Поцелуй гордыни

8 августа 1922.

      Шины зашуршали по гравию, когда Фауст свернул с шоссе. На улице смеркалось, а Аластор беспрестанно складывал ноги то в одну сторону, то в другую, крутясь ужом на своем месте. Это было последнее место, где они могли остановиться, если верить карте. Дальше – только ехать до самого города.       – Выглядит прилично. Надеюсь, у них есть бар.       – Ох, наконец-то.       Фауст припарковался неподалеку от входа, чтобы на пути Аластора было меньше столбов в которые он мог бы врезаться, и первым вышел из машины. У него-то с собой никаких вещей не было, поэтому он передал ключи, чтобы Аластор сам возился со своими чемоданами, и пошел внутрь. Хлопнув дверцей, Аластор потянулся, разминая затекшие мышцы. Что-то в районе спины и плечей даже хрустнуло, принеся особое удовольствие.       Видел он критически мало – по сути только само здание и вход в него. В вывески же ему пришлось бы уткнуться чуть ли не носом, чтобы что-то прочесть. Или надеть разбитые очки.       По их договоренности, за номер отвечал Фауст.       За стойкой его встретил улыбчивый юноша. Он предложил небольшую экскурсию, но Фауст отмахнулся от нее. Отправляться на нее одному не хотелось, а Аластор, зная его, устроит целую лекцию на тему того, насколько он устал с дороги, как пропах потом и бензином, и что без своих очков все равно ничего не увидит.       – Нам нужен номер на двоих.       – С двухместной кроватью или двумя одноместными? У нас свободно много номеров! Есть эконом, эконом-плюс с радио, есть стандартные, а на премиум номера скидка десять процентов, – Фауст смотрел на листок, который мальчишка положил перед ним, и у него голова шла кругом от такого обилия вариантов. Пока взгляд не наткнулся на самое нижнее название в красной рамке.       – Этот, – Фауст не раздумывая ткнул пальцем.       – Отличный выбор, сэр! Ваша спутница будет в восторге.       Он лукаво улыбнулся в ответ и вписал их с Аластором имена в книгу, лишь на долю секунды задумавшись над выбором фамилии.              Вскоре колокольчики над входной дверью звякнули, возвещая о прибытии Аластора. Немного хмуро (пытаясь скрыть, что щурился) скользнув взглядом по погруженным в вечернюю полутьму обоям и освященной стойке он кивнул, найдя силуэт человека на ресепшене.       – Добрый вечер.       – Добро пожаловать! Чем я могу помочь?       – Ему ничего не надо, он со мной, – Фауст поставил размашистую подпись и вернул книгу юноше. Непонимающе моргнув, тот заглянул в нее. Их имена стояли под общей фамилией. Фауст стянул со стола ключ с красивым брелоком и положил вместо него деньги. Он понятия не имел, сколько стоил номер, просто выложил все, что выиграл на заправке. – Спасибо, золотко. Остальное на чай.       Подмигнув, Фауст бодро пошел к Аластору, чтобы показать ему путь. По счастью, тот не мог увидеть, каким удивленным взглядом смотрел на них ресепшеонист.       – Лучше бы сумку взял, – по-бытовому огрызнулся Аластора, едва ли и догадываясь, какую картину они сейчас представляли. Но руку выдирать не стал, столкнувшись с проблемой на первых же ступеньках – без очков приходилось идти буквально на ощупь, с осторожностью поднимая ноги.       – Сам тащи свое барахло. Не понимаю, зачем тебе столько всего.       То, что окровавленная рубашка Аластора не вызвала никаких вопросов, было то ли удачным стечением обстоятельств, то ли капелькой магии. В любом случае их не пытались задержать, несмотря на все, что Фауст устроил.       – О, простите, но, в отличие от некоторых, Я предпочитаю менять одежду и белье не реже, чем каждый день, а не щеголять постоянно в одном и том же! Да, конечно же, Фауст просто не марался, будучи инфернальной сущностью – и мог позволить себе даже не думать о таких мелочах.       Он подвел Аластора под дверь, открыл ее и первым зашел внутрь. С его губ сорвался восторженный вздох.       Черт подери, он был в восторге от этого места!       Розовые обои с черным орнаментом в стиле барокко, деревянные панели с тростниками и фламинго, абсурдно огромная кровать с двумя подставками по бокам, делавшими ее круглой и абсолютно несуразная купальня, обустроенная прямо в номере. Это было даже лучше, чем он мог рассчитывать.       – Что за…– скинув сумку на низкий диванчик у изножья, Аластор поднял картонку, что на нем стояла. «Поздравляем!» – радостными завитками возвещала надпись, а стоило повернуть голову направо – можно было заметить шампанское с парой бокалов и чуть подвядшие цветы.       – А эти ребята не за просто так дерут такие деньги. Аластор! Здесь ванна! – Восхищение Фауста было почти детским. Со своим плохим зрением Аластор мог посчитать небольшой подиум просто сценой непонятно для чего, но внутри было круглое, как и постель, углубление. – Обожаю ваши изобретения.       Что могло быть лучше, чем прохладная водица после жаркого дня? Фауст не ощущал жары, для него летнее пекло было весьма приемлемым, но он наслушался Аластора, и тоже чувствовал себя обиженным природой. Запрыгивая по ступенькам, он поспешно избавился от своей одежды. Наколдовав себе кристально чистую воду, Фауст поспешил нырнуть в нее с таким удовольствием, словно все это время он был выброшенной на берег рыбкой.       Столь сильных восторгов Аластор не разделил, скептично хмыкнув от звуков чуть ли не детского ликования. Фаусту везло, что его инфантильное поведение в принципе создавало крайне низкое ожидание от его персоны и прибавляло терпеливости к большинству выходок. И сейчас, отбросив табличку, Аластор просто смирился с тем, что рядом уже зашлепали голые пятки, наверняка сбросившие ботинки куда попало, чтобы он о них спотыкнулся.       – Придурок. Это же номер для молодоженов. Там что, не было других комнат или ты не знаешь, что в нашей «славной Америке» их просто так не сдают?       Фауст даже не знал его фамилию, чтобы записать ее в журнал – так что глобально его это не настолько сильно волновало, как он пытался показывать. В их номер пока не влетели очередные реднеки, и этого уже хватало для столь желанного «спокойного вечера».       Голубые глаза благосклонно прикрылись, наслаждаясь водой. Фауст улыбнулся.       – Какая разница? Я заплатил и оставил чаевые. Деньги не пахнут, – отбросив голову на край круглой ванны, Фауст посмотрел на потолок. Над этой зоной было предусмотрено дополнительное освещение.       – Думаешь, на парковке те парни просто не оценили, что мы не оставили им чаевые? – С елейным сарказмом переспросил Аластор.       Это «мы» незаметно для него самого сорвалось с языка настолько легко, будто он и правда был брюзжащей супругой, параллельно настирывающей мужу носки. Острые слова, ругательства и недовольство кардинально контрастировали с его действиями, хлопочущими вокруг источника всех этих эмоций. И с тем, как Аластор общался с другими.       Он светски любезничал со всеми, постоянно улыбаясь и демонстрируя просто ангельское терпение, чтобы после превратить их в пиньяту с зашитыми внутрь отрезанными руками. С Фаустом все было наоборот – стоило им остаться наедине, как начинался поток придирок. Иногда откровенно глупых, будто Аластор что-то оправдывал ими в своих глазах.       – А ты думаешь, нет? Их наверняка взбесило именно то, что я обыграл их, как детей. И мне даже не пришлось мухлевать! Ты был прав тогда. Колода у них действительно крапленая. На даме пик был жирный след от пальца, а на туза червей кто-то насыпал пепел и плохо стер, – сейчас это было уже не важно, поэтому Фауст просто махнул рукой. Он был достаточно миролюбив к людям, пока те не пытались испортить то, что ему нравилось. В данном случае – Аластора. – Черт, как же здесь удобно.       Снисходительно фыркнув, тот отвернулся, начав надменно и неспешно расстегивать подпорченную кровью рубашку, «совершенно точно не заинтересованный» огромной наполненной ванной, куда забрался Фауст.       Особенно без приглашения.       Тереться о кого-то ногами? Фу.       Тем более, что эту самую рубашку сперва стоило бы застирать.       – Тебя настолько сильно впечатлила форма этой ванны или то, что под нее не выделили нужную комнату, из-за чего теперь каждый из нас будет светить своими телесами, как только захочет ее принять?       – Там есть еще одна комната. Уверен, что это обычная уборная.       Шумно выдохнув, Фауст поднялся из воды. Он повернулся, встав коленом на бортик и едва заметно кивнул головой. Невидимая сила сдернула Аластора с места — пол резко заскользил под его ногами, будто из-под них выдернули ковер. Рефлекторно стараясь удержаться, он чуть не усугубил свое шаткое положение, но не свалился в протянувшиеся к нему мокрые руки.       – Ну хватит. Расслабься. Вода едва теплая. То, что надо после трудного дня, – взявшись пониже воротника, Фауст спустил расстегнутую рубашку вниз, обнажив для себя смуглые плечи. Он подтянулся поближе и поцеловал расцветший после вечерней стычки синяк. Вода стекала по его голому телу, пока он едва не прижимался к Аластору. – Давай просто отдохнем, а?       Сжав зубы – явно желая что-то сказать – Аластор подслеповато прищурился, уперев в Фауста острый взгляд... и тут же его отвел, слегка нахмурившись. Мягкие поцелуи, льнущие к смуглой коже, так и веяли обещанным отдыхом.       – Ладно.       Короткое «ладно», не пускающееся в расписывание рамок и условий его согласия, было поистине редкостью. Поведя напряженными плечами, Аластор постарался их опустить, разжав пальцы с нижней части рубашки, чтобы ее можно было выдернуть.       В своей беззащитной слепоте Аластор был особо очарователен. То, как он щурился, чтобы разглядеть его даже вблизи, заставило что-то внутри тревожно затрепетать. Фауст и вовсе забыл о том, что мог дышать, когда чужая ладонь схватила его за горло. Аластор был похож на подслеповатого щенка, который пытался грозно рычать. Никто в мире не посчитал бы милым серийного убийцу, но, технически, Фауст был частью совсем другого измерения. И там серийные убийцы открывали свои выставки, чтобы похвастаться успехами перед другими.       Смерив каждую из голубых радужек нечитаемым взглядом, Аластор порывисто наклонился. Губы врезались в губы, сминая их, будто в попытке действительно хоть чем-то овладеть у бессмертного существа. Тягостно, хищно и бесполезно, осев в рваном резком выдохе.       Поцелуй – резкий, напористый, с претензией на главенство – заставил Фауста расплыться в самой довольной улыбке, на которую он только был способен. Аластор слишком редко потчевал его такого рода десертами, чтобы он успел к ним привыкнуть. Фауст потянулся к нему, он хотел большего, но почти сразу его осадили. Ожидаемо.       – Две третьих ванны моя. Уверен, ты поместишься.       Отклонившись, Аластор зазвенел пряжкой ремня, избавляясь от остатков одежды.       – О, поверь, мне не понадобится эта треть.       Многозначительно усмехнувшись, Фауст опустился обратно в воду. Он с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как Аластор снимал свои брюки. Это был пожирающий взгляд, не оставлявший возможности для неоднозначной трактовки, и Аластора спасало то, что он, скорее всего, просто не мог разглядеть как на него пялились.       Но пусть Аластор и не видел этот сальный взгляд, раздевающий его, как дешевую девицу из борделя (во всяком случае в его представлении), он все равно отвернулся, позволяя глазеть только на свою спину. Прямая и выразительная – она тоже прикрывала внимание хорошо очерченной ложбинкой позвоночника и выступающими лопатками. В силу роста его телосложение было скорее сухим, представляя собой интереснейшее пособие из переплетения торчащих костей и мышц.       Наверняка его труп хорошо оценили бы медики.       Ягодицы поразглядывать не удалось – бесхитростно избавившись от белья, Аластор тут же полез в воду.       Фауст исполнил свою угрозу в тот же момент, как Аластор опустился к нему. Он юрко скользнул на колени мужчины, прижался животом к его груди и уткнулся носом в волосы. Аластор пах пылью и кровью. Подняв мокрые ладони, Фауст провел ими по челке, увлажняя ее и зачесывая наверх.       – Хм, знаешь... Я давно этим не занимался, но, думаю, я могу поправить это безобразие на твоем лице. Тебе же нужно завтра произвести хорошее впечатление, – Фауст довольно прищурился. – Как ты понимаешь, заниматься этим просто так мне будет скучно. Мне нужно немного... вдохновения.       Аластору оставалось только с тоской вспоминать о времени до того, как они впервые поцеловались. Тогда Фауст был приличным демоном и пытался подвести его к сделке, а не вел себя, как подросток в период пубертата. Показательно закатив глаза, он, тем не менее, подхватил перемахнувшие через него бедра.       – Хммм? И какое же вдохновение тебе нужно? – Вопрос ни на каплю не прозвучал наивно. Фауст мог собою гордиться – это даже было похоже на флирт.       Своеобразный, насмешливый, с долей «ну удиви меня», и знающий последствия. Неподдельный интерес из Аластора было сложно выжать – тот появлялся только в процессе. Ему нравились тягучие поцелуи, хотя он сам их редко дарил, почти переходя ими в укусы. Нравилось чувствовать кожу под пальцами. Сейчас она была влажная и скользкая – он ощутил это, с нажимом проводя подушечками. Совершенно необычная, будто струящийся шелк, пружинистая и мягкая.       Что-то внутри сворачивалось, когда он к ней прикасался, выбивая хищный вдох и желание почувствовать ее солоноватость.       – Даже не знаю. Можешь начать с того, что возьмешь в руку мой член, – в наглости Фаусту не было равных. Как только Аластор задумал играть в недотрогу, он отбил все манипуляции, прямо заявив о том, чего хочет. Это было справедливо, учитывая, какую услугу он собирался оказать. И, стоило отметить, совершенно безвозмездно.       – Я не фанат трогать переваренные макаронины, но если ты так настаиваешь.       В большинстве случаев мужчины трепетно относились к своим членам и тому, какими словами их называли, но точно не Фауст. Он поджал губы, медленно выдохнул, но, не выдержав, все же расхохотался. Аластор умел его веселить, пусть и звучало это все скорее как попытка оскорбить.       – И правда, ты предпочитаешь, чтобы переваренные макароны были у тебя в заднице. Последние разы ты не жаловался.       Аластор надеялся выполнить это пожелание настолько плохо, чтобы Фауст дважды подумал о том, чтобы над ним так шутить. Грубо, и, вероятнее всего, неприятно. Но у его плана был неожиданный им просчет – он надеялся, что у Фауста еще не успело подняться. Пальцы, коснувшийся твердой плоти, заметно дрогнули, успев наощупь сомкнуться на ней, но, выдержав не больше пары секунд, поспешно отдернулись.       – Merde. Ты не сказал, что у тебя стоит!       ...возможно, он бы смог задержаться на дольше, если бы знал, что его ждет. Это было вовсе не так противно, как ожидалось. Хотя.. В первый раз ему это не помогло. И поломанная психика реагировала раньше, чем логика, будто он совал руку в огонь.       – Аластор, а ты чего ожидал? Черт возьми, ты иногда такой наивный...       Чем-то Аластор был похож на оскорбленную девицу, которой в руку сунули член вместо ручки, которую она просила. Рука застыла на полпути между тем, чтобы сполоснуться в воде и влепить шутнику пощечину. Было крайне призабавно видеть целую палитру эмоций на обычно надменом лице.       Не желая так легко признавать поражение, Аластор снисходительно попробовал опустить руку в воду еще раз, но пальцы с рефлекторной брезгливостью сжались еще даже ни к чему не притронувшись, тем самым вызвав у Фауста еще один приступ неконтролируемого хохота. Вот уж действительно – Аластор предпочел бы оказаться в ссанье опорожнившегося перед кончиной тела, чем дотронуться до чужого члена. Его расстановка приоритетов удивляла.       Фауст и не подумал отстраниться. Наоборот. Он подался вперед, встав на колени. Мокрые ладони обхватили лицо мужчины, заставляя его следить за собой. Фауст подался бедрами вперед, просяще потеревшись полувозбужденным членом о грудную клетку. Он наклонил голову, юркий кончик языка очертил верхнюю часть уха, и тут же губы сомкнулись на мочке.       На этот раз Фауст коснулся чужого лица не губами, а пальцами. Кожа под мягкими подушечками начала зудеть, это ощущение проникало глубже, словно что-то копошилось внутри. Любой фокус переставал быть интересным, если разгадать его секрет. Фауст не рассказывал Аластору, что делал, но когда он убрал пальцы и довольно улыбнулся, боль в переносице пропала.       – За такое можно было бы и отсосать, но я уверен, что у тебя это получится абсолютно ужасно. Я тебя целоваться-то с трудом научил.       – Пошел ты, – бесхитростно огрызнулся Аластор, не став спорить. Не то чтобы способность отсосать звучала для него, как повод для гордости, так что он не понимал ее ценности. Это больше казалось унизительным. Неодобрительно нахмурившись, Аластор исподлобья глянул на Фауста, будто проверяя, сколько очков престижа он потерял всего за одну неудачу.       Схватив его за щеки, Фауст резко наклонился. Память о боли в носу еще никуда не ушла, но когда он прижался губами к переносице, Аластор не почувствовал ничего, кроме тепла. Звонко поцеловав, он еще раз поправил волосы и принялся за синяк на скуле.       – Ну же, Аластор. Я поправил твое лицо. Неужели, я не заслужил награду?       Тонкий стан, узкие бедра, приятный светлый оттенок кожи — прозрачная вода не скрывала того, насколько Фауст был красив. Ему не нужно было выигрывать в генетическую рулетку, он сам определял, каким хотел быть. Словно насмешка над всеми теми, кто говорил об уродстве демонического рода. Он мог сводить с ума мужчин и женщин, молодых и старых, вот только Аластор все так же пренебрежительно воротил от него нос.       Азарт бурлил в крови.       – Аластор, ты же... – голова наклонилась в бок. Светлая челка качнулась, немного прикрыв хитро прищуренные голубые глаза. – Ты же не хочешь меня расстроить? Я бываю страшен в гневе.       Мысли сыпались, словно карточные домики, под свежим бризом того, к чему Аластор не привык. До Фауста никто и никогда не тыкался в него эрегированным членом. Никто не смеялся над ним и не совал руки в пасть, да и не сидел совершенно нагим на его коленях.       До Фауста это все вызывало смесь между отвращением и жалостью.       Слова застряли комом в глотке, вынуждая сипло втянуть воздух. Он так и не придумал остроумного ответа, прозвучавшего бы, как плевок.       Фауст был чертовски совершенен, даже на его брезгливый вкус. И действительно не давал ему повода жаловаться. Все, чего ему хотелось, глядя в пронзительно-синие глаза – это впиться в его тело, сжать, обладать, рассмотреть каждую полосочку в радужках и присвоить.       Но Аластор не мог этого сделать. Ему не хватило бы сил, даже если бы ему поддались. Поэтому это странное ощущение не угасало, обрастая новыми деталями, разрастаясь, уже самостоятельно ища новые способы выхода.       Кадык рвано дернулся.       – Да ты и не в гневе не то чтобы хорош.       Наконец-то в голову пришло хоть что-то, что можно было бы вставить палкой в отработанный механизм, которому он мало чем мог противодействовать. Глаза Фауста затягивали, будто пучина. Будто темная пенящаяся Харибда, способная его перемолоть.       Он чувствовал себя нервно.       Мышцы напрягались, словно от озноба, сдерживая дрожь. Черт возьми. Это было так странно. Член потирался о него, оставляя липкую смазку, и ощущался как что-то... неестественное. Что-то более живое и отдельное, чем рука или язык.       Что-то странное на ощупь, к чему он сам у себя не привык.       Разрываемый между безопасным «нет» и предвкушением того самого сокращающего и пробирающего до костей чувства, когда голубые глаза прикрывались, а дерзкий голос срывался на вдох, Аластор мешкал.       Рука с тихим плеском показалась над водой. Пальцы самыми подушечками прикоснулись к члену. Медленно провели по стволу, едва не отдернувшись.       Теплый. Чересчур упругий. Податливый – он почувствовал, что под подвижной кожей было что-то отдельное. Что-то более твердое и отличающееся, реагирующее на его прикосновения.       – Блядь.       Он чувствовал, как в его ушах звенит, как радио, не способное поймать нужную волну.       Фауст не торопил, позволял коснуться мягкой кожи, ощутить тепло, что было сильнее, чем от руки или губ. Он позволял изучать себя со всех сторон. Соприкасаться с тем, чего раньше у Аластора не было, так как он не считал, что нуждался в подобном. Тело другого человека – незнакомое, непонятное. Тому куда больше нравилось причинять боль, чем удовольствие.       Член был странным по структуре. Неправильным. Он бы даже назвал мерзковатым. Как лишенный костей червяк, зажатый в его руке. А когда тот шевельнулся, будто пульсируя, Аластор едва удержался, чтобы не отбросить его в сторону и потянуться за мылом.       – Давай я тебе помогу.       Ладонь Фауста легла поверх чужой. Он погладил немного стесанные костяшки – видимо, Аластор все же пытался дать сдачи во время сегодняшней драки – и обхватил. Сильнее сжав смыкающиеся фаланги, Фауст резко выдохнул, коснувшись дыханием влажного лба.       Аластора сдержали лишь пальцы Фауста.       Ему нравились чужие ноги. Нравилось тело. Нравились правильные черты совершенного лица. Но эта штука между теми самыми ногами вызывала совершенно противоположные чувства.       Малофункциональная. Невзрачная. Странная. Которой почему-то все трясли и гордились.       Все это отношение прекрасно читалось на лице – в скептически поджатой линии губ и вздернутом изгибе брови.       – Видишь? В этом нет ничего постыдного. Не надо бояться своих желаний, – приобняв Аластора свободной рукой, Фауст улегся на его плечо, разорвав длительный зрительный контакт. Он льнул к его телу, сильнее сжимал себя чужими пальцами и шумно дышал, всем своим видом показывая, что ему было приятно. И что он хотел большего. – Я знаю, чего ты хочешь. Скажи, и ты это получишь. Просто скажи.       Он мог бы потерпеть еще минуту, но то, куда вел и подталкивал его Фауст, было уже слишком. Милость пусть и не движимых пальцев все же отдернулась, как от проказы. Аластор явно пытался прожечь в нем пару отверстий своим колким взглядом.       – Иди в жопу, – в ответ на невинно-самоуверненную усмешку Аластор ощетинился собственной – угрожающей и хлесткой.       То есть ему нужно было еще и просить, чтобы в нем поелозили этой штукой? Да он быстрее себе язык откусит, чем до такого опустится! Фауст остановился. Долгий насмешливый взгляд уперся в мужчину. Он ждал, когда тот поймет, что только что произнес.       – Для первого раза грубовато, но мне нравится твой напор, так что засчитываю.       В сверлящем Фауста взгляде промелькнула вспышка негодования.       – Я не... – договорить Аластор не успел, протестующе промычав в прервавшие его губы. Его язык выгнулся, уходя от ласки, а затем постарался выпихнуть чужой из своего рта. Но незаметным для него самого образом, эти попытки к сопротивлению переросли в обратное – в ответ, столь же яростный и колкий.       Аластор пах кровью и жарким летом. Такая яркая вспышка, от которой жгло глаза, но к ней все равно тянуло. Фауст не рассчитывал, что настолько задержится, но как и в этом поцелуе, он просто не мог оторваться. Язык уже по привычке исследовал чужой рот, хотя он наизусть знал, насколько у Аластора острые клыки и что один нижний зуб вырос немного криво. Он проникал под кожу этому человеку, жадным змеем поглощая его, а Аластор даже не замечал или не хотел замечать, какое существо он пригрел на своей груди.       Пальцы сомкнулись на подбородке, схватив за него, и Фауст отстранился. Он показательно облизнулся.       – Когда-нибудь я заставлю тебя умолять. Мог бы и сегодня, но я хочу растянуть удовольствие.       Фауст был невыносим. Настолько невыносим, что к нему тянуло как к дрянной привычке. Как к сигаретам, которые ты навряд ли выкинешь, едва почувствовав их вкус на языке. Ты вытянешь вторую. Фауст был этой самой горечью, забивающей легкие до головокружения.       Однако на дурной характер Аластора это не сильно влияло: он тут же оскалился в усмешке, как собака, машущая хвостом, перед тем, как укусить, за то, что ее в принципе решили погладить.       – «Заставишь»? Твои магические фокусы не повод для гордости, – не слишком-то интересуясь его мнением, смуглые ноги уже деловито распихивали в сторону, будто раскладывали раскладушку. – Эй!       Фауст поднялся с колен Аластора. Он немного расплескал воду, когда расталкивал их в стороны, чтобы оказаться между. За долгую жизнь у него было много любовников, но таких строптивых ни одного. Схватив под голенью, он положил длинную ногу на плечо и прижался к ней щекой. Вторая рука уже была между ягодиц.       – Надо было потрахаться на заправке. Тогда ты хотя бы за дело получил бы.       Аластору совершенно точно не должно было такое нравится, но его бедра уже соскользнули ниже, заставляя вцепится в бортик ванны, а голень подняли в неудобную для сопротивление позу, лишая защиты.       В кишках что-то смутно свернулось.       – Я не педик, чтобы это хоть в какой-то вселенной было за дело.       Уже знакомое прикосновение пальцев откликнулось внутренним тремором. Еще не возбуждением, зарождающимся обычно у людей, но выработанным рефлексом. Тело предвкушало удовольствие, в противоположность разуму, пытающемуся протестующе сомкнуть мышцы.       Кадык рвано дернулся.       – Только не занимайся этим до завтрашнего утра.       С Аластором всегда было так. Даже получая желаемое, он сопротивлялся. Фауст не знал, где он научился этому искусству наглости, и как оно работало, но он готов был бросить мир к ногам этого без пяти минут грешника, чтобы тот с толикой недовольства снисходительно принял его дар. Аластору повезло, что ему попался очень мягкохарактерный демон с непреодолимой любовью к красивым длинным ногам.       – Для этого магия мне не понадобится. Хотя мне нравится, что в делах интимных ты считаешь меня волшебником.       На тонких губах проявилась усмешка.       – Я считаю тебя фантазером, потому что без чуда у тебя ничего не выйдет.       О, Фауст мог бы. Он мог бы сделать такое, после чего даже Аластору стало бы стыдно смотреть ему в глаза. Но пока ему хватало ловкости пальцев, он не видел смысла выпрыгивать из штанов, лишь бы произвести впечатление. Он собирался обязательно прибегнуть к этому, когда Аластор перестанет вести себя как девственник.       Подушечки пальцев уже мягко надавливали на плотно сжатые мышцы и поглаживали вдоль промежности, когда Фауст внезапно отметил:       – Знаешь, с некоторой точки зрения, я не имею человеческого пола. Так что ты действительно не педик, как бы парадоксально это не звучало, – Фауст заглянул в глаза Аластора и усмехнулся. Это могло свидетельствовать только о том, что в его голове появился план, о котором Аластор обычно отзывался, как об «идиотском».       Вторая рука накрыла глаза мужчины, Фауст потянулся к его лицу. Выдохнул на влажные приоткрытые губы и заговорил уже совсем другим голосом. Звонким, словно колокольчики, вместо чуть высоковатого баритона.       – Но если ты хочешь попробовать по-другому, то я с радостью посодействую.       Аластор и так мало что видел, поэтому не задумываясь опустил длинные темные ресницы, когда их накрыли рукой. Мягкие подушечки настойчиво завладевали его вниманием. Что-то менялось от их ласки: внутри что-то натягивалось и трепетало, как струны в расстроенном пианино, которое пытались настроить.       Дыхание почти участилось, пока не зазвучал совсем голос. Женский. Мягкий и нежный, будто горный ручей.       В ту же секунду внутри все сжалось от отвращения, свернувшего все внутренние органы в тугой узел. Вместо трепета тело сковало протестующее напряжение. Аластор мгновенно попытался вывернуться из хватки, а рука грубо ударила по чужой, отбрасывая ту в сторону.       – Прекрати! Мне начинают наскучивать твои дурацкие игры.       Скривившиеся губы напоминали оскал, а каждую мышцу еще секунду назад расслабленного и вольготно откинутого тела сковало камнем. Фауст явно перешел невидимую, но критическую черту своей шуткой.       Перед ним все так же был тот самый молодой парень с глазами из куска чистого неба и душой дьявола. Фауст улыбался. Ему было любопытно надавить на больное, хотя и попал он туда совершенно случайно. Кто бы мог подумать, что Аластор, так пренебрежительно отзывавшийся о связи с ним, впадет в панику от ощущения женщины рядом, даже если ей был все тот же демон.       – Значит, все-таки педик?       Глумливый вопрос прозвучал, как пощечина, хлестко обжигая щеки. Не чувством стыда – о, вовсе нет – а вспышкой агрессии и чистой злобы.       – Иди нахуй.       Аластор не собирался отвечать на эту провокацию, ровно как и терпеть такое отношение к себе. Рука уперлась в бортик ванны, готовясь подняться, но не успела.       Второй палец вошел в него резко и слишком грубо, чтобы это было приятно. Он ощущался влажным, словно был покрыт чем-то более вязким, чем обычная вода. Жадно поймав на своем лице возмущенный вдох, Фауст надавил на самое чувствительное место в нем, мешая боль с удовольствием.       Рука, которую Аластор отпихнул от себя, теперь сжалась на его горле. По тому, насколько уверенно она держала, становилось очевидно, что он не смог бы вырваться. Убийца сам оказался жертвой. Пальцы давили по бокам шеи, давили внутри. Фауст смотрел на него с отвратительным любопытством, словно ребенок, оторвавший жуку крылья и изучавший, как тот будет вести себя теперь.       Судорожно схватив ртом воздух, Аластор впился короткими ногтями в сдавившую его горло руку. Гортань дернулась под ладонью, сокращаясь, а тело выгнулась, пытаясь протестующе свести бедра. Фауст знал куда давить. Но сейчас намеренно приправлял стимуляцию болью, почти заставив отчаянно проскулить в попытке вывернулся.       Внезапно давление пропало. Фауст перестал держать, мягко опустил руку на волосы и потрепал, прямо как собаку.       – Прости, я просто пошутил. Я не знал, что женщины не в твоем вкусе еще больше, чем мужчины.       Фауст улыбался. По-доброму, искренне. Ему не нужно было сыпать угрозами. Он напомнил Аластору, где было его место и с кем он имел дело. «Попытаешься сбежать – будет хуже». У Аластора не было выбора, кроме как принять извинения и расслабиться, если он хотел остаться живым.       Мог ли Фауст на самом деле разозлиться и навредить ему? Это знал только сам демон.       Прекрасное и отрезвляющее напоминание о его месте – Аластор действительно мгновенно все понял. И как любой дикий пес, на которого замахнулись, теперь смотрел на демона с чистой и неприкрытой ненавистью.       Он отлично знал закон силы, и сам являлся его звеном. Было очевиднейшим самоубийством нападать на более крупных хищников. А Фауст стоял выше его намного больше, чем на пару ступеней.       Обретя возможность вдохнуть, он жадно втянул легкими воздух, стараясь не закашляться. Взгляд не изменился – он не простил, смотря на Фауста, как на садиста. Но на лице появилась кривая усмешка. Презрительная, словно плевок.       – Кажется, я ошибся во второй раз, – Задумчиво протянул Фауст. Аластор был самой закрытой в мире книгой, которая пытается откусить тебе пальцы, когда ты собираешься узнать, что скрывают его страницы. – Значит, ты любишь только когда сам кого-то душишь. Прости, мне захотелось проверить.       – Так ты собираешься меня трахать или будешь и дальше пальцами ковыряться? Если да, то давай быстрее закончим с этим.       Плечи расправились и опустились, не собираясь глупо бится о бетонную стену, а глаза, скользнувшие в сторону, заполнило надменное безразличие. Аластор не собирался больше расслаблялся перед тем, кто наступил ему на горло, заставляя лечь к ноге.       Он лег. Но уже не счастливо подставляя пузо, а мечтая познать привкус крови той ноги, что его попирала.       – Не говори так, – пальцы осторожно приподняли за подбородок, заставив смотреть в глаза. Фауст тихо вздохнул и потянулся вперед, с нежностью коснувшись кончика чужого носа своим. – Я не хочу тебя трахнуть. Я хочу доставить тебе удовольствие. Я не думал, что ты так разозлишься, если я немного пошалю.       Обидишься. Там звучало слово «обидишься», но Фауст знал, что это Аластор ни за что не признает. А вот от злости отказываться не станет. Уж кто-кто, а он знал, как обходиться с гордецами.       Легкий поцелуй коснулся уголка губ. Третий палец проник внутрь почти незаметно. Несмотря на все происходившее, Фауст не забывал, чем они занимались. Потеревшись щекой, он спустился дорожкой поцелуев на смуглое плечо.       – Я тебя ни разу ни к чему не принуждал и не собираюсь, – действительно, Фауст не заставлял, но он следовал за Аластором, пока тот не сдавался и не отдавал желаемое сам. – Ты можешь уйти, я не буду держать. А можешь повалить меня на спину, треснуть головой о кафель и оседлать. Выбор всегда за тобой.       Карие глаза красноречиво сощурились: Аластор, конечно, посмотрел на Фауста, однако как на полного идиота. Неужели тот рассчитывал, что его память была не длиннее, чем у золотой рыбки, и простое невинное «прости» организует ему амнезию, создав вокруг радужных бабочек и пухлозадых купидонов?       Однако своего Фауст все-таки добивался: проникающие внутрь пальцы, замедлившиеся и настойчивые, неумолимо возвращали внимание на себя. Мышцы поддавались, а в дыхании появлялась едва заметная дрожь.       Рвано вдохнув, Аластор опустил руку на льнущее к нему предплечье, двигающее внизу кистью. Внутри зарождался жар – от той самой точки, на которую давили и оглаживали подушечки. Пьяняще сладко, не давая себе помешать, заставляя мышцы сокращается и сжимать фаланги.       Или же все это появилось ещё раньше?...       – То, что я по настоящему теперь хочу – это увидеть твои кишки, висящие по всей ванной. Но в твоем случае это бесполезно – только зря придется убирать номер.       Аластор огрызался и плевался презрением, но его дыхание прерывалось, а бедра нетерпеливо сдвигались вперед, ловя движение. Между его ненавистью и привязанностью была тонкая грань, где одной из крайностей было убийство, а другой – то, что он не мог дифференцировать.       Он хотел сломать каждую косточку в чужом теле, выбить зубы своими, вгрызться ими в губы. Хотел чувствовать этот вкус – недоступный и насмехаюшийся.       Это было не возбуждением.       Не любовью.       Одержимостью.       Легко ведущейся, если ее поддразнить.       И сейчас длинные пальцы ее извращали, подводя к вполне конкретной жажде заполненности.       Лопатки Фауста болезненно врезались в жесткий бортик, а на колени рухнул немалый вес. Аластор не пытался быть соблазнительным. Его бедра качнулись, прямолинейно следуя уже знакомому инстинкту, прижимаясь ближе. Они легко поменялись местами, и Фауст, для полноты картины, действительно позволил приложить себя затылком о бортик ванны, болезненно охнув.       Когда дело касалось секса, Аластор переставал скрывать свою сущность, в самом худшем смысле этого слова. Желание тела перемешивалось с тягой к насилию, ему одновременно хотелось близости, но сама мысль о ней ему претила. Аластор не был недотрогой, черт возьми, кем угодно, но только не ей. Он был дурным зверьем, которое впервые почувствовало, насколько ласковой может быть чужая рука. Но рефлекс укусить оставался сильнее.       Нечто горячее и твердое проскользило вдоль промежности, заставляя нервные окончания сходить с ума от смеси жажды и отвращения к этой по-прежнему неказистой мужской части.       – Merde.       Он все же хотел ее, чувствуя дрожь в напряженных мышцах.       Однако касаться ее самому было бы моветоном – поэтому пальцы, почти до хруста сжавшие чужое плечо, красноречиво потребовали этого от самого Фауста.       – О, конечно. Позволь мне.       Им придется над этим поработать в будущем, но пока Фауст готов был сделать все, что угодно, чтобы увидеть, как карие глаза наполнит томная нега. Он опустил руку вниз, завел ее между разведенных ног и почти вежливо приподнял собственный член, направляя его внутрь. Было слишком тесно, но он не позволил ни единой неприятной эмоции промелькнуть на лице. Хотя, возможно, Аластору такое понравилось бы.       Взгляд замер на влажных плечах, напряженных мышцах рук, когда Аластор держался за него, чтобы самостоятельно двигаться вдоль члена. У Аластора была красивая смуглая кожа, которую хотелось касаться исключительно языком. Манящие губы были прекрасны, даже когда кривились в самой пренебрежительной из усмешек. Фаусту не хотелось владеть Аластором. Ему хотелось, чтобы Аластор его принял.       Сосредоточенно прикрыв веки, Аластор качнул тазом навстречу приставленному члену. Мышцы в рефлекторном сопротивлении сократились, но для того, кто не понимал и не принимал подобные низменные трения друг о друга, он был весьма целеустремленен в том, чтобы опуститься ниже.       Настолько, чтобы это стало хоть сколько-нибудь вразумительным. Может даже приятным, если слегка прогнуть спину. Не слишком глубоко, но и чуть дальше, чем легко проскользнувшая внутрь головка. Примерно вот... здесь.       Кадык рвано дернулся, прокатываясь по сдерживающей выдох гортани. Еще не тот уровень, но он почувствовал хоть какой-то импульс взамен того, что заставил свои внутренние мышцы достаточно расслабится.       Тело все еще норовисто противилось идее принять что-то из вне. Но он не был зажатым. Каждый его вдох, каждое его движение, и даже заметно прогнувшаяся поясница, отражали нечто дикое, знающее лишь инстинкт. Инстинкт, почувствовать тот самый трепет под острыми пальцами – между жизнью и смертью.       Короткие ногти царапали кожу, будто хотели добраться до сердца и раздавить его. Он не следил за этим, опускаясь все ниже и резче. Движения – глубокие и едва ли не насильственно-требовательные – сами собой нашли ритм, от которого внутри все начинало сокращаться.       Кожа лоснилась от легкой испарины и воды, заставляя гадать была ли собравшаяся над яремной впадиной капля солоноватой. Губы – сухие, прикусанные – изгибались нервной и будто презрительной линией. Но зрачки, полуприкрые ресницами, опущенными вниз из-за чуть запрокинутой назад головы, упоенно пожирали Фауста, словно аппетитно сочащееся соком блюдо.       Внизу живота все сжималось от приятных ощущений. Когда Аластор двигался на нем, грозясь расплескать всю воду, Фауст смотрел на него полными обожания глазами, и с каждым разом он проваливался все глубже и глубже. Он хотел большего.       Сам не зная зачем, Фауст поднес ко рту большой палец и прокусил мягкую подушечку. До того как выступила кровь, он поднес ее к Аластору и осторожно надавил на губы.       – Открой рот.       Маленькая золотистая капелька крови появилась на кончике пальца. Даже если это была ошибка, он совершит ее с радостью.       Полог темных ресниц дрогнул и приподнялся, на мгновение вернув взгляду прежнее смутное недоверие. Настолько смутное, что оно даже не задержалось, сменившись милостивым снисхождением. Губы разомкнулись, пуская фалангу, по которой тут же пробежал язык, ожидавший встретить привычный железный привкус.       Тот совершенно не был железным.       Не соленый и не сладкий, не пряный и не горький – тот не напоминал совершенно ничего в этом мире. Это был чистый восторг, благоговение и экстаз, обрушившийся на него сшибающим с ног валом.       Аластор едва не задохнулся. Изумленно распахнутые зрачки расширились, затуманившись, как после удара. Все его тело резонирующе содрогнулось, словно от звука, проникающего в мельчайшие клетки.       Тепло. Безопасно. Утешительно. Оберегающие.       Оно окутывало его, будто нежные объятия.       Что-то в нем перещелкнуло, заставив грубые пальцы цепляться за Фауста, будто в отчаянной попытке удержать рядом с собой. Аластор едва не завалился на мужчину, сокрушенный всем этим, но зубы – рефлекторно, словно сработавший капкан – сжались еще сильнее.       – Аластор…       Голод, с которым ему пытались откусить фалангу, на секунду заставил Фауста подумать, что зря он это сделал. Что-то было не так в том, как именно Аластор смыкал зубы вокруг фаланги, пытаясь ее отгрызть. В самом жесте, в наклоне головы, слегка опущенной на бок. Это не было демонстрацией фразы «мне палец в рот не клади». Это не было продиктовано любыми другими вредительскими мотивами. В этом чувствовалось что-то более личное, более сакральное, будто глупый голодный щенок инстинктивно терзал мать едва прорезавшимися зубами. Могла ли его кровь свести с ума? Это он не учел. Но даже если Аластор сойдет с ума, он нырнет за ним в пучину безумия, чтобы вернуть.       Фауст вырвал свою руку. Больше баловаться с кровью не стоило. Отнятый от руки, Аластор прерывисто вдохнул. Недовольно. Не знающий, как сформулировать это недовольство и смотрящий на Фауста опьяненным взглядом. Зародившийся внутри трепет, вибрирующий и низкий, был чем-то более глубинным, чем то, о чем он привык думать.       К счастью, думать об этом и не потребовалось – опустевший рот почти сразу занял чужой язык, настойчиво толкнувшийся глубже. Аластор невнятно простонал в губы, впиваясь в них еще сильнее. Сминая. Требуя.       Подставляясь.       Ему было так хорошо, как никогда не было.       Тела тесно прижимались друг к другу: Аластор вжимался в Фауста всем торсом, срывая прошлый ритм. Амплитуда движений уменьшилась, превращаясь практически в придавливающее трение бедер друг о друга, от чего член, зажатый между ними, начал скользить вдоль чужого пресса.       Мышцы тесно смыкались, обхватывая Фауста со всех сторон, словно натянутая до предела перчатка. Но даже этого Аластору было мало – сбитый мычащий вдох, хватающий воздух, прозвучал обиженно-неудолетворенным. Таз бесстыдно подкручивался, ловя всплески острого удовольствия.       Вся ценность мира сводилась до этого нехитрого трения.       Возбуждение приближалось к своей крайней точке. Взгляд Фауста расплывчато блуждал по телу, не зная, за что зацепиться. Ему хотелось всего и сразу. Секс в Аду был обесцененной обыденностью. Но Аластор умудрялся делать так, чтобы даже древний демон ощущал себя награжденным.       Обе его руки опустились на бедра, помогая Аластору двигаться, но когда тот прижался ближе всем телом, Фауст переместил их выше и обнял. Он так давно не получал этого тепла, что терял чувство реальности, когда Аластор прекращал строить из себя самого незаинтересованного человека. Если бы Фауст не видел все это лично, то он бы не поверил, что этот упрямый и наглый парень мог так отдаваться.       Объятия такие тесные, что можно почувствовать, как под кожей напряжены мышцы. Взгляд уже не осознанный, а рваное дыхание облизывало его лицо. Пальцы рефлекторно сжимались сильнее, впивались в чужие бока.       – Аластор, – он звал, потому что знал, что нет ничего приятнее, чем услышать звук собственного имени. Словно доказательство, что они были вместе не только физически. В его голове был только он. – Эй. Посмотри на меня.       Стоило расплывчатому взгляду немного сфокусироваться, как он пролез рукой меж их тел и обхватил прижимавшийся к животу член. Он легко попал в ритм – когда Аластор опускался глубже, он сильнее сжимал головку, а когда он приподнимался, рука опускалась к менее чувствительному основанию.       Какофония ощущений сливалась в единую композицию: что распирающее натяжение внутри, что давление тянущих к себе пальцев заставляли нервные окончания Аластора звенеть от экстаза. Такого рода удовольствие было ему непривычным и настолько сильным, что больше походило на агонию, нарастающую с каждой секундой. Мышцы сводило, а внутри все натягивалось и сворачивались, будто бы пытаясь его сломать.       И ломало, не давая остановится.       Вторя стиснувшим его объятиям, Аластор, не задумываясь, обвил плечи Фауста, прогибаясь под его ладонями – именно там, где острые подушечки впивались в смуглую влажную кожу. Дыхание дикой бившейся птицей опаляло подставленное ему лицо. Даже не размыкая век, он чувствовал, на себе обжигающий взгляд, оставляющий на коже мурашки.       – До чего же ты прекрасное создание. Я убью любого, кто попытается тебя испортить, – эти слова, вырвавшиеся у Фауста, были большим, чем просто клятвой. Он уже убивал, и он сделает это вновь. Ради мимолетного внимания и расплывчатого одобрения.       Ресницы медленно дрогнули и приподнялись, встречаясь с очарованно разглядывающими его глазами напрямую. Затуманенные зрачки все еще казались шире, чем нужно.       – Хах, – рваный выдох прозвучал саркастично, но ощутимо дрожал. Фаусту повезло, что в отчаянно хватающем воздух горле пересохло, а пробежавший по губам язык едва ли хотел шевелиться еще, формулируя мысль.       «Мне не нужен защитник» – диктовали ладони, прошедшие вдоль шеи, властно сжавшись на коротких волосах на затылке и заставив закинуть голову назад. Губы снова впились в чужие – поверхностно и грубо, но на большее дыхания не хватало.       Его вообще уже ни на что не хватало, что требовало осмысленности.       Прикрыв глаза снова, Аластор поймал нижнюю губу Фауста зубами, оттягивая ее. Будь на месте демона кто-то еще, тонкая кожица точно лопнула бы под острыми резцами.       Фауст казался горячей воды. Особенно той частью, вокруг которой стремилось сомкнуться все его тело.       «Позови меня снова».       Ему не требовалось это говорить – его бедра весьма красноречиво толкнулись в сжимающую член руку, напрашиваясь на ласку и ускоряя темп. По телу пробежала мелкая дрожь от усилившегося на головку давления подушечки.       Слишком близко.       Слишком горячо.       Слишком хорошо, чтобы не потерять голову под сокрушительным шквалом.       «Ал» – все, что потребовалось, чтобы шевельнувшиеся губы обжег низкий стон. Чтобы тело вжалось в него до предела, задрожав и сжимая его коленями.       Его хватило на один слог, после чего сдавливающие его пальцы неминуемо прочертило вязким семенем.       Фауст не стал себя сдерживать. Как только Аластор сильнее вцепился в него пальцами и сам толкнулся в ладонь, он позволил себе кончить настолько глубоко, насколько Аластор сам на него насадился. Удовольствие – мимолетное и острое – пронзило мышцы. Он тихо застонал, непривычно растягивая буквы чужого имени.       И там, где кончалась физическая близость, начиналась эмоциональная. Фауст был не из тех, кто сбегал от любовников едва получив желаемое. Наоборот, ему нравилось это чувство наивной привязанности и всепоглощающего обожания, наступавшее после секса.       Мокрые ладони скользнули вдоль спины, уговаривая задержаться. Прилечь на любезно подставленное плечо, расслабиться в приятной воде. За окном бушевал луизианский летний зной, но здесь, в этом глупо-розовом номере для новобрачных, где на стенах были изображены тропические джунгли и фламинго, было комфортно. Была ли в том заслуга Фауста или стены отеля были настолько качественны, что сдерживали пекло снаружи – можно было только догадываться.       Расслабившееся тело легко завалилось вперед, придавив Фауста своим немалым весом.       Катарсис – вот что чувствовал Аластор в конце, пока его грудь тяжело вздымалась. Никаких мыслей, только пустота, пронизанная ощущениями обостренных нервов.       Сбитое дыхание рядом с ухом, мягкое поглаживание пальцев по спине, считающее позвонки, окружающее их тепло – от всего этого хотелось закрыть глаза, забывшись.       Если бы только Фауст дал ему забыться.       – Хочешь интересный факт обо мне? От меня могут понести даже мужчины. Или звери. Или я сам.       Аластор, окаменев, медленно отстранился, одарив довольного демона припечатывающим не хуже кирпича взглядом.       – Только посмей.       И почему только Фаусту постоянно нравилось говорить о таком бреде?       Испытывать судьбу Аластор не собирался. Оттолкнувшись от демона, он отсел в противоположную часть ванны, почти сразу же засунув в себя пару пальцев, чтобы вымыть семя.       – Это последний раз, когда мы с тобой трахались, понял? Омерзительно, – несмотря на сосредоточенность на своем деле, Аластор весьма красноречиво скривился.       Он связался с абсолютнейшим идиотом.

АД.

      Аластор догадывался, что резиденция короля ада должна выглядеть впечатляюще. И он действительно был поражен.       Тем, насколько тут было пусто.       Не было ни охраны, ни прислуги. Огромный дворец наполнял только гулявший по длинным коридорам сквозняк и редкий стук часов. Напевая себе под нос незамысловатую мелодию, демон пересек оранжерею и остановился у распахнутого балкона. Никто не позаботился о том, чтобы его закрыть. Аластор выглянул наружу. Весь город отсюда был словно на ладони. Ему было интересно, прознай о таком запустении другие жители, это место изменилось бы? Был ли на этом кругу хоть один глупец, который осмелился бы забраться в логово дьявола?       Улыбнувшись шире, он вернулся внутрь и закрыл за собой стеклянные двери. Что ж, один точно был, и он прямо сейчас прятался в потемках, продолжая свое безрассудное приключение.       Найти Люцифера оказалось сложнее, чем того хотелось. Хозяина не было ни в одной из комнат, гостиные были заброшены, камины давно потухли. У Аластора был отличный слух, но и тот не улавливал ровным счетом ничего. Только под кожей скреблось странное ощущение опасности. Ее не нужно было видеть, чтобы прочувствовать.       Черт, может он вообще бродил не в том крыле?       Застыв, Аластор дернул ухом и повернул голову. Одной из его верных теней удалось найти закрытые двери из-под которых виднелся свет. Бросив свои собственные поиски, демон осел на пол черной лужей, чтобы через секунду оказаться в нужном месте. Стучаться не было смысла, Люцифер либо знал, что у него гости и игнорировал этот факт, либо был слишком занят, чтобы отвлечься на такие мелочи. Надавив на резную ручку, Аластор приоткрыл тяжелую дверь и скользнул внутрь.       Присвистнув, демон огляделся. Видимо, он оказался в мастерской, где Люцифер создавал… игрушки? Он отпнул из-под своих ног какого-то безухого кролика и перекинул микрофон на другую руку. В глубине зала, на возвышении, действительно горел свет. Над столом висели инструменты, проклятые игрушки – что за жуть – валялись везде, куда ни глянь, а на стенах было нездоровое количество картин с Чарли. Оглядевшись, Аластор заметил, что не только с ней. Где-то рядом с Люцифером были неизвестные ему демоны, а где-то горячо любимая жена. С широкой улыбкой изучив изображение длинноволосой женщины, Аластор поднялся по ступеням.       – В глубокую же нору вы закопались. Может быть, стоит установить указатели?       Люцифер ему не ответил. Случайно наступив на высокое голенище черного сапога, Аластор поспешил убрать ногу. Трудно было предсказать, когда унылое существо перед ним вспомнит о том, кем является и надерет ему зад за непочтительную порчу своей одежды.       Но Люциферу все еще был все равно. Аластор сцепил ладони за спиной и наклонил голову, а после издал вопросительное мычание сквозь помехи. Игнорируя его присутствие, мужчина сидел за столом, уткнувшись лицом в сложенные перед собой руки. Без шляпы и фрака низкий король казался еще меньше, и это пробуждало в Аласторе отнюдь не те эмоции, которые стоило демонстрировать. Невежливо было бы начать разговор со слов «я бы мог тебя разом проглотить».       Немного постояв, Аластол спихнул с подиума другую игрушку.       – Что тебе надо?       – О, Вы живы! Какая досада, – обойдя Люцифера с другой стороны, Аластор наклонился и постучал обратной стороной микрофона по чужому плечу. – Вы теперь грех уныния?       Реакции не последовало. Демон раздосадовано вздохнул.       – Чарли слишком занята отелем, который ей построил папочка, но она прислала меня, чтобы проведать вас. Ее волнует, что у вас наступил "тот самый период", потому что вы перестали отвечать на ее сообщения.       – А ты теперь ее посыльный? – тихо прозвучало откуда-то изнутри сгорбившегося Люцифера.       – Ха! Конечно нет. Просто я был так любезен и вызвался развеять ее переживания. А еще мне было любопытно побывать там, где обитает сам дьявол. Должен сказать, я расстроен. Ожидал чего-то более… стильного.       – Катись отсюда, раз не нравится.       Аластор деловито хмыкнул и продолжил осматриваться. Даже излюбленная трость Люцифера теперь одиноко и неприкаянно валялась на стуле. Переместившись к столу, он особенно внимательно изучил лампу в виде купола шатра и чайник, похожий на наряженного слона. Образ короля ада начинал наполняться деталями. Видимо, он и правда считал себя конферансье в этом цирке уродов. Или, по крайней мере, так было когда-то. С картин Люцифер улыбался, он обнимал на них свою семью и приятелей, а в реальности от него была только маленькая сжавшаяся фигура и никого рядом. Аластор тихо фыркнул и столкнул со стола очередную игрушку. Вокруг себя он видел монолит памяти по лучшей жизни, которой больше не было. Неудивительно, что Люцифер предпочитал утопать в своей меланхолии именно тут.       Аластор резко обернулся и отошел к другой стене. Он уже узнал, что было нужно, и теперь просто ошивался вокруг, пока что не в силах решить, чего он сам хотел. Может быть попроверять границы дозволенного или надавить на больное? А может растормошить грустного папу и оттащить к его дочери? Чарли была бы ему благодарна.       Тихая намурлыкиваемая мелодия резко прервалась, стихнув вместе с помехами. На одной из полок, спрятанная за игрушкой в виде совы, стояла маленькая фотография. По бокам от нее оставалось пустое место из-за того, что часть ее была согнута. Аластор понял это, потому что помнил, что сбоку от него стояла Мимзи со своей подругой. Схватив рамку, от непроизвольно сжал ее. В ответ ему улыбался Люцифер – Фауст – и он сам. Такой живой.       Улыбка превратилась в оскал, а Аластор принял для себя решение, что сегодня он будет давить на больное.       Поднявшись обратно, демон небрежно кинул рамку на стол, задев чужой локоть. Люцифер лениво приподнял голову, чтобы посмотреть, что в него прилетело.       – У вас неплохо получается рукодельничать, могли бы сделать подходящую рамку, – Аластор не видел со спины, какие эмоции ему удалось вызвать, но он заметил, как Люцифер взял фотографию. – Чарли никогда ее не видела?       Люцифер опустил плечи и скрестил под столом ноги. Взгляд зацепился за беззащитно-обнаженные ступни. Моргнув, Аластор отвернулся и, выпрямив спину, принялся расхаживать по ступеням.       – Хотя, конечно, будь это так, она бы меня узнала. По улыбке, ха! Это единственное, что я захотел пронести с собой через смерть. Да, в такие путешествия лучше отправляться налегке.       Они это не обсуждали. Возможности не представлялось. То, как он умер. Почему. И где был его извечно слонявшийся рядом приятель в белом, решивший именно в этот день его не беспокоить.       – Единственное, для чего я тут – это сказать, что ваша дочь нуждается в поддержке. Она ждет.       Ждал ли он сам? Когда-то да.       – Конечно, я… Да, думаю я могу вас подменить. Почему нет? До этого неплохо справлялся, – беззаботно раскрутив микрофон, Аластор спрыгнул со ступенек вниз. – Я передам ей, что ее отец – размазня. Заплаканный король в золотой клетке собственных потерь.       – Аластор, – наклонив голову, демон обернулся. Люцифер все же нашел в себе силы встать. Теперь было видно, что бабочку свою он тоже где-то потерял, а рубашка была расстегнута до жилета. Можно было подумать, что яркий образ душил, поэтому от него попытались избавиться. Светлые пряди волос спадали на лицо, закрывая глаза. – Передай Чарли, что я буду там, где я буду ей нужен. Но сейчас у меня нет сил.       – Нет сил? – Аластор зашипел помехами. – Ты, библейский всесильный кусок дерьма, говоришь, что у тебя нет сил?       – Это… другое.       Образ демона поплыл и взорвался черными тенями. Клубами дыма он взмыл вверх, материализуясь на две ступени ниже Люцифера. И даже так он все равно смотрел сверху. Больше всего на свете ему хотелось напасть, скормить нытику все его игрушки, затолкать их, пока обратно не полезут, а потом спустить с лестницы. Но Люцифер смотрел на него безразлично. Он был ему не по силам. Не по физическим.       – Ты жалок.       Дернув плечами в ничего не выражающем жесте, Люцифер попытался развернуться, но когтистые пальцы схватили его за запястье, не позволяя этого сделать. Тени Аластора вились под ногами, забирались по его спине, дергали кончики растрепанных волос.       – Не смей опять от меня отворачиваться, – ярость, в моменте наполнившая голос, растворилась так же быстро, как и появилась. Аластор примирительно прищурил глаза и перехватил за ладонь. По щелчку пальцев рядом с ними появилось старое радио. Мастерская наполнилась музыкой джазового оркестра. – Бросьте. Идем, развеем вашу тоску! Будем танцевать до следующей ночи. Убьем кого-нибудь? Будет весело, поверьте!       Дернув на себя, Аластор приобнял мужчину чуть выше поясницы и сделал шаг назад. Люцифер пошел следом, но скорее по инерции, а не потому что собирался танцевать. Опущенный взгляд говорил только о бесконечной усталости и нежелании что-либо делать.       – Хватит упрямиться, Люцифер, – наклонившись к чужому уху, демон оскалился. – Вы так всех подведете. Вам еще не надоело этим заниматься?       – Не боишься, что я тебе язык вырву?       – А, значит, на это у вас силы найдутся?       Судя по обреченному вздоху, Аластор был прав.       – Много тебе удовольствия приносят издевки надо мной, да?       – Неизмеримо много! – Улыбка демона стала мечтательной. – Но! Я здесь, чтобы помочь. Помочь, понимаете? Вы же тоже навязывали мне свою помощь, да? Насильственное причинение добра. Звучит, а?       Люцифер замолчал. Рассматривая светловолосую макушку, Аластор не мешал ему думать, только наклонил голову в ожидании. Бесить дьявола было почти суицидом, но видимо от того ему и было так весело. Он пихал Люцифера носом в его собственное дерьмо, сыпал соль на самые больные раны и пировал его унынием. И чем больше тому хотелось, чтобы его оставили в покое, тем сильнее Аластор начинал его тормошить.       Буркнув что-то себе под нос, Люцифер протянул к нему руку, так же разместив ее на спине.       – В танце не может быть два ведущих… – до того, как Аластор закончил, чужой лоб ткнулся ему в плечо. Он ощутил, как на него облокотились. В замешательстве приподняв брови, он несколько секунд анализировал происходящее. Для атаки это было вяловато, случайностью тоже не выглядело. Когда его сжали сильнее, он понял, что это было. – Вы что, обнимаете меня? Фу.       Аластор пренебрежительно одернул руки, но только дал Люциферу возможность стиснуть себя основательнее. Глаза выразительно закатились. Он предпочитал прикасаться только на своих условиях, а теперь стал подушкой для соплей.       – Сам сказал, что пришел помочь.       – Ну не так же.       – Я дал тебе отожрать свое крыло. Завали ебало.       – Мне кажется, я не настолько альтруист. Я передумал.       Аластор мог сбежать. Его держали только руки, а это не проблема для того, кто мог раствориться в воздухе. Он был не против растормошить загрустившего правителя, разозлить его или соблазнить на авантюру, но уж точно не планировал утешать. Что за мерзкая глупость?       Пальцы Люцифера сильнее смяли его пальто, и он чуть поерзал, удобнее притеревшись щекой. Аластор подавил отвращение и отвернулся, пообещав себе потерпеть только пару минут.       Как оказалось, ему было некуда деть руки. Заложить их за спину было бы неудобно, место там отхватил себе Люцифер. Он же мешал убрать их в карманы или скрестить на груди. Недолго пометавшись ради приличия, Аластор посмотрел вниз. Его тень-предательница расползалась по плечам Люцифера. Шикнув, он согнал ее с уже насиженного места и заменил собой. Чуть подумав, он ухватил пальцами короткие пряди на затылке и потянул.       – Напомните-ка мне, почему я должен вас жалеть?       – Потому что я твой заплаканный король.       – Ах, мухлюете, Ваше Величество. Что дальше? Прикажете мне утереть вам слезы? Спеть колыбельную?       – Прикажу тебе заткнуться.       Шорох помех усилился, но Аластор действительно замолчал. Он мог бесконечно спорить, но, как оказалось, когда Люцифер не отвечал становилось не так уж и интересно.       Со скуки демон продолжил изучать взглядом мастерскую. Было похоже на то, что это единственная комната, которой пользовались. На мягком длинном диване была подушка, на столе сервиз для чаепития, все, что Люцифер имел при себе, валялось в обозримом пространстве. Здесь он спал, ел и мастерил своих уродцев.       – Я не приказывал тебе ничего на самом деле.       – Знаю.       Аластор вздохнул и в очередной раз закатил глаза.       – Можешь уйти в любой момент.       – Знаю.       В голосе начало слышаться раздражение.       – Хочешь поговорить?       – Не очень, но что может значить мнение такого скромного демона, как я? – Аластор театрально развел руками и сразу вернул их на место. Ему не нравилась такая близость, но он не мог оторваться от золотистых волос. Сейчас они были прямым отражением Люцифера – такие же растрепанные и поблекшие. И Аластор трепал их еще больше, словно наслаждаясь возможностью разбить прилизанный образ еще сильнее.       Мужчина отпустил его так же внезапно, как вцепился. Шагнул под его руку и спустился с лестницы. Шея Аластора хрустнула, когда он откинул голову, чтобы проследить за Люцифером, но тот не ушел далеко. Завалился на ближайшую горизонтальную поверхность, отвернулся и обхватил себя руками.       Игнорирование Аластор очень не любил. Он переместился на кресло и закинул ногу на ногу. Через тихий шум помех угадывалась мелодия, которую он мурлыкал себе под нос.       – Что ж, давайте попробуем договориться. Вы перестаете наматывать сопли на кулак, а я, скажем… Угощу вас любимым вином?       Спина Люцифера не пошевелилась.       – И даже включу проклятую польку.       Люцифер обожал польку, и Аластор знал это. Тот солгал ему о самом главном, но в мелочах был честен. Если ему дать выбор, то он предпочтет быструю и задорную музыку. Как в цирке. Впрочем, шуту вроде него там и было место.       – Черт. И позволю тебе показать свою коллекцию… Вот этих вот.       Люцифер недовечиво обернулся.       – И не будешь ныть, что потратил время?       – Не буду.       – А ты все-таки научился соблазнять. Договорились. Включай польку.