Поцелуй гордыни

      Острый нож плясал в воздухе, словно дирижерская палочка, управляющая льющейся из глубин радио музыкой. Короткий взмах, вторящий ритму – и тонкая кожица лопнула, перепачкав пальцы красным.       – Ну что там? Уже нашел? Посмотри глубже за шляпами и шарфами! Белая коробка. И не наверни все!       В доме приятно пахло свежей елью и пряной выпечкой. Имбирь и цитрус сладко щекотали нос. Аластор занялся именно ей, чтобы та успела стабилизироваться к вечеру, а не крошилась еще в руках. Вытащив из вишни косточки, он аккуратно сложил три штучки на вершину припорошенного сахарной пудрой вишневого пирога. Рядом, словно раскрытый бутон розы, стояла шарлотка, блестя от сахарного сиропа.       Естественно, эта сахарная бомба предназначалась Фаусту, так же естественно не допущенному к ее приготовлению. Второй же пирог стоило раздать вездесущим соседям, чтобы те продолжали наивно не видеть под собственным носом давно орудующего убийцу. Ему нравилось собственное остроумие: вишневый сок, проступающий через белую пудру, напоминал разлившуюся по снегу кровь.       К слову о Фаусте… Тот уже подозрительно долго возился.       Сполоснув руки и обтерев их о висящее на поясе полотенце, Аластор выглянул в зал, где демон копался в объемной коробке, выложив на ковре часть содержимого. Того было не так уж и много – несколько темно-бордовых шаров и замызганных херувимчиков, которые вряд ли когда-либо покидали ее пределы. Обычно Аластор не сильно увлекался украшением дома. Он и праздновал-то не в нем. Но в этом году почему-то решил изменить своим привычкам.       – Ого! Эти маленькие лампочки такие очаровательные!       Фауст едва не приник носом к стеклу, завороженный светящейся маленькими разноцветными огоньками елкой. Те отражались в темных восторженно расширившихся зрачках, словно ночное небо.       – Я думал, вы все еще устраиваете предпраздничные пожары свечами. А это что? Игрушечные часы? Пфф, я бы сделал лучше, и они бы даже работали! У тебя тоже такое будет?       Такого у Аластора не было – максимум какая-то праздничная мишура, которую он для приличия развешивал в гостиной.       В руках у Фауста была покосившаяся звезда, где-то безвозвратно потерявшая часть блесток. Один из ее лучей был сломан – вероятно, ударившись о стену, когда ее задвигали. Фауст разглядывал ее, будто думая, стоит ли ее чинить.       Опустившись на корточки рядом, Аластор отобрал находку, сам критично ее осматривая. По правде говоря, всего найденного было откровенно негусто.       В детстве у Аластора не было много игрушек. Да и помпезного праздничного дерева, в общем-то, тоже – отец считал это бесполезной тратой денег. Тот притаскивал уже подвядшее дерево в последний из дней, которое мать поспешно украшала, отрываясь от кухни, под аккомпанемент его приказов и критики.       Если везло и отец отключался или уходил догоняться градусом к своим друзьям, она заговорщически улыбалась ему и показывала кулек конфет, припрятанный под подолом, которые они вдвоем съедали, устроившись у камина.       В основном, конечно, он – та рассасывала одну конфету и, с неизменной улыбкой, заверяла, что у нее заболят зубы, если она еще съест.       – Je prendrai plus tard, Mon chaton.       Приятное было время.       – Н-да. Жалкое зрелище. Никуда не годится, – поломанное украшение упало обратно в коробку, не выдержав и секундной критики. – Ладно, одевайся. Пойдем в тот магазин. Тебе же там что-то понравилось, верно? Тем более, мне нужны еще грецкие орехи для рулета.       Полотенце упало на спинку стула, а Аластор поднялся, распуская закатанные рукава и поправляя ослабленный воротник. Темные штаны с атласными полосками и красная жилетка, в которые он был одет, навевали куда более праздничный вид, чем то немногое, что можно было сейчас повесить на елку.       – С теми лампочками?       Фауст словно только и ждал, когда Аластор даст добро на поход в это место. Он перестал копаться в пыльной коробке и подскочил. Не расстегивая, Фауст через голову стянул рубашку Аластора и, сверкнув голым задом, одним взмахом руки принарядился в более подходящий для выхода в люди наряд.       У него были вполне конкретные цели. В сувенирном магазине, от которого Аластор оттаскивал его чуть ли не за ухо, были не только гирлянды, но и куча маленьких игрушек, разрисованных тарелок, кружек, бумажные украшения для елки и… Продолжать можно было бесконечно. Фауст, как большой любитель любого карнавала, влюбился во все это с первого взгляда.       – Да. С теми лампочками. Только не думай, что сможешь утащить все – мне столько хлама в доме не нужно.       Фауст и без этого захламлял его квартиру. Постоянно. В то время, когда не лез к нему в кровать, не отыгрывал русалку в ванной и не донимал его на работе, тот часто ковырялся в чем-то отвертками, распластавшись на диване. Часы, кофемолка, его драгоценное непомерно дорогое радио, какие-то невесть откуда взявшиеся заводные игрушки – он уже переставал удивляться предметам, с которыми тот копошился.       А потом те самые брошенные отвертки впивались Аластору в бок, когда его кидали на сиденье.       Так у Фауста под гром скандалов и обвинений появился еще и собственный стол, теперь красующийся рядом с елью.       Помогло ли это? Абсолютно нет. Теперь Аластору приходилось убирать еще одну захламляющуюся поверхность, а в задницу все равно что-то втыкалось.       На улице было прохладно. Без ветра, но он все равно надел под пальто плотный шерстяной шарф, закрывающий горло.       Брусчатка была голой, как и земля вокруг, но изо рта вылетело облачко пара при выдохе.       Фауст вышел из дома первым и уже ждал Аластора, нетерпеливо перетаптываясь. Было зябко и сыро. Когда Аластор спустился, они поравнялись и вместе пошли по сырому асфальту.       – Знаешь, последний раз я отмечал Рождество веке в восемнадцатом. Тогда были немного другие традиции, на дерево вешали конфеты. А еще все играли со снегом. Сейчас же зима, да?       Фауст озирался по сторонам. Все было темным и серым. Унылым. Но люди – существа адаптивные. Они даже в Аду освоились, что уж было говорить о Новом Орлеане? Почти во всех окнах горели свечи или лампочки, дома украшали, много где было слышно рождественские песни.       – Зима. Или у вас там внизу Рождество встречают в другое время? – Мужчина иронично хмыкнул.       – Думаешь, в Аду отмечают рождение Христа? Там отмечают рождение Греха. День падения… короля Ада.       Прокашлявшись, Фауст продолжил говорить. Он не любил задерживаться на рассказах об Аде.       – Не могу сказать, что снег – моя любимая часть, но с ним повеселее.       – Не помню, чтобы тут вообще бывал снег. Это тебе не Канада, где люди обнимаются с Санта-Клаусом и его оленями. Слишком теплый климат. Так что, я бы на твоем месте на него не рассчитывал – горячительные напитки надежнее.       – Погоди, так ты, получается, никогда не видел снег?       – Ну, как сказать… Быть может, видел, быть может, нет. Я уже не помню. Но даже если и видел, вряд ли тот был впечатляющим.       – Вот черт. Хочешь отправиться… Куда ты там сказал? В Канаду?       Казалось, что Фауста этот пробел в его памяти волновал сильнее его самого – тот звучал чересчур серьезно, будто бы был готов отправить Аластора в Канаду прямо сейчас. Насмешливо приподняв брови, Аластор взглянул на него и слегка наклонил голову.       – Хм… Не-а. Хочешь верь, а хочешь нет, но мне больше нравится заворачиваться в шарф, чем в шубу, и не отмораживать задницу во время прогулок. Так что Новый Орлеан меня полностью удовлетворяет.       Приблизившись к светящейся изнутри двери, Аластор сам потянул ее, открывая перед Фаустом.       Зазвенели колокольчики, их обдало теплом.       Фауст остановился на пороге магазина и посмотрел наверх. Его не волновали люди, нагруженные пакетами с покупками, которым он мешал пройти. Он смотрел на уже потемневшее небо, затянутое тучами. Высокий грузный мужчина толкнул его в плечо, проходя внутрь, и добавил несколько нелестных комментариев, но Фауст словно не заметил его. Он захлопал глазами и широко улыбнулся, после чего нагнал Аластора.       Играла приятная праздничная музыка, перещелкивали механизмы заведенных кукол, а где-то в глубине слышался преодолевающий миниатюрный туннель поезд.       Почти сразу же обилие товаров увлекло его. Здесь было все. Игрушки, сувениры, фигурки, украшения для елок. Глаза разбегались, Фауст пришел в такой восторг, что ему ничего не стоило потеряться. Разумеется, до гирлянды его загребущие руки тоже добрались. Он изучил провода, потрогал теплые лампочки и посмотрел на гору коробок с таким же содержанием. Его взгляд наткнулся на ценник.       – Девятнадцать девяносто девять… – Фауст задумчиво поднял взгляд. Он рассчитывал зарплату Аластора, вычитал из нее оплату за квартиру, походы в клубы, прикидывал, сколько осталось. Половина из этого должна была уйти на еду, а значит… – Черт, это так дорого? Просто за лампочки на проводе?       – Это не просто лампочки на проводе, сэр! Это ваш праздник, – продавец, стоявший неподалеку, холодно смотрел на Фауста, уголки его губ были приподняты в мертвой улыбке. – Если возьмете две, то каждая будет стоить для вас пятнадцать долларов и девяносто девять центов.       Фауст покосился на мужчину и убрал руки от гирлянды. Он попятился к Аластору, разглядывавшему обилие фигурок, висящих на крючках, ветвях и разложенных на витрине. Какие-то дурацкие ангелки в юбках, вырезанные из дерева животные и домики, склеенные из папье-маше шары. Они были, ожидаемо, дешевле стеклянных, сияющих отраженными бликами поблизости.       На его вкус, выбор игрушек был между «пожертвовать своей почкой» и «довольствоваться уродством».       Оказавшись рядом, Фауст дернул его за рукав, чтобы тот наклонился. Задумчиво промычав, Аластор слегка согнулся, позволяя Фаусту зашептать себе в ухо:       – Какого хрена они дрочат эти центы? Могли бы округлить.       – Греют идиотов, не умеющих считать, – уже его губы шевельнулись неподалеку от чужого уха, а он указал на ближайший ценник. – Смотри. Тебе же приятнее увидеть сумму в четыре доллара, а не в пять, верно? А о тех девяноста девяти центах, что идут дальше, они забывают, радуясь, что так дешево. Так что, потеряв один цент, они обеспечивают себе повышение продаж, – отстранившись, Аластор насмешливо прищурился. – Что, решил изучать все прелести капитализма? Разве это не ваше изобретение? Поговаривают, что его придумал сам дьявол. Чаще всего – эти же идиоты.       Он откровенно поддразнивал Фауста. Почему-то, как он заметил, тот начинал особенно недовольно бурчать, когда разговор начинал касаться приписанных заслуг Ада.       – О, поверь, у дьявола есть дела поинтереснее, чем придумывать, как заставить людей потратить на девяносто девять центов больше, – Фауст выразительно закатил глаза. – Хотя я знаю кое-кого, кто пришел бы в восторг от этого обмана. Не удивлюсь, если на его круге эта схема давно работает.       Как давно он ни с кем не виделся? Ему постоянно приходили письма от Маммона и остальных грехов, но у него не находилось времени или желания с ними встретиться. Он знал, что пришлось бы давить из себя улыбку и притворяться, что у него все отлично. И заниматься этим ему не хотелось. С Аластором ему нравилось больше. Он ничего о нем не знал и не имел никаких ожиданий.       – Поинтереснее? Вроде тех, чтобы прилипнуть к конкретному человеку и пожирать его ужины?       Ответа не последовало – Фауст внезапно завороженно выдохнул и уставился куда-то, а после и вовсе умчал, полностью позабыв об их беседе. Аластор уже привык к такому и реагировал на это крайне флегматично, продолжая заниматься своими делами.       Фауст просочился через толпу покупателей, будто бы даже никого не задев, а когда обернулся, в его руках была маленькая уточка. В ее желтых бочках со множеством граней преломлялся свет. Фауст стоял с ней с видом ребенка, готового пообещать что угодно. В его глазах были восторг и обожание. Встретившись взглядом с Аластором, он начал его гипнотизировать, используя все свое очарование. Если он уйдет без этой уточки, то его жизнь будет окончена.       – Аластор…       Аластор не успел толком разглядеть, что там такое нашел этот болван, как ему в спину что-то врезалось, едва не сбив с носа очки. Успев их поймать, он раздраженно нахмурился, но сумел придать лицу дружелюбное выражение, прежде чем обернуться.       – Тц, ну можно же не стоять посреди магазина, – недовольный мужчина встал между ними. – О, Ал, я тебя не узнал. С Рождеством, приятель. Девочки, не убегайте от меня! Что, тоже закупаешься в последний момент?       Фауст не был скован нормами человеческого поведения, но даже ему незнакомец показался грубым. Особенно то, как тот влез в их разговор. Он же еще не успел донести до Аластора, насколько ему нужна была хрустальная утка, и что это действительно был вопрос жизни и смерти.       – Привет, Джон, – длинные пальцы протерли линзы шарфом, прежде чем водрузить их обратно на нос. – Да вот, припоздал маленько. Работа, дела и все такое. Сам понимаешь. А ты вот какими судьбами?       – Подарки дочкам. Они последние полгода только и делали, что жужжали мне в уши о каких-то новых куклах от Венди Энн. Да, мои пчелки? Идите сюда.       Джон был тучным мужчиной. Румяным. С начинающими проглядывать на висках залысинами, несмотря на то, что они были с ним одного возраста. Он их явно не видел и старательно зачесывал шевелюру назад, гордо демонстрируя «большой лоб» и «необычную линию роста волос, точно символизирующую большой ум».       Подбежавшие к нему девчушки-близняшки без сомнения пошли полностью в папу – те же черные волосы, маленькие темные глазки и горделивое выражение лица.       Поневоле столкнувшись с ними взглядом, Аластор натянуто улыбнулся.       – Милли? Иви? А вы совсем выросли с того момента, как я вас в последний раз видел, – вытянув руку, он дал знак Фаусту, чтобы тот подошел к нему сам.       – Мы уже пошли в первый класс. В школу святой Софии. Папочка обещал, что потом отдаст нас в высшую школу Макдонга, – девочки, обнявшие отца по обеим сторонам, говорили одна за другой. Едва первая заканчивала предложение, начинала вторая. Внезапно правая – чуть более курносая и с собранным на макушке бантом – указала на что-то в руках Фауста. – Ой, что это? Так сияет! Дай посмотреть!       Маленькие ручки тут же протянулись к нему, норовя едва ли не выдрать находку.       Фауст застыл с хрустальной уткой, испуганно глядя на девочек. Могло показаться, что он плохо ладил с детьми, но на деле все было ровно наоборот.       Где-то там его Чар-Чар отмечает Грешнество без него. Не то чтобы у них сложились какие-то традиции на этот праздник или – ха – дочь скучала по нему. Вероятнее всего, она отмечала где-нибудь с друзьями. Или с Лилит.       Потянувшиеся еще ближе руки выдернули Фауста из меланхолии. Хлопнув глазами, он быстро убрал утку в сторону от разрушительных детских объятий.       – Ха-ха, прости, милая, но эта вещица слишком хрупкая, чтобы вот так ее хватать, – взгляд девочки наполнился возмущением, но до того, как она успела обидеться и начать капризничать, Фауст опустился на одно колено, не обращая никакого внимания на грязные полы. Трепетно держа свое сокровище, он приоткрыл ладони и показал утку. – Вот, смотри.       Аластор едва заметно закатил глаза, поспешив улыбнуться их отцу, бросившему на него строгий недовольный взгляд.       «Надеюсь, твой приятель не заманивает моих девочек в темный подвал?» – четко читалось в его выражении.       Фауст наверняка даже не догадывался, насколько неправильным могло быть истолковано его дружелюбие.       Обе девочки приблизились к нему и заглянули под пальцы. Но вместо того, чтобы только смотреть, одна из близняшек все равно потянула руки и попыталась схватить утку. Ладони Фауста закрылись быстрее, а во взгляде появилась холодная строгость. Он любил детей, но только до того момента, как они начинали его раздражать. Даже совсем маленькие – люди уже демонстрировали свои худшие грехи. Алчность была одним из них.       – Дай мне!       Эти девочки не привыкли слышать «нет». Его милая Чарли была совсем другой.       – Сходи к вон той витрине, там лежат еще.       Едва ли не прижимая хрустальную уточку к груди, Фауст прошел мимо Аластора и отца девочек. Одна из близняшек возмущенно поджала губы, но вторая решила не спорить и потянула сестру за собой.       – Эй, девочки, не спешите! Разобьете что-нибудь, и мне придется платить!       Бросив на него взгляд, Джон решил не расшаркиваться, ограничившись простым кивком, на который Аластор понимающе ответил тем же. Он нагнал Фауста в пару шагов. Тот обернулся к нему, привстал на носочки и полушепотом произнес:       – Я их наебал, это последняя. Бежим отсюда.       – Что? – Аластор прыснул со смеху, стараясь не рассмеяться в голос, услышав этот торжествующе-шкодливый тон. – Oh, mon Dieu… Ты «что»?       Он смахнул подступившие к глазам слезы. Было что-то неимоверно умилительное и харизматичное во всех тех глупостях, что Фауст порой проворачивал. Словно резкий взрыв конфетти посреди мягко льющейся джазовой музыки – так бы Аластор его описал.       Пожалуй, в этом было и правда что-то цепляющее.       – Боюсь, нам все равно придется расплатиться на кассе, так что мы не можем так просто взять и сбежать, – покачал головой он, насмешливо дернув уголками улыбки вниз. – К тому же, мы еще не все выбрали. Нам же нечего надевать на верхушку елки, помнишь?       – Точно, платить. Все время забываю, что тут за все нужно платить.       Получив утку, Фауст думать забыл, что они хотели прикупить хоть что-то еще. Он позволил Аластору утянуть себя в ряды елочных украшений, возле которых и так было не протолкнуться. Люди, в последний момент узнавшие, что им чего-то не хватает, прямо как они с Аластором, в панике сметали все с прилавков, не обращая внимания на хитрые центы в конце.       Разнообразных верхушек вполне хватало: спирали, пики, все те же ангелки, шары и снежинки. И несколько звезд, которые пользовались наибольшим успехом – судя по опустевшему ряду с ними.       Аластор тоже был больше за классику.       Протянув руку, он достал одну – восьмиконечную. Золотистую, с красной окантовкой, тонкими золотистыми лучами и серебристыми маленькими звездочками.       – Как тебе, а?       Увидев протянутую звезду, Фауст внимательно посмотрел на нее, потом на полку, дотянуться до которой сам и не мечтал.       – Мне нравится, но, по-моему, она кривая. Видишь, вот эта вершина какая-то странная.       Подтолкнув очки поглубже на переносицу, Аластор внимательнее пригляделся к лучу, на который Фауст ему указывал. Тот и правда был как-то странно искривлен к центру. Перевернув ее, он досадливо нахмурился – сзади шла надломленная трещина. Да и пара маленьких камушков, как оказалось, облетела – остались лишь ссохшиеся капельки клея. Видимо, ее неосторожно уронили, рассматривая.       – Черт возьми, да ты прав…       – Господа, посторонитесь-ка.       Мужчина, имени которого Фауст, конечно же, не запомнил, влез между ними, распихивая плечами. Он вытянул руку, обдав их тяжелым запахом избыточно нанесенного одеколона, и забрал с полки такую же звезду, как та, что была в руках Аластора, но запечатанную в коробку.       – Хорошо, что вспомнил, – чудесная сверкающая красным с золотом звезда оказалась в руках Джона, довольно рассматривающего ее со всех сторон. Она была целая. И последняя среди оставшейся серебристой братии, из которой Аластор сам бы смог взять.       «Это наше» – уже хотело сорваться с его языка, но он вовремя прикусил его, натянув обратно снисходительную улыбку. Чужие слова не оставляли сомнений – Джон сделал это специально, решил взять именно то, что им было нужно.       Тот выглядел крайне счастливым. Он похлопал глазами, глядя на бракованный товар, и театрально вздохнул.       – Ох, я что, взял последнюю? Ну ничего. По крайней мере, вы об этом узнали сразу же, а не перелазили пол магазина в поисках какой-то утки. Прости уж. Жена с меня шкуру спустит, если я без нее вернусь.       – Да? А я думал, что она это сделает только если ты вернешься обратно не со всеми детьми, – насмешливо подняв брови, Аластор положил сломанную звезду на место. – Ох уж эта новогодняя суета. Меняет все приоритеты, верно?       – За девочек я не переживаю – они достаточно умные, чтобы не потеряться.       – К тому же две одинаковые, что очень удобно. Да и вам еще есть, чем делать новых. Лицо Джона ярко покраснело, а поросячьи глазки сузились, но тот быстро взял себя в руки, усмехнувшись в ответ.       – Сразу видно, что у тебя нет своих детей. Не говорил бы такие вещи. Хотя, неудивительно… – его выразительный взгляд скользнул по Фаусту, а усмешка стала еще кривее. Рука бесцеремонно хлопнула Аластора по спине. – Бывай. Моя супруга сегодня готовит рулет, если захочешь – можем поделиться. По соседски.       С видом полного победителя Джон снова подтолкнул его плечом, проходя между узких полок.       – Девочки, сюда!       – Quel enfoiré, – цыкнул Аластор, когда тот отошел достаточно, чтобы их не слышать. – Явно спиздил специально, чтобы нам насолить. И дочурки у него стремные.       Изобразив лицевой пантомимой все, что думал о том, Аластор еще раз скользнул по полке взглядом и не сдержал разочарованный вздох. Все остальное казалось ему убогим. Фауст так же проводил мужчину взглядом. Он прекрасно понял бы, что Аластор говорил, даже если бы не знал языка.       – Это так… Неэлегантно, – Фауст фыркнул себе под нос. Поэтому-то он и жил с Аластором, а не любым другим человеком. Остальным совершенно не хватало чувства прекрасного и некой театральности, в лучшем ее смысле.       Он не рассматривал то, что сам недавно поступил точно так же, спрятав хрустальную утку. Это было совсем другое. Утка того стоила.       Когда пришла пора расплачиваться, он скромно подложил ее к остальным покупкам и старался не смотреть на Аластора, которому скоро предстояло узнать, сколько за нее придется отдать.       – Ладно. Сегодня без звезды. Ты что-то еще хочешь?       – Еще? Нет-нет. Только утку.       Фауст даже не попытался спорить, когда все мешки пихнули ему в руки. После того, как Аластор отдал треть своей зарплаты за сувенир, он вообще потерял право хоть на что-то возмущаться на ближайший месяц.       Они выходили на улицу под гробовое молчание, но как только дверь распахнулась, Аластор замер, удивленно уставившись на падавшие с неба белые хлопья. И не он один – вдоль всей улицы люди стояли и смотрели наверх, откуда сыпался снег. Настоящий, холодный. Он тут же таял на дороге, где проезжали редкие машины, но карнизы домов и траву уже припорошило.       Аластор сразу понял, что случилось. Он обернулся на Фауста, но тот с самым невинным видом шарил носом в выданных ему мешках.       В Новом Орлеане не бывало такой погоды. Пока они шли домой, жители города изучали необычное явление. Трогали снег, кидались им. Лепили небольших снеговиков, которых, видели, возможно, только из бумаги.       – Если ты думаешь откупиться этим фокусом, то ты меня плохо знаешь, – Фауст поджал губы, сдерживая улыбку. По одной интонации он чувствовал, что Аластор на него не злился.       В коридоре, что вел к квартире, было необычайно людно. Дети играли, многие двери были открыты, а соседи ходили друг к другу в гости. Все обсуждали усилившийся снегопад за окнами.       Фауст знал много человеческих праздников.Он несколько раз встречал Рождество на Земле. Но сейчас оно казалось ему особенным. Покрутив головой, он посмотрел на спину Аластора.       У этих чувств была самая очевидная причина.       – Аластор! Мой дорогой, а я только заходила к тебе, – старушка, которую Фауст уже запомнил, подошла к ним. – Идем скорее, я отрежу тебе моего фирменного пирога. Ты видел, что творится? Ох, это плохая примета. Не должно у нас такого быть. Идем, дорогой, скорее, пока все не остыло.       Переглянувшись с Аластором, Фауст поймал ключи, которые ему кинули, и один направился в квартиру.       – Поставь рулет из холодильника в духовку. Он уже должен был промариноваться, – бросил Аластор ему в спину. – Конечно, миссис Питтерс.       Главное, чтобы тот не спалил дом во время его отсутствия.       Квартира миссис Питтерс встретила его уже знакомыми запахами чего-то сладкого – наверное, глинтвейна. Возможно, та тоже ждала какую-нибудь близкую подружку, с которой можно было бы «культурно войти в градус». Стол уже был накрыт накрахмаленной скатертью с самым лучшим ее сервизом, а из радио доносилась приятная рождественская музыка.       – Я думал, вы сегодня не одна. Удивительно, что вы не облеплены внуками.       – Ох, милый, у меня три сына. Но все они далеко, – старушка засуетилась. У нее были специальные тарелки с красной окантовкой, на которых она раздавала угощения. – Стив работает в Вашингтоне, Мэттью служит на Аляске, а Генри, мой младший, живет в Луизиане, но на границе штата, у него своя ферма.       Это объясняло, почему миссис Питерс не скупилась на угощения.       Соседи ее любили, она была щедрой, но за этим приятным образом крылась коварная натура той еще сплетницы и подстрекательницы. Однако Аластор, казалось, ей действительно нравился. Одинокий молодой мужчина не мог не вызвать материнских чувств у той, которая вырастила троих сыновей.       – Генри приедет послезавтра, он часто меня навещает, – рассказывая про свою семью, она положила Аластору кусок еще горячего пирога.       Фирменный пирог миссис Питтерс представлял собой нечто пересушенное, мясное и щедро приправленное всеми имеющимися специями. Почему-то, та думала, что это было верхом кулинарного искусства. По мнению же Аластора, ей следовало заливать в центр хоть какой-то бульон и убрать большую часть гвоздики.       «Ты такой худой, Аластор. Что за впалые щеки? Одна кожа да кости, с тебя даже суп не сваришь! Тебе надо бы побольше кушать», – причитала она, всучивая ему очередную порцию своей выпечки и «заботливо» трепля за худую щеку.       К счастью, Фауст все это ел – и, казалось, прибывал в весьма вдохновленном состоянии от ее подачек.       С незаметной скукой, мужчина рассматривал убранство чужой гостиной, выискивая «праздничные изменения». Он бывал здесь куда чаще, чем ему бы хотелось.       – О, вот как. А я-то думал, что когда-то точно пересекался с кем-то похожим на вас глазами. У вас сильные гены, чтобы передать настолько пронзительный голубой взгляд, – оторвавшись от разглядывания безвкусных пестрых рождественских занавесок в веселую елочку, он улыбнулся, мягко шутя. Аластор умел казаться милым и поддерживать любую беседу, если этого хотел.       Немного подумав, миссис Питтерс отрезала ему второй кусок.       – Это для твоего друга. Я часто вижу вас вместе. Вы родня? Он выглядит таким юным, но ох, сколько же девушек за ним увивается, а? Такой красивый мальчик. Вот, держи, возьми еще конфет, угостишь детишек, если прибегут к тебе.       – Хах, не думаю, что мы с ним настолько похожи, чтобы показаться родней. Он мой коллега. Ну, знаете…чинит технику, настраивает все. Так и познакомились. Ну и да, во внимании он купается. Особенно дам постарше.       Молодые девушки, конечно же, тоже пялились на Фауста, но количество женщин в возрасте вообще пересекало все мысленные и немысленные границы. Те будто бы испытывали к нему особый инстинкт – материнский, вперемешку с похотью. Аластору не хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы перечислить все те разы, когда давно имеющие детей дамочки пытались прижать млеющего демона к своей пышной груди.       Миссис Питтерс точно бы не стала исключением, пусть та и хлопотала сейчас вокруг него.       Авоська, в которую она все засовывала, уже заполнилась почти до верху. К счастью, она остановилась, пусть и с таким видом, будто бы прикидывала, не нужен ли ему еще салат. Пока не проронила странное замечание, подняв на него взгляд.       – Сегодня я встретила Джона, он зашел угостить меня пирогом своей жены – кстати, она всегда так перебарщивает с содой – и ты представляешь, начал наговаривать на вас! Я ему сказала: нет, Джон, наш Аластор не такой, он добропорядочный мужчина с хорошей работой. Он достойный гражданин. И ты еще так молод, у тебя все впереди! Ты еще найдешь себе жену! Жаль, у меня нет дочерей…       – Погодите. Наговаривать? Что вы имеете в виду? – Аластор поневоле нахмурился, встретив этот оценивающий взгляд, пытающийся в чем-то точно разувериться. Контекст ему уже не нравился, учитывая, что в том уже засветилось внезапное «вас».       Миссис Питтерс не выглядела удивленной вопросом, но все равно отмахнулась, делая вид, что обсуждать такое было ниже ее достоинства.       – Вот, возьмите, выпейте вечером. Бери, бери, Стиву постоянно дарят вино. Он привозит, а мне выпить-то не с кем, да и я не люблю такое. Угостишь своего друга.       Старушка потопталась на месте, словно искала, что бы еще предложить. Махнув рукой, она подхватила Аластора за локоть и потянула вниз, к себе.       – Джон тут пришел и говорит: вот, он своему другу подарки дорогие покупает, что-то между ними есть, и они больше, чем друзья. А я ему: побойся бога! Но ты не слушай Джона! Этот олух детей чужих воспитывает, не знает, что Беатрис их нагуляла, зато про других много понимает. Да-да! Даром, что похожи, не его это девочки. Я, конечно, против такого. Рожать нужно от мужа, а если уж нагуляла, то пусть настоящий отец вас забирает.       Ради такой новости стоило наклониться – брови Аластора едва ли не тут же взлетели вверх. Он ожидал чего угодно, насмешек над своим происхождением или внешностью, тривиального удара в лицо или загадочных записок из-под двери, но только не сплетен. Джон казался слишком тупым, чтобы додуматься портить его репутацию, однако правда оказалась обратной.       – У него что – у самого нет друзей, чтобы пить пиво или чинить вместе машину? Или это слишком провокационно при имеющейся супруге? – Пробормотал он, машинально нахмурившись.       Мисс Питтерс действительно выгоднее было иметь в друзьях, чем во врагах. То, сколько она про всех знала, могло напугать. И только она решала, от какой сплетни стоило отмахнуться, а какую пустить дальше.       – Весь дом знает, кроме Джона. Ох, ладно, о чем это я… Передавай своему другу от меня привет. Иди, иди, а то он уже, поди, заждался тебя.       – Да-да, конечно, он будет очень рад. Быть может, я вас когда-нибудь даже представлю, если он еще зайдет.       Разум разрывался между потоками информации, что миссис Питтерс ему заботливо предоставила – теперь мозг усиленно выискивал доказательства, что близняшки Джона были чужими. Глаза были точь-в-точь как у отца, однако у одной на носу виднелась едва заметная россыпь веснушек, не имеющихся у обоих родителей.       Подумать только. Старуха и правда была не промах!       Тем временем пакеты уже сунули ему в руки, подтолкнув к выходу. Аластор едва успел попрощаться, как миссис Питтерс поспешила заманить к себе новую жертву ее гостеприимства. На негнущихся ногах он вошел в собственную квартиру, щелкнув замком.       – Наконец-то! Иди сюда, – Фауст улыбнулся и протянул руку. Все еще рассеянный, Аластор снова чуть нахмурился, пересекшись с Фаустом взглядом, но, разувшись, подошел ближе, откуда тот его позвал.       – Помнишь мужика в магазине? Этот мудень решил всем повесить на уши, что мы спим вместе! – голос Аластора звучал настолько сухо и возмущенно, будто бы это было абсолютнейшей ложью. Хотя, спроси его напрямую, он бы вряд ли признал в себе «педика», чей ярлык на него примеряли.       «Ты – досадное недоразумение», – сказал бы он Фаусту, осмелься бы тот ему возразить.       Ему не нравился никто, кроме себя, чтобы цеплять на себя клише.       Особенно те, за которые ему обещали снова набить рожу.       – Merde. Этот козел решил срать у меня под носом! В моем доме, буквально чуть ли не на пороге! – Аластор казался раздраженным котом, едва не виляя за спиной демона. – Черт возьми, да я бы убил бы его и за меньшее! – Прошипел он, совсем понизив голос. – Ему чертовски везет, что я не могу следить настолько близко к своему жилью…       – Он и не представляет, насколько не прав. Ты не педик, – руки Фауста обвились вокруг чужого пояса. Он прижался к груди Аластора, незаметно принюхиваясь к тому, что тот принес. – Ты трахаешься с дьяволом. Глупо предполагать, что во мне есть хоть какое-то человеческое начало, будь то мужское или женское.       Взгляд мужчины тяжело опустился на блондинистую макушку. И в нем читалось, что эти ремарки ничуть не делают ситуацию лучше. «Хорошо, что на меня не повесили вину еще и за растление!» – этого Аластор не сказал, но прекрасно изобразил на своем лице.       Не обращая на это внимание, Фауст настойчиво потащил Аластора ближе к ели. Его мало интересовали сплетни, они ничем ему не вредили, а в Аду о нем отзывались и похуже. Он был слишком самоуверен, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.       – Забудь о нем. Смотри, что я для тебя сделал.       Ему действительно было что показать. Елка, что была выше Фауста и пахла лесом, теперь была украшена различными фигурками животных. Вырезанные из дерева лисята и медвежата, птицы с ярко окрашенными крыльями – каждый зверь был создан мастером. Плавность линий, их легкость вызывали желание провести весь вечер за разглядыванием этих кусочков искусства. Но они оказались не главным.       Фауст щелкнул пальцами, и елка засветилась. На ней не было гирлянды или свечей, кончики ее лап источали мягкий желтый свет, словно сотни невидимых лампочек.       – Возможно, в некоторых зверюшках заключены души грешников, я уже не помню, где они есть, а где нет, – Фауст беззаботно пожал плечами. Он притерся ближе к Аластору и поднял голову, заглядывая в теплые карие глаза, в которых отражались огоньки.       Конечно, невесть откуда взявшиеся игрушки не смогли бы привести Аластора в восторг – он не был ребенком и давно порос скепсисом ко всей подобной «переоцененной дребедени». Но вспыхнувшие огни и правда стали тем, что он точно еще не видел, увлекая своим необычным светом. Мягким и теплым, словно россыпь звезд, вспыхнувшая на самых концах иголочек – совершенно не то, чего ждешь от дьявольской магии.       Темные брови поневоле дернулись вверх, а из головы, на счастье, действительно начала улетучиваться слишком завысившаяся значимость того жалкого идиота, что не сумел убедить даже самую болтливую из их соседок.       Напряженные уголки губ чуть расслабились, подарив Фаусту пока еще немного досадливую улыбку – все же так быстро Аластор не мог отпустить свое негодование.       – Главное, чтобы они не кричали по ночам. В остальном меня все устраивает. О, и чтобы я не стал одной из них.       – О, мой дорогой, если бы я заполучил твою душу, я бы придумал для нее что-нибудь особенное.       Длинная рука опустилась Фаусту на плечо – тот был восхитительно удобного роста, чтобы ее так положить – допуская стискивающие объятья. Голубые глаза смотрели прямо на Аластора, выразительно и восторженно его сверля.       – Ох, ладно, прохвост. Это неплохо, – сделав полукруг глазами, Аластор усмехнулся.       Фауст ждал. Он продолжал смотреть на Аластора, пока тот не сдался.       – Красиво. Я доволен. Тебя устраивает?       Аластор наклонился ниже. Губы демона расплылись в широкой улыбке. Он потянулся навстречу, совершенно уверенный, что Аластор собирался его поцеловать. Но вместо того, чтобы это сделать, Аластор почти прошептал, заговорщецки сощурившись.       – Ты знал, что оказывается эти двое – не его дочки? Черт возьми, если бы не эта старуха, я бы ни в жизнь не догадался! Она, кстати, передала тебе вино. И даже не побеспокоилась, не слишком ли ты для него молод, – он насмешливо фыркнул.       Удивленно хлопнув ресницами, Фауст не сразу понял, что они все еще говорят о том мужчине. Тот захватил все внимание Аластора за этот вечер, и он не знал, пора ли было начинать ревновать       Но к свежим сплетням Фауст отнесся с интересом.       – Серьезно? А они на него так похожи, – он все еще рассчитывал на поцелуй, но Аластор уже отстранился. – Не знаю, почему она тебе так не нравится. Милая женщина.       Лишенный последней надежды, Фауст решил хотя бы полакомиться тем, что передала миссис Питтерс. Он забрал у Аластора пакет с угощениями и начал выкладывать их на стол. Вино его заинтересовало, и он сразу откупорил бутылку. Приятный сладкий запах ударил в нос, и он довольно кивнул.       – Настолько же милая, насколько могут быть аллигаторы, – к слову, аллигаторов Аластор все же любил, что, возможно, было применимо и к женщине. – Жаль, ты не застал Трейси. Глупая девчушка, сбежавшая от поколачивающего ее отца, в мечтах о «свободной жизни». Миссис Питтерс просто раскатала ее, узнав, что та расставляет ноги, доведя до слез и заставив съехать. По ее же словам, потому что «настающие туда-сюда ухажеры» протаптывали общий ковер в нашем коридоре, за который платят жильцы.       По описаниям Аластора было тяжело понять, осуждал ли он миссис Питтерс или одобрял, но девушке он точно не сочувствовал. Скорее всего, ему было все равно, как и на все, что его лично не касалось. Хотя к тому, как соседка обеспечивала себе комфорт и управляла другими, он испытывал легкую благосклонность.       Та не воевала с ним, и иногда некоторые ее действия становились выгодными и для него. Как, например, сейчас.       – Еще немного, и я подумаю, что ты хочешь убить его больше, чем меня, – Фауст разлил вино и обернулся с коварной усмешкой. Он протянул бокал, невзначай коснувшись длинных пальцев, когда Аластор забирал свой.       – Его я так же не могу убить, как и тебя, пусть он и более жалкий, – приняв бокал, Аластор едва ли что-то в этом уловил, слишком увлеченный своими рассуждениями. Его настроение стало лучше, определенно. Но не настолько, чтобы полностью отпустить впечатления дня. Оценивающе прищурившись, он одобрительно хмыкнул, чекнувшись о край чужого бокала.       Воспользовавшись моментом, Фауст прильнул к чужому боку и настойчиво обнял. Он смотрел снизу вверх из-под пушистых длинных ресниц. Фауст был настолько красив, насколько вообще мог быть красив человек. Идеальные мягкие черты, светлые волосы, немного растрепавшиеся после похода в магазин, и пронзительные голубые глаза. Он встал так, чтобы Аластор смотрел на него с самого лучшего ракурса. Он не собирался отставать, пока не получит свой поцелуй.       – Не забывай, ты всегда можешь загадать желание. Хотя ты всегда можешь найти, что предложить мне вместо души…       Фауст не успел договорить. Что-то врезалось во входную дверь снаружи с громким грохотом, послышались испуганные детские вздохи и стремительно удаляющийся топот.       Сама вселенная была против него.       Даже не выпустив бокал, Аластор почти сразу же оказался у двери. Перед ней на ковре россыпью лежали отвалившиеся зеленые бумажные иголки, тянущиеся следом до противоположной двери, к которой его рождественский венок и отлетел.       Тот был не просто погнут – он разлетелся по тому краю, где его закрепляли, теперь вытянувшись в полосу, жалко сияя мишурой.       Подойдя к нему, Аластор опустился на корточки, подняв свободной рукой за начавшую сильнее всего раскручивающуюся часть. Со стороны можно было подумать, что он раздумывает о починке. Но прозорливый взгляд мог бы заметить, как была напряжена линия его челюсти, на которой едва обозначались желваки.       Именно тогда раскрылась одна из дверей, выпуская из чрева чужой квартиры музыку и басовитый смех.       – Да не переживайте вы так, ну сломали и сломали! – Джон сделал шаг за порог, не сразу найдя его глазами. – А, Аластор! Ты уже здесь! Вот и славно. Мои девочки немного заигрались и нечаянно что-то у тебя попортили. Дети, сам понимаешь.       Двое виновниц испуганно выглядывали из-за широкой спины своего отца, и одна из них все еще сжимала в руке уже видавший виды деревянный меч. Но этот взгляд ни на йоту не казался виноватым – лишь взволнованным, что сейчас их оттаскают за уши за проступок. Глаза Джона опустились на венок.       Фауст тоже показался в дверях, но не стал подходить ближе. Он наблюдал, не слишком заинтересованно. Лишь на долю секунду он пересекся взглядами соседом. Если бы не этот человек, он бы уже снял с Аластора брюки.       Досадливая помеха.       – Это его девочки испортили? Выглядит и так неважно. Это из бумаги?       – Ага. Мать мне сама его когда-то сделала.       – Оу. То есть еще и поделка, – с чинным видом достав кошелек, тучный мужчина нашел там одну купюру. – Так что, доллара хватит?       Он протянул жалкий откуп с таким видом, будто кидал собаке обглоданную кость, с улыбкой, полной напускного сочувствия. И превосходства.       «Оно стоит двадцатку центов, но так уж и быть – я сегодня щедрый».       – Купишь еще бумаги и навестишь заодно маму. Вместе новый слепите.       Аластор прикрыл глаза, пытаясь сдержать кровавую пелену, замутняющую взгляд.       Нет. Убивать этого мудака было бы хуевой идеей при любом раскладе. Особенно сейчас, когда между ними возник этот конфликт, который многие наверняка слышали через двери.       Нужно было взять себя в руки и успокоиться.       Медленно выдохнув, он поднялся, прихватив сыплющийся венок. И улыбнулся – обжигающе-холодно в своей вежливости.       – Оставь себе. Купишь что-нибудь Беатрис – она будет рада такому чудесному мужу, – прищурившиеся глаза опустились на девочек, а улыбка стала еще снисходительнее. – Не балуйте.       Посторонившись, Фауст пустил Аластора в квартиру. По спине пробежали мурашки от того, насколько тот оказался зол. Это было покалывающее возбуждение, которому Фауст не мог дать выход. Он мог понять ценность вещей. Венок на двери был чем-то важен. Потеря, которую Аластору никто не возместит.       Тот внес венок в квартиру, словно умершего кота, придерживая за оба конца.       И только встретившее Фауста лицо говорило об всем невысказанном. Жест обеих рук изменился, будто бы испорченное украшение могло бы стать отличной удавкой.       – Я клянусь, что придушил бы его прямо сейчас, – процедил Аластор одними губами, едва не расплескав в своей пантомиме так и не выпитое им вино.       – Эй, Ал… – Фауст положил руку на чужую поясницу и ободряюще потер. – Мне кажется, что рулет нужно проверить. Не уверен, что я угадал с температурой в духовке.       Вино от миссис Питтерс уже не было таким сладким, чтобы его допивать. Оставив бокал, Фауст отошел к елке, будто бы хотел что-то еще в ней поправить. Зайдя за ее пушистые ветки, он незаметно исчез, оставив Аластора высказывать свои недовольства пустоте.       Аластор действительно не мог убить Джона.       Переместившись в соседнюю квартиру, Фауст обошел ее. Дети продолжили играть в коридоре, невысокая блондинка нервно нарезала мясо к столу.       Джон был один в небольшой комнате, сидел напротив радио и слушал передачу. Он не видел Фауста. Подойдя ближе, Фауст наклонил голову.       Он не имел ничего против этого человека. Но тот мешал Аластору. А Аластор ему нравился.       Джон поморщился. Его горло начало сдавливать. Он поперхнулся орешками, которые жевал. Одна маленькая ошибка – и человеческая жизнь, такая хрупкая, угасала. Фауст вздохнул и отвернулся.       Убийства не приносили ему удовольствия, но на что только не пойдешь ради веселья в карих глазах.       Не в силах позвать на помощь, Джон осел на пол. Его лицо посинело.       На тумбочке, неподалеку от радио, стояла нераспечатанная коробка со звездой. Фауст обернулся – на ели уже была одна. Аластор был прав, когда подумал, что мужчина умыкнул украшение у них из-под носа из вредности.       И для этого он дал им свободу воли?       Прихватив звезду, Фауст растворился в ворохе искр. Он вернулся, по пути избавившись от коробки. Подкравшись к занятому готовкой Аластору, он напрыгнул на него сзади, крепко схватив. Мельничка, приправляющая блюдо перцем, мелко дрогнула от неожиданности, просыпав лишнюю щепотку.       Казалось, Фауст пытался проверить пределы чужого терпения такими выходками.       Только удовлетворив свою потребность в физической близости, он немного отступил и протянул украшение.       – Я не достану, может, ты установишь ее?       Перед Аластором стояла очередная форма, готовая отправиться в печь – нечто с картофелем и натертым сыром, стоящим рядом в тарелке. На подоконнике валялся свернутый кругом венок, который он явно пытался склеить, судя по торчащему кончику клейкой ленты.       – Тц. Тебе нужно это прямо сейчас? – Аластор звучал почти что грубо, пока его глаза не опустились на протянутую звезду. Ее он узнал. Тут же. И сдержанная ярость превратилась в озадаченность.       В коридоре хлопнула дверь, выпуская торопливый топот и захлебывающиеся рыдания. Настойчивый стук начал таранить чужие двери, в том числе и его.       – Помогите! Кто-нибудь! Джону плохо!       Вытерев руки о полотенце, Аластор слегка отстранил Фауста, чтобы проверить, что стряслось. К тому моменту, как он оказался на пороге, женщина уже рыдала перед вышедшей миссис Питтерс.       – Мой Джон!.. Он не дышит! Есть у нас в здании хоть какой-нибудь врач?!       – Успокойся, Беатрис. Тебе нужно вызвать скорую, если так.       – Мне кажется, он уже холодный…       – Тогда морг! Не будь глупой! Ох, я же говорила, не к добру этот снег!       Пересекшись с Аластором взглядом, миссис Питтерс выразительно закатила глаза и дала ему отмашку, что сама этим займется. Повылазившие соседи так же начали затягивать головы в квартиры, попутно шепчась свежей сплетней и обмениваясь своими догадками. Кроме двух девочек, держащих друг друга за руки. Их пронзительные голубые глаза выглядели совершенно нездорово на фоне заплаканных век.       – Мама! – Крикнула одна из них, пытаясь остановить мать, а потом потянула за собой вторую. Оставаться в гостиной с гипотетическим трупом отца было куда страшнее, чем бежать в чужую квартиру.       Детали понемногу начинали складываться, особенно когда Аластор обернулся к Фаусту, защелкивая дверной замок. Тот сам сиял, словно сам был рождественской звездой, уже дожидаясь его у елки.       – Ах ты, пройдоха… – медленные шаги мужчины напоминали приближающиеся шаги хищника, подыскивающего наиболее выгодный момент, чтобы вцепиться в свою жертву. Секунда – и крепкие смуглые руки сомкнулись на талии, подсаживая Фауста выше, к макушке дерева, на которую тот мог бы нацепить украшение.       Их украшение. Которое он выбрал.       Фауст давно не видел столько радости в чьих-либо глазах. В этот момент ему было плевать, какую цену он заплатил. Он был счастлив. Его не испугало, что он вдруг оказался оторван от пола. Он привык к полетам.       С широкой улыбкой он водрузил звезду на вершину ели. Теперь она была полностью готова. Капля старых игрушек, щепотка магии и одно убийство.       Фаусту досталась огромнейшая награда, прежде чем его опустили – его покружили на руках в такт столь кстати заигравшей праздничной музыке. Остановившись, Аластор прижал его к себе, разглядывая лукаво сощурившегося и едва ли не хихикающего демона поверх очков.       – С Рождеством?       Его губы сами накрыли чужие, подарив так долго жданный Фаустом поцелуй. Запальчивый, но нежный, чтобы не сломать тому все зубы, а лишь настойчиво перехватить дыхание восхищением.       Хотя бы целоваться Аластор научился. И Фауст охотно ему ответил. Это был самый сладкий поцелуй в его жизни – с привкусом вина и наслаждения.       Любая инициатива со стороны Аластора была на вес золота.       – Надеюсь, я откупился за утку, – даже когда тот его поставил на ноги, Фауст не поторопился отстраниться. – Если что, я могу отработать в постели…       – Фу, – бескомпромиссно отозвался на это мужчина, наградив его напоследок осаживающим щлепком по заднице.