальцами, взметнулся вверх при упоминании второго раза. И тут же опустился обратно, пряча свое выражение.       Аластор сам не понимал, что чувствовал, просто ощущая себя обнаженными нервами.       Штаны продержались уже непозволительно долго. Чтобы не быть слишком резким, Фауст снял их, но оставил белье, предпочитая раздевать поэтапно.       – Знаешь, лучше оставайся уверенным – тогда я тоже поверю в твои шансы.       – Тяжело оставаться уверенным, когда в твоих руках оказывается один из самых желанных мужчин Нового Орлеана. О, не строй из себя невинность, ты видел все эти взгляды, – Фауст легко переходил к сладкой лести. Если у Аластора и были какие-то сомнения насчет логичности следующего шага, то он работал над тем, чтобы все их развеять. Он собирался заставить его почувствовать, что это было самое верное принятое им решение в жизни.       Ноги Аластора оказались красивыми. Ровные и длинные, Фауст видел такие у античных скульптур, идеализированных своими создателями. Смуглая кожа без единого шрама, но зато с едва заметными мурашками, появившимися на ней то ли от холода, то ли от смущения, манила его. Он был не против отогреть ее своими губами, чтобы убедиться, в чем была причина.       – Едва ли другие мужчины обо мне фантазируют.       Прищуренный взгляд Аластора одобрял сыпавшуюся на него похвалу. Он любил ушами – и лесть могла смягчить его отношение к некоторым человеческим минусам.       Или нечеловеческим, что Фауст мог испытать на себе.       – То, что ты их не замечаешь, не значит, что их нет. Твой приятель Том, который продает тебе пластинки, новый бармен Мимзи и, о, точно! Тот работяга, который начал работать у вас на радио. Он еще сценарии перепутал. Не знаю, кем видят себя первые двое, но этот точно хочет, чтобы ты его трахнул. Ты, к сожалению, даже после моих слов едва ли поймешь что к чему. Ты бы и меня не заметил, если бы я был чуть менее прямолинейным, – Фауст определенно выделялся на фоне тех, кого перечислил. Едва ли кто-то из них готов был предоставить Аластору возможность убить себя. – Не переживай, это часть твоего очарования. Думаю, не ошибусь, если скажу, что их цепляет, когда к ним относятся со снисходительным пренебрежением и игнорируют намеки.       Не ошибкой было сказать, что Фауст сам был в этом клубе.       – Даже не знаю, что должно меня волновать больше: то что ты замечаешь это, или что они об этом фантазируют, – Аластор незаинтересованно хмыкнул. Единственное волновавшее его в чужих чувствах – это то, что на пластинки ему порой делали скидки и подыскивали редкие выпуски, а в баре иногда подгоняли напитки бесплатно. Последний парень, пока что смотрелся самым бесполезным.       – Если бы я знал, что у тебя настолько красивые ноги, то я раздел бы тебя еще в первый день нашего знакомства. Я не шучу.       Теплая ладонь огладила бедро. Фауст спустился до колена и наклонился к нему, не став отказывать себе в желании поцеловать.       – Их видно в брюках. Как и твои. Но я передам комплимент своей маме, – саркастировал Аластор, хотя комплимент достиг своей цели, стянув сильнее узел предвкушающего волнения. Его захватывал этот очарованный взгляд, опаляющий кожу и ласкающий не хуже пальцев.       Фауст знал, как добиться доверия, даже стоя перед самыми вратами ада.       Но доверие было не тем, что могло что угодно исправить – член Аластора так и не подал признаков жизни.       И он сам чувствовал это.       Шевельнув ногой, мужчина поставил ее Фаусту на колено.       – Боюсь пока твоя стратегия не работает. Хотя, конечно, все бесспорно приятно.       – Разве это не главное? – Горячее дыхание облизывало Аластора, лаская не хуже рук или губ. – Просто получай удовольствие. Не забивай свою красивую голову лишними мыслям. Какая разница, что будет дальше, если сейчас тебе приятно? Расслабься и доверься мне, я буду думать за нас двоих.       Работа Аластора предполагала, что он умел рассказывать истории и увлекать слушателя, но когда Фауст доходил до того, в чем ему действительно хотелось кого-то убедить, он ласкал слух не меньше, чем тело.       – Легче сказать, чем сделать, – проворчал Аластор и глубоко вздохнул, постаравшись расслабить мышцы одну за другой – начиная с плеч, выглядящими так, будто бы он был на изготовке, чтобы подняться в любую секунду. Ему не легко давалось выпускать контроль, но раз уж Фауст брал на себя всю ответственность и был готов к разочарованию, то, пожалуй, мог не думать о том, насколько глубоко тот забирался к нему под кожу.       Фауст шумно вдохнул, проведя кончиком носа от колена до границы белья. Время для стеснения кончилось, он дал его предостаточно, чтобы приготовиться к продолжению. Поднявшись чуть выше, ненавязчиво целуя живот и бока, он подцепил резинку и безапелляционно потянул вниз. Очень медленно, но методично, он заходил все дальше. Ткань легко соскользнула по длинным ногам до самых щиколоток.       Фауст отстранился и выпрямился. С ехидным видом он продемонстрировал свой трофей, показательно вытянутый на двух пальцах и отпустил, позволив тому полететь вниз. Аластор слегка усмехнулся, глядя на горделивое хвастовство.       – Пижон, – это звучало как похвала. Склонность Фауста подурачится была одной из самых чарующих его черт, благодаря которой они, отчасти, и оказались в таком положении. Вместе с исчезнувшим бельем по коже пробежал невольный холодок. В горле пересохло, с трудом выпуская сиплый вздох, а ресницы подрагивающе опустились.       Тем не менее, в этом чувствовалось ожидание.       Предвкушение.       Готовность сделать шаг в зияющую пропасть, с отдающимся в ушах биением сердца на адреналине.       Их ждала ночь долгих прелюдий. Фауст почти упал сверху, но в последний момент он все же выставил руки. Подобравшись ближе, он поспешно припал к чужой шее, губами пытаясь найти бившийся пульс.       Втянув воздух сквозь зубы, Аластор запрокинул назад голову, подставляя шею. Он все еще боролся со своими механизмами самозащиты, но, судя по всему, достаточно удачно. Закрыв глаза, он прислушался к ощущениям, где кожа касалась к коже.       Горячо, немного щекотно, но приятно-будоражащие – это вполне хотелось чувствовать и дальше.       По Аластору невозможно было понять, как много он знал о собственном теле. Ладони Фауста исследовали осторожно, почти крадясь, пытаясь найти те места, в которых их прикосновения будут приятны. И чужой член в этом деле совершенно не помогал. Обычно он выступал главным показателем того, что нравилось мужчине. На проверку сжав его пальцами, Фауст быстро понял, что это было далеко не самым чувствительным местом на теле Аластора. Поэтому он спустился ниже.       Теплые пальцы коснулись промежности. В этот момент Аластор потянул его за волосы и из груди вырвался протяжный стон. Скользнув языком глубже во время поцелуя, Фауст надавил позади мошонки.       Аластор едва не кусанул. Тело пронзило слабым едва ощутимым разрядом, стоило подушечкам надавить на неожиданную, по его меркам, зону – но он все равно слегка вздрогнул и в удивлении распахнул глаза, не готовый к такому.       – Почувствовал, да? – На лице Фауста было столько самодовольства, что по нему хотелось ударить. Он широко улыбнулся, продемонстрировав необычно острые клыки и немного отстранился. Держась за плечо Аластора он поднял вторую руку и показательно облизнул собственные пальцы. Комната была погружена в полумрак, но в падающем из окна свете его язык был слишком длинным для человеческого и казалось, что его кончик был раздвоен, словно у змеи. Чего быть не должно было, они секунду назад целовались, и с ним все было в порядке. Фауст опустил руку между разведенных ног и вновь навалился сверху. На этот раз он сам схватил за волосы, заставляя Аластора запрокинуть голову.       – ...Хах? – порывисто прорвавшийся выдох выразил все его смешавшиеся чувства, полные недоумения. Мгновенно стушевавшись, Аластор не сильно-то и понял, насколько приятным все это на самом деле было.       – Вначале будет неприятно, но как только я доберусь до того, что у тебя внутри, ты будешь скулить от удовольствия.       Конечно, просто слюны было мало, но для этого у Фауста были свои фокусы. Он прижал пальцы, покрытые чем-то намного более вязким, но теплым, к сопротивляющимся мышцам и надавил, плавно проникнув внутрь.       Дыхание опаляло вместе со зноем тела, лишая всякой надежды вырваться. А Аластор попытался: его поясница прогнулась, стараясь уйти от погрузившихся внутрь пальцев, а стопы уперлись в диван, машинально желая свести ноги. Но Фауст полностью блокировал эти попытки своим же торсом.       Пришлось замереть, неосознанно впившись пальцами в чужое предплечье.       Первое движение мягких подушечек было безумно странным и дискомфортным, будто бы в нем пытались что-то отыскать. Что-то вроде малюсенького цента, неизвестно что там забывшего. Второе, впрочем, тоже принесло ничем не лучшее ощущение.       Но зато после этого пальцы все же что-то нашли – и его тело пронзило вспышкой захлестнувшего жара.       Ногти впились сильнее, оставляя лунки на коже, и теперь уже будто удерживали возле себя.       – Блядь, – сипло выдохнул мужчина. Ресницы часто задрожали, обличая целую бурю чувств, которые он явно не мог идентифицировать.       Аластор многого не знал о своем теле.       – Об этом я и говорил, – ругательство, сорвавшееся с языка, было комплиментом. Улыбка Фауста стала спокойнее. Добравшись до чужого нутра – и буквально, и фигурально – он вдруг потерял свой образ самодовольного говнюка.       Он чувствовал, как внутри поднималось не только возбуждение, но и что-то менее заметное, но более значимое. Какое-то глупое ощущение нежности, которое не входило в его изначальные планы. С Аластором было весело. Было весело загнать того в угол с его первой симпатией к кому-то кроме себя родимого. А еще веселее было лишить невинности того, кто с откровенным пренебрежением смотрел в сторону плотских утех. Это можно было считать личным достижением.       – Я знал, что тебе понравится.       – Лучше заткнись.       Фауст поджал губы, чтобы не рассмеяться. Он сомневался, что Аластору на самом деле хотелось, чтобы он замолчал. Болтовня успокаивала, отвлекала, а томное придыхание в голосе еще и заводило, если, конечно, было время прислушаться к нему. Но на минутку он все же притих, позволяя Аластору познакомиться с новыми ощущениями.       Немного дав привыкнуть к одному пальцу, он добавил второй. Двигая ими внутри, он ритмично надавливал на небольшое уплотнение, прикосновение к которому заставляло хватку на его руке становиться все сильнее. Будь на его месте кто-то другой, ему уже стало бы больно, но Фауст на такую мелочь не обращал внимания. Он не остановился бы, даже если Аластор выхватил бы нож и пырнул его.       Нашарив Фауста полубезумным взглядом, Аластор судорожно прихватил ртом воздух. Его будто бы с головой окунули в пучину неизвестности, и он задыхался от всех этих новых чувств.       Он не знал, что ему может быть так жарко. Не знал, что кровь может так стучать в висках и приливать к шее. Не знал, что всего лишь пара пальцев способна вызвать прокатывающуюся по телу беззащитную слабость, близкую к экстазу, сродни с тем моментом, когда он делал первый надрез на еще шевелившимся избраннике.       Это было не совсем так, но достаточно близко, чтобы он начал понимать хоть какой-то смысл подобных телодвижений.       Подушечки уверенно стимулировали то самое место, вынуждая дыхание сбиваться. Рвано сглотнув, он едва не заерзал на месте, стараясь усилить это ощущение.       Но даже самые приятные ощущения не смогли заставить член Аластора подняться. Фауст подметил это для себя. Чего-то не хватало, но он уже догадывался, в чем был главный секрет.       Он потратил на подготовку еще несколько минут, а после стянул Аластора с подлокотника, полностью уложив его спиной на диван. Все для того, чтобы тот не видел, как он расстегнул собственные брюки. Фауст положил чужую ногу на свое плечо и поцеловал ее. Аластор почувствовал касание влажного члена настолько ярко, что мог даже различить эту вязкую текстуру. Позвоночник пронзила вспышка тока, осевшая мурашками на коже.       – Ох черт.       Расширенные зрачки, обнажившие все эмоции, сузились и тут же расширились обратно в смеси паники и... жажды?       Аластор не был уверен, что испытывает именно ее, но карие радужки определенно не были глазами жертвы.       – Оно не поместится.       Он чувствовал давление, кажущееся слишком большим и широким, чтобы оказаться внутри. Но, к его удивлению, мышцы напряженно разошлись, натягиваясь будто бы до предела. Зубы порывисто вонзились в нижнюю губу, отрезвляя самого себя контрастом боли.       – Оно не такое уж большое. Ты бы знал, если бы не испугался потрогать.       – О, не сомневаюсь, что в моей руке оно смотрелось бы менее впечатляюще, – насколько бы невнушительно не звучал его спотыкающийся голос с совершенно недостойной диктора хрипотцой, в долгу Аластор не оставался. Можно было сказать, что талант к придумыванию ответных колкостей являлся частью его неповторимого шарма.       Сантиметр за сантиметр узкие стенки поддавшись этому давлению, пуская Фауста глубже. Доверяясь ему. Растягиваясь и подстраиваясь. Он хорошо постарался над подготовкой. Мышцы сжимали его, но не до боли. Это была приятная теснота.       – Ты хорошо справляешься, – ненадолго Фауст прикрыл глаза и остановился. – Для девственника.       – Пошел ты.       Замечание про девственника не заслужило одобрения – Фаусту повезло, что он опустил его ногу, иначе Аластор не постеснялся бы проверить крепость задорно скалящихся зубов пяткой. Но вместо этого ему пришлось упереться ею в диван, сохраняя ускользающее равновесие. Пальцы так же впились в обивку, едва худые бедра подняли над нею. Поджарое тело вытянулось и чуть прогнулись в пояснице, словно бы так было легче это вынести.       Отличие между пальцами и членом Аластор почувствовал во всех деталях – и дело было не только в размере. Не смотря на твердость, в том не было жестких костяшек, от чего плавные проникающие толчки ощущались намного более пружинисто. Более скользяще, более влажно, более заполняюще – он буквально не чувствовал свободного пространства между собой и погружающимся в него объектом. Головка до постыдного легко раздвигала все охотнее поддающиеся стенки.       Подхватив под спину, Фауст немного качнул бедрами назад и подался вперед. Плавно, но глубоко. Резкий вздох свистяще вырвался сквозь зубы, острый подбородок вскинулся вверх, запрокидывая назад голову, а бедра податливо подставились под удар – Фауст действительно нашел нужную точку. Но задержался на ней преступно мало, едва не заставив его и правда проскулить от разочарования.       – Дай мне руку, – с его стороны было вежливым предупредить – хотя бы относительно – о своих намерениях. Перехватив за запястье, Фауст потянул на себя, второй рукой сильнее прижав снизу. На несколько секунд оторвав Аластора от дивана, он рухнул на него сам, позволив мужчине оказаться сверху.       Перед расфокусировавшимся зрением все перевернулось, а вместе с рывком вперед, Аластор ощутил член еще глубже, буквально на него осев.       – Merde, – ладонь уперлась Фаусту в грудь, а Аластор невольно повел бедрами, словно устраиваясь получше. – Только не говори мне, что придется так двигаться. У меня бедро щелкнет.       – Черт подери, тебе сколько лет? – Фауст вопросительно выгнул бровь.       – Точно меньше чем тебе, abruti.       У новой позы был определенный плюс. Руки обхватили чужую спину, Фауст притянул к себе, заставляя завалиться сверху. Ему не было тяжело, даже наоборот. Это была приятная ноша. Он особенно чувственно надавил пальцами на лопатки и задрал голову, губами дразняще коснувшись подбородка.       – Двигайся как тебе хочется, я помогу, – кончик языка лизнул выступавший кадык, и в этот момент совершенно точно ощущалось, что его кончик был раздвоенным.       Фауст не обманул. Он опустил ладони вниз и подхватил ими под бедра. Благодаря ним, когда Аластор попытался приподняться, это оказалось легко. Подвох ощутился чуть позже – опуститься Фауст тоже помог, с силой дернув вниз.       – ..мх... – прикусив губы изнутри, Аластор сдержал более низменный придых. Голова мотнулась из стороны в сторону, немногим четче обозначив заигравшие желваки. Последнее что он хотел – чтобы после пианино миссис Питтерс действительно пришла выяснять, что происходит.       Но Фауст будто бы специально пытался вырвать коврик у него из-под ног, как шкодливый малец, любящий шутки.       И все равно этого было мало. Фауст пользовался возможностью, он разглядывал красивое тело, изучал изгибы, движения. Он в самом начале говорил, что «просто приятно» это уже неплохо, но теперь ему хотелось довести дело до конца. Глаза лукаво прищурились.       – Неужели ты все еще стесняешься, а?       – Ты специально меня бесишь, чтобы я хотел сломать тебе шею?       – Да, – ответ последовал незамедлительно, Фауст ни на секунду не сомневался. Хотя чтобы разозлить Аластора не приходилось прикладывать много усилий. Особенно когда тот был в относительно шатком положении и огрызался на любой вздох в свою сторону.       Стоило только Аластору привыкнуть к происходившему, как он уже подначивал его к следующему шагу. Фауст слишком много времени провел в Аду, чтобы не знать, как работает похоть. И что было нужно для удовольствия человеку, который путал влюбленность с желанием убить.       – Хватит полумер. Бери то, что ты на самом деле хочешь, пока я тебе это даю.       Фауст запрокинул голову, откинув ее на спинку дивана. Спустя пару секунд он все же дал еще одну подсказку – он переместил руку, упиравшуюся ему в плечо, на горло.       Жесткие пальцы сильнее впились в глотку, обозначая что с ним так лучше было не шутить – ведь он мог согласится.       Сонная артерия на сжатом горле пульсировала, создавая какофонию с его собственным биением сердца, подмывая сильнее в нее впиться. Внахлест накрыв одну руку второй, он инстинктивно навалился вперед, когда головка проскользнула по нужному месту, вызывая мелкую дрожь во всем теле.       – Черт.       Тонкие пересохшие губы жадно схватили воздух, а тело вытянулось, словно тетива, будто и правда желая сломать шею, своим далеко не самым маленьким весом. Наверняка любая другая уже податливо влажно хрустнула бы, лишив Аластора его неудачливого партнера, но Фауст был более крепким. Поэтому его наградой был свистящий выдох, едва не перешедший стон, и вид того, как Аластор порывисто повел бедрами еще раз, пытаясь повторить это ощущение.       Вытянутый силуэт контрастно выделялся на фоне окна, подчеркивая каждое очертание мышц и выступающих костей под смуглой кожей. Она поблескивала – не ясно от дождя или от выступившей испарины.       Едва ли сам Аластор замечал, что у него поднимается член. Он вообще о нем не думал, сосредоточившись на единственной внутренней точке.       Кадык изредка дергался, словно Фауст пытался сглотнуть, но ему не давали. С каждой секундой его дыхание становилось все более хриплым. Он весьма талантливо изображал недостаток кислорода, словно и вправду когда-либо его испытывал.       Цепляющиеся, тянущие его вниз пальцы делали свое – это напоминало сопротивление жертвы, пытающейся хоть что-то сделать. И он почти верил в эту игру, чувствуя подергивание хрупкой гортани, силящейся схватить воздух. Прикрыв глаза, он подхватил навязанный ими темп, поднимаясь уже не столь высоко, но опускаясь резче – от чего по телу все чаще прокатывались блаженствующие волны.       Это правда было не так плохо, как Аластор изначально думал. И он даже почти начал понимать, почему люди стремились к этому странному трению тел – конечно же в своем извращенном виде. Он чувствовал трепет жизни под своими ладонями, ее жар у себя внутри, и предэкзальтическое чувство, будто бы сам сейчас умрет. Оно накатывало, заставляя покалывать кончики пальцев, подходя к самому краю, но уже в следующее мгновение отступало, оставляя со сводящим зубы разочарованием, вынуждающим снова опустить бедра, в попытке вновь его достигнуть. И снова оставляя его ни с чем.       Заинтересованность Аластора начала упираться Фаусту в живот, пусть и не такая крепкая, как у обычных мужчин, но для того, кто признавал себя импотентом пятнадцать минут назад, он делал успехи. Все это оставалось сдобрить лишь каплей откровенной лести и полумертвым видом.       Дыхание Фауста становилось медленнее. Каждый вдох на самом деле давался ему с трудом. Горло першило, но это было лишь маленьким неудобством. Длинные пальцы сжимали его горло все сильнее. Фауст знал, как можно придушить, чтобы было приятно, а как сделать так, чтобы убить. И Аластор занимался последним.       Едва ли не досадливо выдохнув, Аластор приоткрыл один глаз. Пол лица Фауста перекрывала его собственная тень, делая его похожим на полумесяц – лишь край улыбки и насмешливо прищуренный глаз, ловящий отблеском свет фонаря. Лукавый и манящий, как сама тьма, их окружающая.       – Ну и ну. Ты прекрасен, когда хочешь меня убить.       Демон выбился из своей роли, став похожим на келпи, утягивающим на самое дно своего всадника, необдуманно коснувшегося лоснящейся шкуры. И реагировать на эти поддразнивания было уже поздно – Аластор чувствовал, что несмотря на неспособность его убить, он просто не может остановится.       – Сожми меня сильнее, – сухие борющиеся с наступающим стоном губы выдохнули лишь это требование.       Аластор сам не понимал зачем, но будто бы когда руки Фауста впивались в него и тянули к себе он становился ближе к тому самому краю, которого все не мог достичь.       Незаметно, но навязчиво Фауст увеличивал темп. На смуглой коже назавтра он точно обнаружит темные пятна, и за это, скорее всего придется нести ответственность, но сейчас его поглощало удовольствие. Ему становилось все меньше дела до того, насколько грубыми могли быть его действия или насколько сильно Аластор сжимал его горло.       Повинуясь несформировавшемуся желанию, Фауст поднял одну из рук выше, завороженно очертив ей мягкий бок. Ему хотелось схватить, сжать, но Аластор такого не пережил бы. Только один из них мог заигрывать со смертью. Проведя ладонью выше, Фауст надавил на спину, притягивая к себе ближе.       Аластору хотелось сжать челюсти и разочарованно зарычать, но вместо этого меж стиснутых зубов вырвался другой звук, больше похожий на нетерпеливый скулеж. Он будто бы жадно вцепился в кусок побольше, как беззубый щенок, и теперь не знал что с ним делать, пытаясь разгрызть.       Именно для этого ему нужны были чужие руки – те позволяли не просто бессмысленно терзать предложенное ему блюдо. Он впервые испытывал такую гамму чувств, такое головокружение и такой жар, едва позволяющий дышать. Горло пересохло, но это было столь же незначительным, как и боль от расцветающих синяков, ощущавшаяся, как через подушку.       Наклонившись вперед, он, казалось, уже не фигурально был готов впиться зубами в раскрытые, пытающиеся схватить воздух губы, опаляя их своим дыханием – почти таким же свистящим, но скрашенным отзвуками стона.       Движение, еще одно – больше похожее на несдержанную попытку порезать на том самом месте, где было особенно приятно – и смотрящие прямо на Фауста глаза помутились, будто бы смотря в пустоту. Тело дернулись и сократилось, пронзенное судорогой.       Низ живота опалило семя, влажное и горячее.       Аластор выдохнул – неверяще-обиженно, словно не веря, что все закончилось именно так – и едва не свалился на Фауста сверху, чувствуя, как разом ослабли все мышцы.       Пик экстаза сменился полным опустошением, будто бы на него разом свалилась вековая усталость, не позволяющая даже слегка пошевелится.       Это было тем, на что Фауст даже не смел надеяться в начале их встречи. Восторженно распахнув глаза, он наблюдал за тем, как Аластор терпел полный крах в его объятиях. Он затянул этого человека к себе в омут, у него получилось. Взгляд полный восхищения неотрывно смотрел на то, как Аластора захлестнула последняя волна. Это был экстаз, и он был для них обоих.       Великолепное зрелище, словно яркая вспышка искр – красиво, но мимолетно. Но на этом ничего не кончалось.       Теплые руки подхватили Аластора до того, как он осознает себя и спугнет приятную негу, наступавшую после оргазма. Настойчиво потянули и устроили на плече. Фауст чувствовал, как внутри горла трахея вставала на место, а к нему возвращалась возможность нормально дышать и говорить. Последней он не торопился пользоваться.       Ладони с нежностью провели вдоль расслабленной спины. С невысказанным трепетом Фауст прижался губами к раскаленной коже, невесомо целуя. Он создавал между ними что-то немного глубже, чем интимная близость, утягивая Аластора в новое болото. На этот раз он ласкал не тело, а душу. Закончив, он не оттолкнул от себя, а сделал ровно наоборот. Это было похоже на полное принятие.       Кровь стучала в висках восторженным ритмом. Послевкусие также оказалось приятным – Аластор чувствовал такое расслабляющее спокойствие, которое, должно быть, не знал никогда в жизни, кроме как в объятьях матери в совсем раннем детстве. Тепло окутывало его со всех сторон, словно тяжелое пуховое одеяло, под которым глаза сами собой смыкались.       Интересно. Ему действительно было даже не холодно без одежды.       Длинные смуглые пальцы рассеянно провели по гладкой груди, пытаясь распробовать и это вязкое, как уютная затягивающая трясина, ощущение близости. Поцелуи щекотали кожу, но их не хотелось согнать.       Ему... нравилось так находиться? Фауст был горячим и твердым – явно не таким уютным, как матрас постели – но почему-то у него не возникало желания поскорее встать. Даже запах светлой кожи не казался чужеродным, насквозь пропахнув его собственным парфюмом, разогретым от трения тел.       Минуты тянулись, пока Фауст не понял, что сердце Аластора больше не заходилось в груди, а дышал он медленно и спокойно. Подцепив кончиками пальцев чужой подбородок, Фауст повернул Аластора к себе лицом. Дождь все так же барабанил по стеклу, завесой мешая жалкому свету от фонаря проникнуть к ним достаточно, чтобы разглядеть хитрую улыбку.       – Поздравляю, красавец. Ты больше не импотент. И не девственник, – до того, как Аластор успел огрызнуться, он его поцеловал. На секунду губы негодующе поджались, но после – сдались, подхватывая недолгий поцелуй. Он был слишком расслаблен, чтобы отказать себе в удовольствии.       Губы поймали губы, прихватывая их, обмениваясь обжигающим дыханием, но после пары движений их мягкость сменилась зубами, довольно болезненно цапнувших Фауста за такие фразы. Тот зашипел и слегка дернул головой. Он не ожидал, что Аластор сейчас решит проявить свой норов. Видимо, рядом с ним вообще нельзя было расслабиться.       – Отвратительно. Ты звучишь, как извращенец.       – Этот образ мне подходит.       Аластор сместился, пытаясь найти более удобное положение, но вместо этого почувствовал, как между ними размазывается нечто липкое, чего он до этого времени не замечал.       – Тц. Вот черт. Это всегда так грязно?       Он приподнялся, опустив руку к полу в поиске слетевших очков и чего-то, чем можно было все это безобразие вытереть.       Возбуждение прошло, и к Аластору возвращались не только силы, но и привычная чванливость. Фауст тихо хмыкнул. Он опустил руку между их тел и провел ей по собственному животу – наиболее «грязной» части. Собрав кончиками пальцев капли чужой спермы, он показательно облизал их. Через несколько секунд, когда до Аластора дошло, что он сделал, Фауст рассмеялся.       – Ты все еще сидишь на моем члене, может стоит отложить свою педантичность?       Аластор изобразил на своем лице целую бурю чувств – театрально и не менее талантливо, чем делал это голосом – закончившуюся переигранной брезгливостью. Однако все это шоу разбивалось о факт того, что ему было слишком лень бежать в ванну.       – Твой член ничуть не притесняет мою педантичность, – не слишком спеша менять свое положение, мужчина слегка приподнялся на локте, проводя слепо шарящими пальцами по дальней стороне дивана.       – Ладно, на первый раз я тебе помогу, – щелчок пальцев унес неприятное ощущение остывавшего на все еще разгоряченном теле пота, неприятной липкости внизу и даже испарил влагу с волос после дождя. За одно мгновение Аластор стал идеально чист. Он не добился бы такого ощущения идеальной чистоты даже если бы пробыл в ванной целые сутки.       Несмотря на то, как много ворчания начало исходить от Аластора, в нем не слышалось настоящего упрека. Вероятнее всего, то даже было способом самозащиты, сглаживающим неловкость от того, что только что между ними было. Он не мог так быстро собрать обратно свою настоящую невозмутимость, сдернутую с него вместе с раскиданной по полу одеждой.       Наконец, карие глаза поднялись обратно на Фауста, слегка близоруко прищурившись, чтобы его рассмотреть.       – Это ищешь?       Фауст наклонил голову, очки в тонкой оправе были уже на его носу. К счастью Аластора целые и нигде не помятые.       – Эй! – рука потянулась к оправе, но не успела схватить ее, будто бы слепо промазав, не рассчитав расстояние. Поддавшиеся губы неодобряюще дрогнули уголками, но позже – едва заметно приподнялись в неуловимой скрывающейся улыбке.       – Не так быстро. Может, тебе стоит предложить мне что-нибудь взамен, чтобы я их вернул?       – Что-то взамен? Даже не думай, что я отдам за пару жалких стекол душу.       – Кажется, без этих «жалких стекол» ты ничерта не видишь, так что подумай дважды.       – Я вижу достаточно, чтобы отличить лицо от задницы и увидеть открытую дверь в свою спальню.       О том, что в этом же пути он мог не заметить кресло или журнальный столик и споткнуться о них в темноте, Аластор благоразумно не говорил – но Фауст и без того сменил свое пакостничество на милость. Он сам снял очки и осторожно надел их на Аластора. Так было привычнее, а у любовника появлялся шанс рассмотреть хоть что-то вокруг них. Подслеповатый взгляд прояснился сквозь стекла очков, пронзив того привычной внимательностью. Фауст обхватил лицо мужчины ладонями и потянул на себя. Поцелуй вышел настойчивым, но не глубоким. Аластор поддался ему слишком охотно... Даже когда Фауст закончил, он прощально прижался к соблазнительному изгибу подбородка, не желая расставаться.       – Считай, сделка совершена. Знаешь, душа – это не единственное, что у тебя есть.       – В следующий раз уточню цену, – Аластор выразительно закатил глаза, хотя та его явно устроила.       Смуглые бедра, наконец, сместились, пытаясь слезть – так как в пояснице, да и внутри, начало нарастать странное чувство. Подозрительно-тянущее, как в перенапряженных мышцах. Приподнявшись на колени, Аластор почувствовал это более явно, схватившись за поясницу.       – Вот дерьмо.       Он все же понял свой подвох в полученном удовольствии, едва ли более приятный, чем необходимость прятать трупы.       Фауст осмотрительно поправил на себе брюки, но надевать рубашку не стал. Закинув ногу на ногу, он понимающе промычал.       – Да. Последствия. Боюсь, здесь я тебе ничем помочь не могу. Лечить людей – та еще морока.       – Ты невыносим.       Выключатель щелкнул сам собой. В комнате, наконец, стало светло, но вместе с этим сидевший прямо напротив Аластора демон исчез. Ослепнув от резкого вспыхнувшего света, он прищурился и свалился на чужое место, начав искать по полу белье. Со стороны пианино послышалось несколько нот.       – Зря ты переживал, с ним все в порядке.       – Я отвечаю за него своей головой. Не тебя же выселят, если с ним что случится.       Оставив инструмент в покое, Фауст наклонился, чтобы собрать разбросанные вещи и повесить их сушиться. Логика действий была не очевидна. Почему свет он решил включить мысленно, а пиджак Аластора поднимал руками?       – Только не на стул. На ковер накапает, – Аластор кивнул в сторону сушилки.       Попытка потянуться снова отозвалась уколом боли в спине.       Тц. Лишь бы это ощущение не усилилось с утра.       С трудом поднявшись, он поковылял в спальню, оставив Фауста счастливо хлопотать над оставленным хаосом. Правда, стоило ему открыть дверь – тот уже обнаружился на кровати, на этот раз заставив все же недоверчиво обернуться в поиске копии. Фауст был только один и с беззаботным видом листал книгу, лежавшую на прикроватной тумбочке.       – Я удивлен. Ожидал, что ты читаешь что-нибудь более готичное и жуткое. Впрочем, спасибо, что не библия.       – Это подаренная. Я редко читаю. Но она и правда не так плоха по моим меркам, – дойдя до кровати, Аластор завалился на нее, устало выдохнув. – Ты разве не должен свалить обратно в Ад или что-то в этом роде?       Когда рядом появился Аластор, интерес к книге пропал. Положив ее туда, откуда взял, Фауст извернулся змеем, чтобы подобраться ближе. Подушка все равно была одна, и он на нее не претендовал, устроившись намного ниже. Ладонь почти заигрывающе легла поверх чужой задницы, а сам он уткнулся носом в мягкую часть так удачно подставленного ему бока. Прихватив губами кожу, он на секунду глянул наверх.       – Ты что, из тех парней, кто воспользуется, а потом говорит катиться в Ад? – Кто из них кого совратил, было очевидно. Это никак не помешало демону начать ломать комедию, переворачивать все случившееся с ног на голову и выставлять себя несчастной жертвой. – Я не планировал туда возвращаться. Не сегодня точно.       – Звучит так, будто тебя там ждет осточертевшее начальство, пилящая жена и вечно недовольные дети в пубертате, – Аластор хмыкнул, навряд ли сочувствуя описанным бедам. А вот кому он сочувствовал, так это себе – тут же строго нахмурившись. – Эй. Не будет же настолько плохо?       Длинные пальцы сняли очки с переносицы, заученным движением положив их на полку, а когда вернулись, то замерли в воздухе, не зная, куда деться от того, что Фауст прижался ближе. Аластор, очевидно, не привык спать хоть с кем-то в одной постели, и едва ли имел выработанный паттерн на этот случай, как было с очками. Рука заторможенно шевельнулась, опустившись на широкие плечи, но встряла новая проблема – ноги, неудобно вытянутые вдоль чужого тела. Поднявшись, одна из них бесцеремонно легла поверх Фауста, ничуть не смущаясь хорошенько устроиться в «вообще-то собственной постели».       – Завтра утром тебе станет хуже, и ты будешь мечтать, чтобы кто-нибудь принес тебе воды и набрал теплую ванну, ты еще скажешь спасибо, что я остался. Это очень заботливо с моей стороны.       Прикрыв глаза, Фауст притерся щекой к теплой коже. Пока что ему нравилось проводить время здесь, и он собирался остаться. Пока у Аластора не кончатся козыри в рукаве и ему не наскучит таскаться за забавным радиоведущим с тягой к музыке, спиртному и убийствам. Может быть, потом они еще встретятся в Аду, и им даже будет что вспомнить.       – Ты же не боишься уснуть рядом со мной?       – Будем честны, ты мог бы не дожидаться моего сна, если бы что-то задумывал, – нога еще раз сдвинулась, наконец, найдя выемку чужой талии, будто бы созданной для этого, и Аластор уютнее приперся в новом положении, напоследок едва сдержав зевок. – Какой ты жесткий.       «Черт с тобой», – можно было истолковать глубокий расслабленный вздох, а потянувшееся тело в руках Фауста совсем смягчилось, отпустив все мышцы.

АД.

      Восстановленный отель наполнился грешниками, репортерами и всеми теми, кто проходил мимо. Люцифер не высовывался. Он не собирался красть у дочери момент ее сомнительной славы. Чарли пыталась убедить всех и каждого в том, что искупление реально, что отель работает, и делала вид, что у нее все под контролем.       Она напоминала Люциферу его самого, когда он только попал в Ад.       Люцифер горел, но не сгорал. Он горел так, как было задумано. Пламенная душа серафима пылала, он творил, создавал из выгребной ямы, в которую его закинули, свой Эдем. Он собрал таких же отверженных, как и он сам, чтобы вместе устроить настоящий цирк, чтобы смеяться, и чтобы праздник никогда не кончался.       Впрочем, Люцифер быстро разочаровался. К нему отправляли худших. Людей, выбравших зло. Это был его народ. Братоубийцы, воры, прелюбодейцы. Появление Лилит стало для него лучом света в сгустившейся тьме. Конечно, ее тоже отправили в Ад. И Люцифер встретил ее, как королеву.       А потом началось все то, о чем писали в любимых книгах Чарли, – правили они долго и счастливо. За исключением того, что Люцифер окончательно утратил надежду относительно грешников и оставил их на полное попечительство Лилит. Он доверял адорожденным намного больше.       Тем не менее, он ни о чем не жалел в своей жизни.       …разве что…       – Аластор, ты что, избегаешь меня?       Люцифер умел подкрадываться тихо, когда хотел.       Кофе в кружке демона, свежий и сваренный вручную – о, он с особым удовольствием смотрел, как Хаск с ним мучается, категорически запретив Чарли покупать кофе-машину – еще дымился, как и сигарета в другой руке. Он наслаждался этим днем, пока не прозвучал знакомый голос, которому он был едва ли удивлен. Люцифер всегда появлялся, черт возьми, так, поэтому он и ухом не повел на эту мнимую внезапность.       Владыка оказался сидящим на соседнем барном стуле, при всем своем параде, включая трость и корону.       – Хватит кукситься, – Хаск вопросительно смотрел на них. Люциферу было плевать, кот сидел на контракте у Аластора, и если тот не захочет, то он ничего не расскажет. Зато красные глаза опасно сузились, глядя поверх чашки, дав дополнительного морального пенделя насторожившемуся бармену. – Подумаешь…       – Сэр, вам налить вашего любимого вина? Я за ним, одну минуту, – заложив уши, бармен поспешно ретировался. Он всем своим чутьем ощущал, что мог услышать что-то, за что ему хвост с усами повырывают.       Люцифер только проследил за ним взглядом.       – Подумаешь руки в штаны запустил! Я спас тебе жизнь, починил рубку и не нарушал личное пространство. Сделка была очень выгодной! Я полезный.       – Никакой сделки не было – я не помню, чтоб на что-то соглашался. Так что все вышеперечисленное – сугубо ваше личное решение, – когтистые пальцы безжалостно затушили сигарету, не став докуривать. – И нет, я вас не избегаю. Но разве вы можете быть мне еще хоть в чем-то полезны? – тонкие брови иронично дернулись вверх. – На роль докучливой компании и так слишком много претендентов. Или вам самому понадобилось поменять что-то в номере? Лампочку? Абажур? Удивлен, если вы не дотягиваетесь до них, несмотря на ваши крылья, – голова сочувственно наклонилась, окидывая короля оценивающим взглядом.       – Если я до чего-то не достаю, я могу взять стул, – Люцифер безразлично пожал плечами. Тема роста не слишком его задевала.       Куда больше он переживал, глядя на то, с каким видом Аластор воротил от него нос.       – Ну… Может, я и забыл когда-то представиться, но сейчас-то ты знаешь – я тут самый влиятельный парень. И я полезный, – последнее прозвучало особенно обиженно.       – Хммм. И чем же мне может быть полезен «самый влиятельный парень в Аду» посреди обычного дня, когда мне ничего и не нужно? Вы даже мою проблему решить не сумели, – рука украдкой припала к груди в насмешливом полупоклоне, ровно в том месте, где теперь находилась грубо сшитая рана.       – Небольшое напоминание, что без моей помощи ты бы уже умер, но продолжай проверять мое терпение, и в следующий раз я не буду таким щедрым, а действительно поймаю тебя на сделку, – Люцифер широко улыбнулся. Плотоядно. Будто ему только нужен был повод, чтобы повести себя, как последняя сволочь, и воспользоваться незавидным положением Аластора.       – В следующий раз? В следующий раз я перепробую все доступные мне варианты, прежде чем к вам обратиться, чтобы вы стали последней доступной мне спасительной инстанцией, а не первой! – искаженный голос проиграл веселую мелодию, звуча отвратительно вежливо.       Можно было не сомневаться, что Аластор действительно, скорее перекусит лом задницей, чем приползет за помощью.       Взмахнув рукой, Люцифер призвал свою кружку с уже готовым чаем и повернулся к Аластору. По нему было видно, что он собирался что-то сказать, но резко передумал. Растерянный взгляд скользнул по бутылкам, бокалам и пустому месту бармена. У него не получалось подобрать слова, это было очевидно, как два плюс два.       Люцифер закинул ногу на ногу. Множество хвостиков от чайных пакетиков не позволяли понять, какой эликсир он хлебал. Одно было ясно точно – своей привычке поглощать то, что нормальные люди даже не догадались бы совместить, он не изменял. В отличие от жены.       Наткнувшись взглядом на кружку с темной жижей, разящей самыми разнообразными отдушками, Аластор выразительно скривился. Даже чай не заслуживал такого обращения, как бы он ни презирал его вкус. Можно было поспорить, что на дне наверняка плавала разбухшая заварка.       Отвратительно.       – Ты постоянно винишь меня, что я прячусь. Так вот он я. Думаю, нам есть о чем поговорить. Но не тут.       Люцифер покосился на пеструю толпу. Эти грешники ему не нравились, да и Аластору тоже. Невинно покачав ногой, он продолжил.       – Конечно, я не против поговорить и тут. Насчет того времени, когда мы спали…       Люцифер действительно ничуть не изменился с тех пор, как нажаривал на его кухне яичницу со всякой дрянью. Он всегда умел приводить аргументы в свою пользу.       Ладонь мгновенно взметнулась, затыкая болтливый рот и крепко сжимая щеки, чтобы не вырвалось ни звука. В любую секунду у бара мог объявиться кто-то из непрошенных слушателей, вроде Энджела или ищущей его Вэгги – и, ожидаемо, Аластор не хотел, чтобы они застали даже эти обрывки. Люцифер не переставал улыбаться. Он немного подвигал бровями, и наверняка подмигнул бы, если бы Аластор не грозил ткнуть ему в глаз когтем.       Закрыв глаза и глубоко вздохнув, демон взял себя в руки.       – Хорошо, замечательно, я вас понял. И чего вы хотите? – отпустив сияющее победой лицо, Аластор брезгливо обтер все ту же ладонь о лацкан пальто, а затем с напускным смирением добавил. – Ваше Величество.       Острые клыки обнажились с пугающей любезностью.       Шантажист.       Произнеси Аластор это вслух, прозвучало бы почти как похвала – ведь он сам пользовался точно такими же методами.       – Что ж, тогда давай отправимся в более безлюдное место. Думаю, девочки и без нас справятся.       Аластор крайне красноречиво хмыкнул. Едва ли его хоть сколько-нибудь волновали предоставленные сами себе «девочки», в отличие от любимого кофе, распитие которого ему прервали. Он потянулся сделать последний глоток, прежде чем обреченно подняться, но его резко схватили за руку. Люцифер поднял вторую ладонь и щелкнул пальцами. Прямо под их ногами раскрылся золотой портал, куда он спрыгнул со стула, потянув Аластора за собой. Чашка взметнулась в воздухе, едва не улетев вместе с ними в портал, но темная тень шустро подхватила ее и блюдце, поставив на место, прежде чем втянуться в сужающуюся золотистую щель. Это был его сервиз, и рядить число чашек, даже для короля, он не собирался.       От Люцифера можно было ожидать чего угодно. Буквально. Он был всесилен и непредсказуем.       Поэтому не стоило удивляться тому, что они приземлились в странного вида телегу, зависшую над глубоким обрывом. Восторженно рассмеявшись, Люцифер обхватил Аластора и прижал к себе. Сразу после этого телега сорвалась и понеслась вниз. На огромной скорости вагончики врезались в землю, подняли тучу брызг и полетели дальше. Миниатюрная железная дорога петляла, закручивалась в мертвые петли, съезжала по воронке и переворачивалась. Единственное, что держало Аластора – рука Люцифера, которому, казалось, вообще не нужны были никакие ремни безопасности. Он веселился.       По сути, схватиться за плечи Люцифера было не выбором, а банальной необходимостью, чтобы удержаться на месте. За резким спуском тут же последовал подъем, а затем снова падение – и каждую кочку Аластор прекрасно ощущал своим копчиком.       Спустя несколько минут американских горок они остановились на станции. Люцифер выпрыгнул на перрон и от перевозбуждения похлопал в ладоши.       – Черт, я будто полетал на своих крыльях! Обожаю этот аттракцион. Весь день катался бы.       С трудом поднявшись из узкой кабинки, Аластор выпрямился, ступая на твердую землю. Руки машинально оправили складки пальто, собравшиеся возле талии. Перед глазами предстала огромная вывеска-карта, отмечающая другие аттракционы, а левее нее – плакаты, карикатурами самого Люцифера зазывающие прокатиться.       Очевиднейше, где они были – такое царство дурновкусия, занимающее кучу гектаров, которые можно было бы использовать полезнее, в любом другом случае снесли бы. Лу-лу-ленд – второе детище Люцифера. Такое же бесперспективное, как и первое.       Когда Люцифер предложил менее людное место, он не обманул.       – Идем, тут есть еще на что посмотреть.       Несмотря на обилие аттракционов, павильонов с едой и прочих увеселительных мероприятий, парк, казалось, пустовал. Кое-где бродили адорожденные, но грешников почти не было, несмотря на то, что они все еще были в круге Гордыни.       – Вы серьезно, Люцифер? Парк? – повернувшись к нему, Аластор насмешливо поднял брови. – Вы настолько отчаялись с его раскруткой, что решили заманивать сюда шантажом? Не мне, конечно, судить, но, по-моему, это слишком отчаянно для Владыки Ада.       – Думаешь, это плохой ход для пиара? Судя по тому, что я слышал от Чарли, ты считаешься чуть ли не главным весельчаком в Аду. Грешник, который не перестает улыбаться, – Люцифер обернулся через плечо. – У тебя нет выбора, кроме как улыбаться в моем парке.       – Разве смысл пиара не в том, чтобы его хоть кто-то видел? – Демон показательно развел руки. Ни по левую, ни по правую сторону от него не было никого, кто мог бы оценить его улыбку.       Аластор смотрелся совершенно чужеродно в этом месте, куда обычно приходят мамаши с детьми. Длинный и темный, он напоминал, скорее, жуткого клоуна, приходящего к тем самым детям в кошмарах, чтобы сожрать их.       Что Люцифер вообще от него здесь хотел? Не прокатить же на карусели со сладкой ватой и сделать парочку компрометирующих снимков, чтобы махать ими перед дочерью.       Но тот казался действительно оживленным, будто бы и был тем самым пятилеткой, которого такое впечатляло. Едва заметно закатив глаза, Аластор призвал из воздуха трость, направившись следом.       – Восприму это как экскурсию по местам ваших неудач. Здесь вообще хоть что-то окупается?       Король едва не подпрыгивал от непонятного ему оживления. И это казалось Аластору… забавным? Пожалуй, тот действительно выглядел довольно смешным, семеня впереди, словно выведенная на прогулку восторженная собака, радостно обнюхивающая каждый угол.       – Неа. Все аттракционы бесплатные.       Чарли во многом переняла экономическую модель у своего отца, тут было не поспорить.       Не предупредив, Люцифер схватил Аластора под руку и потащил в сторону карусели. Одно можно было сказать точно – сам он наслаждался каждой деталью в этом огромном парке. Он пихнул Аластора в несуразную кабинку в виде уточки. В здравом уме и крепкой памяти Аластор бы ни за что на это сам не сел, но Люцифер буквально затолкал его, крепко и подбадривающие хлопнув по спине, заставляя свалиться на кресло. А когда она завращалась… Желудок комком подступил к горлу, с трудом удерживая крепкий черный кофе в себе, а когти впились в лакированные бока посудины. Их уточка крутилась вокруг своей оси, как и остальные птички, общая платформа тоже пришла в движение.       Разумеется, у того, кто должен был летать, не было никаких проблем с вестибулярным аппаратом. Если Люцифер его вообще себе вставил в голову, или как он там выбирал органы. Подчиненность гравитации, видимо, тоже была выключаемой опцией: Люцифер ни за что не держался, даже когда карусель максимально разогналась. А еще его глупая шляпа не слетала с головы.       В конце его встретил крайне мрачный, тяжелый взгляд и прижатые к голове уши, выражающие полное неодобрение. Если это была попытка наладить с ним контакт, то тот определенно выбрал самый худший способ.       Люцифер глянул на Аластора, и его улыбка немного померкла. Он словно вспомнил, что был не один, и таскать кого-то за собой на глупые аттракционы, не спросив их мнения, некрасиво. Сколько раз он слышал отказ прийти сюда от Чарли? Или Лилит?       – Ладно. Пойдем туда, где нас точно не услышат, – договорив, Люцифер опустил ладонь на задницу Аластора.       – Я надеюсь «снаружи»?       Через секундное промедление Люцифер расправил крылья и без ощутимого усилия подхватил демона на руку. Один взмах шести крыльев оторвал их от земли. Второй позволил взмыть высоко в небо. Третьим Люцифер повернул. А дальше он просто парил, пока они не опустились на верхнюю кабинку замершего колеса обозрения.       Аластор терпеть не мог, когда его отрывали от собственной тени, не давая исчезнуть, а тут еще и расстояние до земли без предупреждения разорвали на несколько футов. Снизу мелькнули крыши киосков, на горизонте возросли зубцы домов Пентаграмм-сити, а затем… в глаза бросились окружающие их, словно стеной, горы, осыпающиеся вниз. Редкий вид, с которого становилось очевидно – весь город находился будто в котловане.       – Merde… – очевидно, такое расстояние до земли Аластора совершенно не радовало и не пропитывало доверием к Люциферу, способному разжать руки. Конечно же, у него была опция растечься все той же самой тенью и не получить удар, но не сказать, что чувство «свободного падения» было его любимой эмоцией. А хуже всего – тот мог с ним и просто играть, бросая и подхватывая в воздухе, как мяч.       Еще один взмах крыльев – и в этот раз Аластор был рад приземлению. А еще больше радовался тому, что кабинка осталась висеть на своем месте – высоко над всем парком, музыка из которого стала доноситься более приглушенно.       Большинство аттракционов приходили в движение, как только они усаживались, но не этот. Подсадив Аластора внутрь, Люцифер сложил крылья и плюхнулся на лавку напротив, отчего вся кабинка закачалась. Он закинул руку на спинку и развалился, пытаясь показать себя поувереннее, но его взгляд растерянно бегал по чему угодно, кроме Аластора.       – Так да, поговорить… Мы собирались поговорить, да? Ну, технически, мы уже разговариваем…       Подобрав под себя длинные ноги, Аластор в очередной раз одернул одежду. Монотонное шипение и гордый поворот головы говорили о его недовольстве, подчеркивая каменность улыбки, а светящиеся точки глаз будто стремились оставить в короле пару лишних отверстий.       – Да, изначально вы грозились поговорить со мной о «былых деньках», пока не решили проверить на крепость мой желудок. Хорошо, что в посмертии мое тело выдерживает куда бо́льшие нагрузки, – отложив свой микрофон в сторону, он отряхнул еще и рукава, словно испачкался, поконтактировав с невинными детскими развлечениями. – Что это вообще было, Люцифер? Ваша рука побывала на моей заднице, – отчеканил Аластор, явно ожидая извинений за это.       Судя по расползшейся на лице короля улыбке – тут он ни о чем не жалел. Люцифер пожал плечами.       – Тебе показалось. Мне просто надо было тебя поднять, и я… Хватался поудобнее, – посмеявшись, Люцифер посмотрел в сторону.       – А классический вариант сделать это за пояс почему-то не подходил, верно? – голос издевательски вильнул, будто Аластор сюсюкал с маленьким ребенком, сделавшим откровенную глупость.       – Тогда мне пришлось бы тебя жать к себе, и это было бы неприятно. А так ты прокатился с комфортом, сидя на моей руке.       – Десять процентов моего тела все еще были прижаты.       Поймав раздражение с рассеянного взгляда, которым король оббегал его, Аластор без труда уперся ботинком под локтем Люцифера, заставив кабинку качнуться, будто обрубая часть доступного для избегания его пространства.       – Так что вы так горели мне сказать, что даже сумели найти меня – подумать только – перед своим же носом, как было до этого?       Елейный голос не мог скрыть одно. Раздражение. Настоящую эмоцию, вывести на которую Аластора мог далеко не каждый. Идеальный образ рушился и сквозил дырами – начиная с приглушенных шуршащих помех и заканчивая этим пинком, почти по-детски возвращающим к нему внимание.       Неужели оно было ему важно? Раньше да – он жаждал этой встречи, но Люцифер сам просрал все сроки. А теперь тот сидел напротив с видом нашкодившего щенка, не шелохнувшегося даже на попытку на него замахнуться.       Опустив руку, Люцифер потянул за шнурок. Он развязал аккуратный бантик и приподнял ногу Аластора, чтобы стянуть с нее туфлю. Алые глаза опасно прищурились. Ботинок плавно перекочевал на место рядом, а наглеющие пальцы надавили на стопу, проходясь по вогнутой части. Слишком интимно и трепетно для того, что Люцифер мог себе позволить.       Но позволял, не поднимая на него глаза, будто бы не был этого достоин.       Говнюк умел играть на его надменности.       Откинувшись на спинку сидения, Аластор скептично скрестил на груди руки.       – Хотите сказать, что вы искали меня, чтобы сделать массаж ног? С этим могли бы подойти и в отеле – после беготни по поручениям вашей дочери я заслуживаю не меньшего.       Люцифер, к несчастью Аластора, хоть и был иногда тем еще кретином, но в остальное время знал его, как облупленного. Он не пытался себя оправдать или защитить, он стойко принимал все оскорбления и колкие замечания. Казалось, если Аластор решит его избить, он и это ему позволит. Но и банальных извинений от него не звучало.       – Я буду тебе помогать. Или похищать тебя, когда ты захочешь передохнуть. Но дело не только в массаже, – даже Чарли не удавалось чего-то добиться от своего отца так быстро и просто. Люцифер никогда не скрывал, что был подкаблучником космических масштабов.       Ладони прошли вдоль щиколотки, немного задрав брюки. У Аластора были чертовски длинные ноги, и Люцифер смотрел на них, как завороженный.       – Раз уж мы оба в Аду, и жены у меня больше нет, – Люцифер ходил по очень тонкому льду. Он не видел, как Аластор на него посмотрел, но он почувствовал, что его вот-вот выкинут из кабинки. Он не боялся разбиться, но разговор пришлось бы отложить. – Мне кажется, мы можем попробовать продолжить с того, на чем остановились.       До того, как Аластор изъявил желание вырвать его язык и скормить адским гончим, Люцифер сделал то, что выходило у него лучше всего. Он снял корону и небрежно оставил ее лежать рядом с ботинком. Скользнув вниз, он опустился на колени, позволив ноге оказаться на своем плече. Люцифер точно знал положение, из которого его будут готовы хотя бы выслушать.       И Аластор действительно замер, встречая взгляд – открытый, восхищенный. Наивный и покорный, смотрящий на него снизу вверх, как на святыню. Затягивающий, как трясина, и заставляющий что-то скручиваться внутри.       Что-то темное и ворочающееся. Жаждущее схватить. Жаждущее сжать это хрупкое горло, вырывая из него дыхание. Вырывая ту жизнь, что ему так наивно преподносили. На какое-то мгновение это было видно в глубине зрачков, жарко горящих изнутри, как раздутые угли.       – Эй, Аластор, – удобно пристроившись щекой на втором бедре, Люцифер, наконец, поднял взгляд. Такой взгляд был у телят, с которых приходили спускать шкуру. Наивный, полный нежности и любви. – Нам же было весело вместе. И…       Было много вещей, которые Люцифер мог сказать. Выбрать себе кого угодно, кроме него – означало продешевить. Он был королем. Самым сильным и опасным существом в Аду. Он мог так много предложить Аластору, чтобы склонить чашу весов в свою пользу, но распинаться ему не позволили бы. Нужно было сделать ставку.       – Я не смогу без тебя.       Однако в ответ раздался жесткий смешок.       – Ха. Вот это да! Неужели ты правда подумал, что я преисполнюсь сочувствия, услышав этот бред? – Стопа пренебрежительно врезалась королю в плечо, заставив того откинуться. – Как это жалко, Люцифер. Ведешь себя, словно приползшая к будке собака. Максимум, чего ты сможешь от меня заслужить – это сидеть у меня в ногах, как сейчас.       – Я согласен, – Аластор предложил ему большее, чем готов был пару недель назад. Люцифер, наконец, оскалился в хитрой улыбке. – Мне погавкать?       Все та же стопа скользнула вниз – до подозрительной выпуклости на белоснежных брюках. Без интереса проведя по ней, она вдавила – с садистским удовольствием ловя, как Люцифер дернется.       Чтобы завести его, Аластору хватало такой мелочи. Фантастика.       Не став делать вид, что ничего не происходит, Люцифер повел тазом, потираясь о чужую ногу. Почти незаметное короткое движение, можно было подумать, что он просто усаживался поудобнее, но то, что ощущалось под его брюками, говорило само за себя.       В змеином прищуре демонических глаз промелькнула искра неверия. Аластор ожидал увидеть что угодно, но не такую полную лукавства улыбку, бросающую ему вызов.       Обиду, оскорбленность, усилившуюся вину – что угодно, кроме восторженного веселья.       «Ну давай, продолжай. Прикажи мне. Что ты хочешь, чтобы я еще тебе дал? Называй цену».       Люциферу было что ему предложить. И самое ужасное, что возле нетривиальной «силы», «авторитета», «возможностей» затесался еще и «интерес», бывший не столь практичным. Тот умел удивлять его. Смешивать чувства, заставлять ощущать новые, играючи меняя правила игры на ходу.       Всего лишь тычок – и вот перед ним не капризный властитель, протащивший его по самым дурацким аттракционам своего парка без спроса, а смиренный слуга, ждущий наказания. Люцифер давал ему вседозволенность, позволяя попирать себя – серафима, короля, всесильное божественное существо – грязной грешной ногой, низвергая совершенство до пыли под своими ботинками.       К горлу подступила сухость.       – Где ваша гордость, Люцифер? У вас еще и встало? Тц. Отвратительно. Неужели вы настолько в отчаянии, что готовы оприходовать мои ноги? – Стопа вновь надавила сильнее, проводя снизу вверх, зарываясь пальцами под жилетку. Очертания встающего члена и правда чувствовались более чем отчетливо, вызывая странные чувства. Завороженные. Неправильные. Интригующие. Подталкивающие посмотреть на то, как далеко зайдет это коленнопреклонное смирение короля.       – Ноги? Ты меня недооцениваешь. Мне достаточно смотреть на тебя, чтобы возбудиться. А если ты выколешь мои глаза, то мне хватит одного твоего голоса, чтобы кончить.       Едва ли Аластор часто слышал подобные признания. Пользуясь случаем, Люцифер потерся сам о стопу, словно подтверждая свои слова и намерения. Аластор вызывал у него необъятный восторг, смесь адреналина и серотонина, его хотелось трогать, целовать, слушать. Хотелось быть ближе, глубже, дальше. Люцифер хотел поглотить Аластора и дать ему напиться своей крови.       Аластор снисходительно закатил глаза – Люцифер уж слишком переоценивал значение своего возбуждения в его адрес. Такого рода комплименты спасала только степень восхищенности в чужом голосе. Ему нравился тот трепет, с которым король прижимался к нему, хватаясь за лодыжку, как понижался его мягкий тембр до низких рокочущих нот, наполненных восторгом.       Пожалуй, это было единственной причиной оставить ногу на месте, а не врезать ей по хитрой смазливой морде и раствориться в воздухе.       – Тогда давайте. Развлеките меня, устроив шоу, – уголки губ вызывающе дернулись, надменно приподнявшись вверх.       Люцифер ухмылялся. Только тот, кто точно знал, что был выше остальных, мог позволить себе упасть в чужие ноги и чувствовать себя там просто великолепно. Ему не нужно было держать лицо перед Аластором. Он совершенно точно знал, чего хотел получить, и если ради этого ему придется ползать на коленях, то Люцифер это сделает. Он вернется туда, откуда Аластор его прогнал, заползет ему под кожу, где уже был когда-то, и они вновь смогут веселиться вместе.       – Уверен? Я умею удивлять.       – Так вперед.       Обхватив щиколотку, Люцифер сильнее прижал чужую ногу к себе. Из-под немного опущенных ресниц его взгляд мерцал одержимостью и пробудившейся похотью.       Если Аластору нравилось видеть в нем кобеля, он был не против.       Как ни странно, но Люцифер не хотел расстегивать свои брюки. У него была другая цель. Он немного поерзал и подался вперёд, сгибая ногу Аластора в колене. Приблизившись к скамейке вплотную, он провел руками вдоль бедер Аластора и схватился за ремень.       – Я хочу тебе отсосать.       – Что? – Аластор не смог сдержать смешок, насмешливо приподняв брови. В его брюках едва ли наблюдалась искра интереса для настолько уверенного заявления. Нога качнулась, вдавив сильнее, словно желая отпихнуть, но на деле – демонстрируя разницу их положения. – И не думай. Я не дам разрешения трахнуть себя чем-либо.       – Такие большие уши, а ты ими не слышишь, что я говорю?       – Ох, прости, сверху хуже слышно, – Аластор демонстративно свел уши вперед, направив их на чересчур болтливый источник шума.       – Я не собираюсь ничего в тебя вставлять, – Аластор не успел отказаться, поэтому шустрые ладони целеустремленно вцепились в его ремень. Люцифер поднял голову и заговорщически подмигнул. – Если сам не попросишь.       Люцифер мог наблюдать перемену: от первого, сковавшего мышцы мужчины, порыва ему запретить до небрежного расслабления, позволявшего ему продолжить. Видимо, Аластор что-то нашел для себя в этом глупом предложении.       Что-то, достаточно тешившее его самолюбие.       – Мечтай. Ты не настолько хорошо с этим справляешься.       Для Люцифера в этом желании не было ничего странного. Он хотел близости. Ему не нужно было, чтобы Аластор кончил, он собирался сам получать удовольствие от своих действий. Разобравшись с пуговицей и ширинкой, он взял брюки за края и немного их приспустил.       Аластору нравилось демонстрировать свою незаинтересованность. И вместо того, чтобы перехватить инициативу и нагнуть его через деревянную скамейку, Люцифер послушно вставал перед ним на колени и позволял отворачиваться от себя. Он тянул руки, пожирал взглядом, готов был целовать пальцы лишь за каплю внимания. Такая игра подходила им обоим.       Горячие губы коснулись члена. Люцифер не разменивался на болтовню. Он вобрал в рот почти все, горячий язык коснулся нежной кожи. Одна его рука забралась под брюки Аластора, чтобы бесстыдно облапать, а вторая легла поверх стопы. От возбуждения хотелось сжаться, схватить, впиться пальцами в Аластора. Ощутимо выдохнув через плотно обхватившие член губы, Люцифер прошелся по нему языком и поднял голову. Он мог представить, что творилось в голове у Аластора. И ему это нравилось.       И действительно – алые, тускло мерцающие из-под ресниц радужки снисходительно следили. Даже когда тонкие губы тесно сжали его, вбирая в жаркую влажную глубину мягкого рта, этот взгляд не переменился и не затуманился. Он не сомкнул веки и не выпустил даже самого короткого ответного вздоха, не подался бедрами вперед и не замер.       Вместо этого из динамика раздалось скучающее «Хм-м», будто оценивая происходившее на «удовлетворительно». Два балла за открывшийся вид, два – за жалкую старательность Люцифера, но минус полбалла за необходимость потом вытирать слюни.       – Ну что, доволен? – Когтистые пальцы бесстрастно провели по блондинистым волосам, прежде чем крепко схватить за них у корней, заставив задержать голову задранной и сохранять зрительный контакт.       Аластор был несправедлив к нему. Обращался, заранее зная, что Люцифер не сможет ответить – рот занят. Но слушать приятный голос, который никак не портили помехи, ему нравилось. Люцифер не особо вникал в то, что Аластор говорил, он обращал внимание на то, как он говорил.       Полуутвердительно промычав что-то в ответ, Люцифер последовал за тем, куда его вела ладонь Аластора, вцепившаяся в волосы. Он запрокинул голову, едва не выпустив изо рта член.       – Ты об этом мечтал, приползая ко мне? Получить хотя бы что-то? – Вольготнее закинув свободную руку на спинку сиденья, Аластор дернул светлые локоны на себя, вынуждая уткнуться в пах.       Люциферу пришлось уткнуться лицом между чужих ног. Где только засранец такого понахватался?       – Ну давай. Покажи мне, насколько сильно хочешь трахнуть меня, вместо этой херни. У тебя на лице все написано.       Скучающе Аластор провел ногой по внушительному выступу ширинки, что говорил сам за себя. Выглядело болезненно из-за стянутости одеждой. Носок стопы сделал круговое движение, досаждая сильнее. Пока стопа Аластора продолжала давить на его брюки, Люцифер готов был на что угодно. Чтобы доказать Аластору свое желание, он шире раздвинул колени и толкнулся тазом вперед, потираясь об ногу. Несмотря на то что член Аластора не реагировал на ласку, Люцифер продолжал старательно отсасывать, вбирая все глубже и старательно работая языком.       Люцифер даже не постарался дернуться, оказывая сопротивление. Он не сделал ничего, показывающего, что это все было не так. Вдохновляющее послушание, что, казалось, протяни руку – и горячий язык оближет не только член, но и пальцы, будто бы те были обмазаны медом.       Его это заводило. То, каким дерзким Аластор позволял себе быть. Как он позволял себе наступать на своего короля, еще и обвиняя его в том, что ему это нравилось. Он поглаживал тело Аластора под рубашкой, проверил поясницу, но хвоста там не нашел. А вот его собственный уже вился вокруг Аластора, ластился под его руки, словно упрашивая себя поймать.       – Ты же не можешь мне вставить без моего согласия, верно? – Нарочито-безразличный баритон накладывался на мелодичные отзвуки от помех, доносившихся сквозь кривую острую улыбку. – Слишком благородный. Даже когда уже спустил с меня брюки. Насколько оно неудовлетворительно «в сравнении»? Чувствуешь боль от того, «как этого мало», а?       Люцифер очень хотел бы ответить, какое место в его списке приоритетов занимало благородство. У него голова шла кругом от того, что Аластор ему что-то запрещал. Что ему приходилось выпрашивать. Что если бы он потянулся к собственному стояку, ему дали бы по рукам.       Тихо застонав, Люцифер открыл рот шире. Он дышал так, словно ему нужен был кислород, но при этом его язык все еще касался Аластора.       С новыми силами продолжив, Люцифер впился пальцами в бока Аластора и застыл, полностью погрузив член в свой рот. Он сглотнул. А после резко отстранился и опустился чуть ниже, чтобы с таким же старанием облизнуть мошонку.       Люцифер отдавался происходившему со всем пылом, жадно хватая те капли дозволенности, что Аластор ему допускал, будто бы это было высшей наградой. Беспрекословно замирая, позволяя дергать за волосы и едва ли не вытирать о себя ноги. Смотря на него тем самым взглядом снизу вверх.       Восторженным. Обожающим. Очарованным даже этими отвратительными поступками.       Тем самым взглядом, что забирался под кожу не хуже распущенных пальцев, откровенно лапающих раскинутые бедра.       Тем самым, от которого черная, отвратительная душа ворочалась, начиная желать крови. Начиная жаждать убить того, кого невозможно убить. Почувствовать его вкус, тепло внутренностей, добраться до сердца и проверить, действительно ли оно трепещет при виде него.       Люцифер знал, как пробудить худшие его части.       Длинные темные пальцы сжали хвост прямо под пикой, натянув его сильнее, проводя когтем по бархатистой тонкой коже на позвонках, будто бы проверяя, сможет ли ее иссечь. В стопу несдержанно толкнулись с глухим, просящим стоном, подтверждая каждое его слово.       Усмешка стала шире.       – Какой послушный и отчаянный король, – подняв черный хвост выше, он невесомо коснулся его губами. Одним дыханием и легкой аурой тепла, не допускающим прямого контакта. – Давай. У тебя не так много времени, пока мне это не наскучит. Кончи себе в штаны, раз говоришь, что тебе хватает такой мелочи.       Движение стопы перешло на короткие рывки. Не слишком грубые, но и не чувственные, будто бы имели чисто практическую цель – получить семя, не более. Его забавляла мысль, что Люцифер будет вынужден остаться с позорно-мокрым пятном на штанах, и это прибавляло толику вредительского воодушевления.       Его тешила эта поглощенная готовность пойти на все. Эта жажда получить его одобрение. Настолько фанатичная, чтобы отбросить и малейшую гордость.       Его не заводил весь этот процесс. Но было что-то, приковывающее его взгляд к каждой мелочи. К тому, как Люцифер открыл рот. Как провел языком по мошонке, смотря на него почти как на бога. Как вобрал ее в рот, трепетно прикрыв глаза. Как подрагивали длинные ресницы.       Это все затрагивало внутри неясные чувства. Увлеченные. Надменные. Небрежные. Допускающие этот шаг, возносящий его над королем.       Полуприкрыв глаза, Аластор все же вслушался в этот момент, как в момент своего торжества.       Рука неестественно изогнула хвост, затянув его на своей талии.       – Сейчас.       Это было рано и мало для того, кто получал крупицы ласки. Но раз Люцифер говорил, что ему достаточно голоса – у него не было права не выполнить приказ, в очередной раз подтвердив несостоятельность своих обещаний.       Одного слова хватило. Короткая команда, и Люцифер, желавший выслужиться, интуитивно свел колени и замер. Под ногой Аластора было горячо. К его сожалению, мокрое пятно не спешило появляться, надежно спрятанное под плотной тканью белых брюк, но то, как Люцифер обмяк, не оставляло сомнений. Он кончил. От одной неказистой дрочки ногой через одежду и отсасывания даже не возбудившегося за все это время члена.       Аластор получал физическое удовольствие другим способом, а Люцифер обещал хорошо себя вести и не лезть, куда его не приглашали. По крайней мере – не сегодня. Сглотнув вязкую слюну, Люцифер приподнял голову. Он выпустил член изо рта и посмотрел на Аластора остекленевшими от удовольствия глазами. У того было несколько секунд, чтобы запомнить то, каким Люцифер мог быть. Мягкий, одурманенный, довольный. В некоторой степени беззащитный. Но все равно соблазнительный, словно запеченный поросенок на праздничном блюде, в чей бок хочется впиться зубами.       Вместе с эйфорией пропадала и эта расслабленность. Люцифер сморгнул наваждение, и его губы растянулись в широкой улыбке. Может быть, он и не добился ответной реакции от Аластора, но его подпустили. Позволили трогать, в какой-то мере Аластор его даже поощрял. Хоть Люцифер и вжимался в его ногу, тот сам ей шевелил, прекрасно зная, к чему это приведет. Облизнув влажные губы, Люцифер устроил голову на бедре и улыбнулся.       Аластор, наблюдавший за Люцифером все это время, не отвел взгляда. Тот – пугающе сияющий из-под ресниц, словно аварийные лампы – поглощал все: задыхающийся вздох, судорогу, пробежавшую по чужому телу, и то, как короткие когти впились ему в штаны, грозя надорвать ткань.       Люцифер не мог это подделать. Он бы не посмел. Да и разве хотел бы?       Несмотря на то, что у него так ничего и не поднялось, можно было сказать, что они разделили это мгновение. Аластор упивался. Упивался тем, насколько далеко ему позволяли зайти. Ему до мелкой дрожи хотелось сжать тонкую – по его меркам – шею и заставить короля беспомощно хватать ртом воздух, смотря на него этими самыми стеклянными глазами, полными затуманенной страсти. Пальцы уже почти пробежали по ней, отпустив волосы и проводя по задней части макушки, но отдернулись вместе с тем, как в чужих зрачках зародилась осмысленность.       На мгновение между ними что-то промелькнуло.       – Начинаю вспоминать, на что я купился сотню лет назад.       – Хмм? И на что же? Не помню, чтоб тогда наступал вам на яйца, – саркастичные нотки из голоса никуда не исчезли, оставшись снисходительно-колкими.       – Ты просто был не достаточно опытным, чтобы попробовать.       – Тогда еще я жалел вас, думая, что они вам нужны.       Люцифер оперся на колени демона и поднялся. Он сложил руки на плечи и замер перед лицом Аластора, хитро прищурившись. Можно было подумать, что он вот-вот попытается поцеловать, но вместо этого он навалился на Аластора. Его объятия начинали походить на сжавшиеся тиски, грозящие переломать кости. Он давно ни с кем так не нежничал.       Аластор стиснуто выдохнул в сомкнувшихся объятиях.       – Ломать мне кости – это худший способ меня убить, вы знаете? – Покряхтел он с помехами, готовясь неестественно хрустнуть.       Тем не менее его ладонь невзыскательно похлопала короля по спине, опустившись на поясницу, пока в движение пришли теневые щупальца. Вынырнув из лавки, одно из них стащило нагрудный платок, брезгливо обтерло влажный член и выкинуло тряпочку за борт, а двое других поправляли одежду, безукоризненно все застегивая. Будто бы ему и не отсасывали минуту назад – он даже не уравнивал разогнавшееся дыхание.       Так что руки его были свободны.       – Можешь говорить мне, что хочешь, но с тех пор, как я тебя впервые поцеловал, я ни о ком больше не мечтал.       Люцифер казался смешным и взбудораженным, будто бы разом потеряв пять-десять пунктов ай-кью после оргазма. Настолько, что над ним хотелось подшутить, чтобы послушать, какую глупость тот еще ляпнет.       – «Не мечтать» и «не получать» – это разные вещи. Что, суккубы не попали в роль?       Аластор был таким всегда. Он лишь любезно дозволял коснуться себя. Он заставлял Люцифера чувствовать, что он заслужил такую возможность. Для него делалось исключение из правил. И по меркам самого Аластора это была очень большая честь, которой Люцифер оказался все еще достоин.       Подхватив туфлю Аластора, Люцифер расшнуровал его и присел на корточки.       – Ни одному суккубу не хватило бы наглости быть тобой.       Подхватив под щиколотку, Люцифер поднял ногу Аластора. Опять. Он наклонился и без единого намека на брезгливость поцеловал чуть выше пальцев, после чего сам надел обувь на ее место. Этот поцелуй – беглый, но ощутимый – так же не заслужил огрызаний. Судя по всему, правило «не целоваться» распространялось преимущественно на губы, но к такому Аластор оставался великодушен. Где-то была невидимая черта, и Люциферу еще предстояло ее найти между крайностей, которые тот уже испытывал.       Тем не менее, он заслужил еще несколько прикосновений. Едва ли сам Аластор замечал, как ловко тот его разводит, смиренно склоняясь к его ногам. Он воспринимал это… как должное, закрывая глаза на то, что Люцифер потерял право касаться даже его ботинок.       Король отлично проползал под безупречные пластины его гордости, хорошенько смазывая их лестью.       – Мной нынешним? Возможно. Но мной из прошлого? Едва ли они поинтересовались бы источником ваших вкусов, – Аластор говорил безразлично, будто бы его не сильно волновало подобного рода фетиширование, пусть даже с использованием его внешности.       Все твари в аду были омерзительны априори – поэтому он и оценивал их крайне низко, даже повелителя.       – Что ж, можешь выбрать, как мне тебя взять, чтобы ты чувствовал себя достаточно комфортно. Могу поднять на руки, как принцессу. Или хочешь – садись на шею.       Если бы Люцифер не заухмылялся, словно придумал гениальнейшую остроту, Аластор навряд ли уловил бы тончайшую неоднозначность этого предложения. Но даже так он на пару секунд прищурился, с трудом выискивая подвох.       Сигналом снизошедшего понимания стало возмущение, вспыхнувшее в узких зрачках, а затем звук, выражающий полное отвращение.       – Dieux, Люцифер, вам что, четырнадцать, чтобы так шутить? – поднявшись, Аластор дернул пальто вниз и отряхнул лацканы. – Я сам спущусь. Но «на руке» было достаточно комфортно, если говорить о полете. Так что в следующий раз берите меня так же.       Бросив осаживающий взгляд через плечо, Аластор дернул подбородком вверх и обернулся тенью. Секунда – и та уже заскользила, огибая цилиндры столпов чертового колеса, утекая прочь.       «В следующий раз» – вот что повисло в воздухе, вместо «идите нахер».       И «берите так же» – над чем тоже можно было похихикать.