the mess we`re in

В салоне пахнет дешевым освежителем и немного — потом. На дворе невыносимо жаркое лето, сидения обиты искусственной кожей, а отец Юнхо про существование дезодоранта слышал только в теории. Минги смотрит в окно на проносящиеся мимо поля пшеницы, и думает о том, что представлял себе это, конечно, иначе. Руки Юнхо лежат на руле совсем не расслабленно, а на его лице не играет легкомысленная, довольная улыбка, как во всех финальных сценах фильмов, где главные герои уезжают в закат, а их волосы развеваются от встречного ветра. Машине отца Юнхо далеко до элегантного кабриолета. На каждой яме она подпрыгивает и трещит, одна фара светит меньше второй, приборная доска заляпана его пальцами, и — Минги почти уверен — что засохшие бледно-желтые капли рядом с магнитолой — это совсем не йогурт. Юнхо, судя по тому, как кривится его лицо, когда он их замечает, подумал о том же. — Чего ты так на меня смотришь? — не выдерживает Юнхо, бросая на него напряженный взгляд. Минги пожимает плечами и растекается по пассажирскому сидению, упираясь берцем в бардачок и дергая за рычаг сбоку от кресла, отодвигая его дальше. — Не знаю, — говорит он, разводя в стороны ноги. Он едва помещается здесь даже с отодвинутым назад сидением, но от его внимания не ускользает то, что Юнхо своим раздраженным взглядом все равно задерживается на поясе его джинс, над которым торчит полоска боксеров. Минги дергается, пытаясь устроиться поудобнее и кое-что проверить, и результат ему нравится, потому что глаза Юнхо опять совсем не на его лице оказываются. — Ты просто не выглядишь счастливым. Тишина такая вязкая, что Минги уже жалеет, что решил продолжить с ним разговаривать. У Юнхо на все только две реакции, бей или беги, и лучше бы он продолжал давить на первую. — С чего ты взял? — наконец, спрашивает Юнхо, снова отворачиваясь к дороге. Его голос звучит очень сдержанно, собранно, и это Минги совершенно не нравится. Он кладет ладонь себе на бедро, ведет ей вверх, к животу, запуская кончики пальцев под джинсы. — Не знаю, — отвечает он лениво, царапая свою кожу и представляя, что это вовсе не его ногти. — Может, потому что, у тебя лицо такое, как будто ты дерьма наелся? Юнхо хмыкает, снова на него оглядываясь, и от его напряжения уже не тянет чем-то скучным и банальным, так что Минги мысленно прибавляет себе звездочки в рейтинге попутчиков. — Ну, — признается Юнхо, сжимая ладонь на руле. — Я это не так себе представлял. — Я тоже, — соглашается Минги. Это серьезный разговор, и он очень серьезен, даже если приподнимает немного свою майку, обнажая живот и с интересом наблюдая, будет ли Юнхо делать вид, что ничего такого не замечает. Не будет, но и потворствовать Минги, потому что ему скучно, он как будто бы тоже не собирается. — У меня просто такое ощущение, — говорит Юнхо, поморщившись. — Что мы с тобой в какой-то игре, где нельзя выйти за пределы локации. И когда мы доедем до этого чертового знака на границе города, нас просто выбросит обратно к стартовой линии. Честно говоря, Минги тоже себя так чувствует, но, наверное, это потому, что он привык залезать к Юнхо в голову, и его мысли просто теперь без приглашения ему напрямую транслируются. Минги задумчиво закусывает губу зубами, а потом отпускает ее с громким цокающим звуком. Так не пойдет. Это радостное событие. Они должны праздновать. Он смотрит на Юнхо и широко ухмыляется: — Может, потрахаемся? — Господи, Минги, — вырывается у Юнхо будто бы возмущенно, но изображать оскорбленную невинность у него получается из рук вон плохо. Минги видит, что он почти готов засмеяться. В целом, если он будет смеяться, пока его член будет в горле Минги, то он будет вовсе не против. Юнхо мог не думать, только когда они занимались сексом. Минги любит, когда Юнхо не думает, потому что тогда ему можно не думать тоже. — Скажи еще, что никогда не хотел попробовать, — хмыкает Минги, и намеренно резко дергает свою язычок молнии на ширинке вниз, чтобы Юнхо точно услышал. Судя по тому, как краснеют у Юнхо уши, нужного эффекта он добивается. Улыбка застревает на лице Минги, и он решает, что нужно продолжать его дразнить, раз уж так хорошо получается. — Тебе идет тачка. Пусть даже и убогая тачка твоего отца, мы все равно ее угнали. — Нам надо выехать на трассу хотя бы, — вяло протестует Юнхо, и Минги довольно улыбается, потому что видит, что он уже об этом думает. — Так давай я тебе отсосу, пока мы едем, — предлагает Минги вежливо и сжимает свой член через трусы, и это Юнхо тоже, конечно, замечает, потому что взгляд у него резко становится очень тяжелый. Когда он так смотрит, у Минги совсем мозг отключается, и, может, этого он и добивается, чтобы избавиться от липкого предчувствия, что ни черта они не сбегут ни отсюда, ни от своей прошлой жизни. — Ладно, — тихо говорит Юнхо и демонстративно на него не смотрит, но его пальцы на руле сжимаются еще сильнее. Минги чувствует, как у него пересыхает во рту, облизывает губы, выворачиваясь на сидении так, чтобы встать на него коленями. Юнхо крутит руль, поворачивая налево. В окне за его сосредоточенным профилем мелькает высокий забор с колючей проволокой, принадлежащий государственному предприятию, которое было здесь столько, сколько Минги себя помнил. На нем работал почти весь город, но никто толком не знал, чем именно там занимались. Оно было достаточно далеко, чтобы испарения из труб не доходили до жилых кварталов, а это значило только одно — они уже очень близко к тому, чтобы пересечь границу города и выехать на федеральную трассу. Разогнаться здесь пока не получится, но Юнхо все равно прибавляет скорости, а на его лицо возвращается нервозность. Минги кладет руку на его бедро, наклоняясь к центральной консоли. В порно это выглядит как-то попроще — его тело ведет в пространстве от каждой неровности дороги, и он чуть не валится на Юнхо на очередном повороте, на что Юнхо фыркает и помогает ему, расстегивая одной рукой свои штаны. Минги думает, что было бы круто, если бы Юнхо кончил ему в рот, когда они будут проезжать знак с названием города. Он не успевает, впрочем, даже пролезть под руль, потому что за окном вспыхивает яркая зеленая вспышка. Юнхо пытается резко затормозить, но их сносит с дороги ударной волной от взрыва, которая оглушает их обоих. Минги выносит в лобовое стекло, когда машину переворачивает на обочине. Он не успевает осознать ни боли, ни страха, когда его вместе с осколками протаскивает по земле, охваченной зеленым пламенем, только слышит, как кричит Юнхо, а потом все вокруг становится черным, пустым и холодным. СЕМЬ ЛЕТ НАЗАД — Сон, куда бежишь, а? — слышит Минги голос сзади и холодеет. Конечно, это Кевин. Это всегда Кевин. Он замирает на месте, сжимая потрепанную лямку рюкзака, и задерживает дыхание. Удар прилетает по уху, и Минги сжимает зубы, чтобы не показать, что ему больно. Это первое правило — не давать никакой реакции, потому что мудаков вроде Кевина это только подначивает. — Че застыл, кусок дерьма? Тебя так и будут дубасить до выпуска, если ты даже промычать в ответ ничего не можешь, — говорит Кевин и толкает его в забор. Кевин прижимает его лицом к прутьям и издевательски тянет. — Но тебе даже пожаловаться некому, да? Мамочке насрать, папочки нет, лучше бы ты прям сейчас уполз в свое гетто для нищих и сдох в канаве. Минги молчит, потому что второе правило — нельзя отвечать, даже если внутри скапливается злоба. Это ловушка, и если он сейчас начнет оскорблять его в ответ, то опять придется пропустить неделю школы, отлеживаясь, вместо привычных уже пары дней. Ему нельзя приходить со слишком явными синяками, потому что никто никогда не поверит, что это не он начал драку. Кевин — хороший мальчик, отличник, спортсмен. Минги — плохой, просто потому что вместо дома у него трейлер и мать-алкоголичка. Он уже давно выучил, как все в жизни устроено. Кевин смеется, пихая его на землю, замахивается ногой, собираясь пнуть его в плечо. Минги зажмуривается, но ничего не происходит, а потом Кевин падает рядом с ним на спину. Минги открывает глаза и видит тощего азиата примерно его возраста, который, кажется, поставил Кевину подножку. Он видел его на уроках, но они никогда не общались, потому что Минги вообще в школе ни с кем не общается. — Ой, — говорит парень в притворном испуге, а потом наступает Кевину на коленку с такой силой, что она хрустит и немного проваливается внутрь. — Ой, прости, я тебя не заметил. Кевин вопит от боли, а парень убирает ногу, садится рядом с ним на корточки, продолжая изображать панику, ощупывает его коленку, специально надавливая, и Кевин орет еще громче. — Черт, прости, мне так жаль, давай вызовем скорую? — предлагает парень, бросая взгляд на Минги, и тот понимает, что ему пора сваливать. — Выглядит серьезно, постарайся не шевелиться. Минги встает на ноги, подбирая с земли рюкзак. Смотрит на парня с благодарностью и восторгом, кивает и уходит быстрым шагом, чувствуя, как расцветает у него внутри что-то еще, чему он пока не может дать название. Парень сам подходит к нему на следующий день, когда Минги бредет к школьному стадиону после уроков, чтобы поделать там домашнее задание — дома никто не даст ему сосредоточиться, и пустые трибуны единственное место, где его никто не будет трогать. Он чувствует себя странно, потому что весь день ждал, что его вызовут к директору, но ничего такого не происходит. Кевина нет, и странного парня тоже, но он возникает из ниоткуда, стоит Минги выйти из здания, и подходит к нему сзади. — Можешь начинать, — ухмыляется парень и толкает его в плечо. — Что? — спрашивает Минги и хмурится. — Ну, восхищаться мной, благодарить, падать на колени, — поясняет парень и улыбается еще шире, очень собой довольный. — Ты же Минги, да? — Да, но тебе не стоит со мной разговаривать, — отвечает Минги, чувствуя себя откровенно странно. Он оглядывается, но за ними никто не наблюдает. — Почему? — с интересом спрашивает парень, обгоняет его и поворачивается к нему лицом, начиная идти спиной вперед. — У тебя проблемы будут, — пожимает плечами Минги, но не может отвести от него взгляда. — Мне-то насрать, но тебе оно зачем? — Ну, может, я хочу, чтобы у меня были проблемы, — говорит парень слишком легкомысленно, останавливается, преграждая ему дорогу, и протягивает руку, представляясь. — Я Юнхо. Я думаю, мы с тобой прекрасно поладим. Минги не говорит о том, что ему тоже так кажется, но со смешком качает головой и пожимает его ладонь. То, что Юнхо не в себе, он понимает почти сразу. Он ходит вечно в выглаженных рубашках с коротким рукавом, аккуратных брюках, но ему нравится ставить на них пятна. Он говорит так, как будто только вышел из церковно-приходской школы, что недалеко от правды, учитывая, что его семья — глубоко верующие католики, но он жадно перенимает у Минги его речевые привычки и учится ругаться. Минги никогда раньше так часто не бранился, но у Юнхо так загораются глаза от всего запретного, что Минги просто подстраивается под его желания. Юнхо кажется, что Минги — плохой парень, и Минги немного жаль его разочаровывать, поэтому он начинает пытаться соответствовать, лишь бы Юнхо смотрел на него с тем же восторгом. Его жизнь в принципе начинает вокруг Юнхо вертеться, и это не лучшие новости, потому что Юнхо нравится тот образ жизни, который он Минги придумал, а не сам Минги. В школе Юнхо ведет себя как обычно — примерно, вежливо, незаметно. За ее пределами — преображается, и Минги этим заворожен. Он был заворожен и тем, какое удовольствие было в глазах у Юнхо, когда он тогда выбил Кевину коленную чашечку, а вовсе не тем, что его спасли, и это тоже плохие новости. В фильмах такое называет любовью с первого взгляда, но Минги кажется, что это нельзя называть любовью. Любовь достает из людей лучшее, а они провоцировали друг друга на худшее и учились наслаждаться этим. Было бы странно, если бы это хорошо закончилось. СЕЙЧАС Минги приходит в себя от того, что у него голова раскалывается так, как будто по ней отбойным молотком колотят. В его висках — раскаленные гвозди, а кожа пылает так сильно, что он не может сдержать вопль, вырывающийся из его саднящего горла. Сначала он ничего не видит вокруг, кроме едкого, разъедающего глаза дыма и зеленого пламени, рассеянного по дороге жаркими, обжигающими очагами. В его руках торчат осколки стекла, и Минги судорожно вырывает их один за другим, отбрасывая в сторону. Когда к нему возвращаются обрывки памяти, паника накрывает его с головой, потому что — Юнхо, они ехали вместе с Юнхо, они украли машину его отца и должны были сбежать из этого города, начать новую жизнь, забыть про это чертово место, но — машина, взрыв, был очень сильный взрыв, Юнхо был в машине, она перевернулась, и он тоже не был пристегнут. Ладонь Минги проезжается по земле, а на ней так много крови, что он вообще дышать сейчас не должен. Он трогает свои волосы, и пальцы покрываются липким. Минги пытается встать, но его нога выворачивается, и он опять падает вниз, сжимая зубы. Ему больно, да, но это сейчас совсем не важно, так что Минги вправляет свое колено, и то встает на место с такой легкостью, что в другое время он бы об этом задумался, как и о том, что порезы от стекла на его руках затягиваются, оставляя только окровавленные корочки, но сейчас ему не до этого. — Юнхо! — хрипло кричит он, во второй раз пытаясь подняться, и сейчас у него это получается, хоть все тело и ноет, особенно шея. Минги дергает ей, слышит хруст, как будто встают на место позвонки, и идет вперед, пытаясь сквозь дым высмотреть очертания машины. Она не должна быть далеко, и скоро он и правда ее замечает, и его начинает тошнить, потому что машина — горит. Полностью. Он видит очертания человеческого тела на водительском сидении, и в этот раз его на самом деле рвет, потому что в дыме ему чудится запах паленых волосы и кожи, но он все равно бросается вперед, стягивая майку и заматывая ей лицо. — Нет, — бормочет Минги, на секунду замирая перед огнем, и даже рядом жарко так, что кровь стекает по его коже вместе с потом. Это не может закончиться так. Будь проклят Юнхо, и его зловещие предсказания. Минги просто задремал, и все это дерьмо только в его голове происходит. Он смотрит вперед, вглядываясь в салон машины через разбитое стекло, и видит, что рука Юнхо, все еще сжимающая руль, взлетает к его голове, а потом он слышит, как Юнхо начинает кричать. Минги не думает, когда заходит в огонь и дергает на себя раскаленную ручку дверцы. Он не думает, когда его ладонь прилипает к металлу, просто отрывает ее и игнорирует боль, тянет Юнхо на себя и вытаскивает его тело на дорогу, подальше от огня. Он смотрит на Юнхо, но его разум отказывается воспринимать то, что он видит. Минги держит Юнхо за плечо, положив его на свои колени, и чувствует, что он дышит. У него кружится голова и горят легкие, и он снова теряет сознание от боли, но они в безопасности, оба, они живые, вопреки всей логике, и ему кажется в мгновение перед тем, как он сам кулем валится без чувств на шершавый асфальт, что с лица Юнхо начинают облетать почерневшие струпья, обнажая белоснежную кожу под ними. ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД Когда Юнхо зовет его в гости, Минги, честно говоря, не ожидает никакого подвоха. Он знает, что семья у Юнхо строгая, но он и сам не такой уж и малолетний преступник, поэтому одевается в самые новые свои вещи, даже пытается их погладить утром, хоть получается у него так себе, причесывается, а разваливающийся уже на части рюкзак оставляет в школьном шкафчике. Юнхо живет в настоящем доме, но чем ближе к нему они подходят, тем тише он становится. Минги еще не привык к тому, как Юнхо по щелчку переключается с себя настоящего на себя для общества, хотя они дружат уже два года, которые ощущаются больше похожими на вечность. Он не понимает Юнхо, и поэтому его радует то, что тот зовет его, наконец, к себе, потому что ему кажется, что если он увидит, как Юнхо живет вне школы, то паззл в его голове начнет хотя бы понемногу складываться. Он просит Юнхо не говорить родителям, где он живет, и тот соглашается. Его мама открывает дверь и вежливо улыбается Минги, зовет их в гостиную, наливает им чай. Минги разговаривает с ней максимально порядочно, так, что Юнхо даже смотрит на него с изумлением, и в принципе ведет себя так, чтобы ей понравиться. По ее лицу не разобрать, не тщетны ли его усилия, но она не выгоняет Минги из своего дома. Они садятся ужинать, и Минги берет за руку Юнхо и его отца и делает вид, что знает, как правильно молиться. Год назад Юнхо подарил ему крестик, потому что ему это показалось забавным, и Минги не снимал его даже когда ходил мыться. Потом они уходят в комнату Юнхо, и Минги старается не показывать, как его поражает, что у Юнхо есть целая своя комната, большая, украшенная постерами, есть кровать и стол, и шкаф, заполненный вещами. Рядом с плакатом The Doors над его постелью висит крест, и это Минги смешит, потому что он знает, как Юнхо относится к своей вере, и он надеется, что Бог не особо смотрит, как они вдвоем проводят свободное время, и уж точно не следит за тем, что Юнхо делает ночью один на своей кровати, чтобы заснуть получше. Не то чтобы Минги знал. Но он просто все чаще думает об этом в последнее время, а теперь еще и о том, что на плакатах Юнхо нет ни одной женщины. Они играют в старый плейстейшен, отданный Юнхо кузенами, большую часть вечера, а потом решают спуститься за водой. И, видимо, Юнхо, хоть и согласился, все равно не смог удержаться и сообщил своим родителям, что сегодня у него будет ночевать его друг из трейлерного парка, потому что когда они оказываются внизу, Минги видит, что мама Юнхо с остервенением оттирает диван, на котором они сидели, дезинфицирующим средством. Лицо Юнхо краснеет от злости, он начинает кричать на нее, совсем не как полагает хорошему сыну, а она явно смущается, замечая Минги, но не перестает водить тряпкой по кожаной поверхности. Из кухни выходит отец Юнхо, и то, что происходит дальше, кажется Минги самым нелепым и трагичным, что он видел в своей жизни, и он правда начинает понимать Юнхо гораздо лучше. Отец Юнхо, краснея не меньше сына, хватает его за ухо и тащит в угол, ставит под крест на колени и кричит, чтобы тот заткнулся. Юнхо матерится так, как Минги никогда не слышал, чтобы он делал, как будто в него вселились бесы, но его тело совсем не сопротивляется наказанию. Мама Юнхо вскидывает руками в воздухе, громко причитает и молится, и никто из них не смотрит на Минги, но во всем их поведении читается, что, хоть он им и противен, им все равно важно, чтобы он не подумал о них плохо. Минги выходит из их дома, хлопая дверью, и идет домой, чувствуя, как переполняет его стыд и одновременно злость на то, что Юнхо его подставил, хотя он просил этого не делать. За два года, как ему казалось, он уже должен был перестать быть для него диковинной зверюшкой, которую можно использовать для своего безопасного подросткового бунта, и стал похож на человека, но, видимо, он ошибался. Юнхо не позвал в гости его. Он позвал в гости символ того, что он не собирается жить так, как хочет от него его семья, и еще имел наглость разозлиться на них за то, что они отреагировали на Минги так, как реагировали все, кто знал, кто он и откуда. Они мирятся только через месяц, и для Минги этот месяц наполнен скукой, тоской и гневом, но он все равно пытается уважать себя хотя бы немного и не делает первого шага. Юнхо ловит его после школы, тащит под трибуны, как бы Минги не сопротивлялся, и его худые руки неожиданно сильные, когда ему этого хочется, но это для Минги совсем не открытие. — Минги, мне жаль, — говорит Юнхо очень напряженно, прижимая его к каркасу трибуны. — Я не знаю, зачем я тебе соврал. Я не знаю, зачем я это сделал. Я не хотел тебя ранить. — Тебе потребовался месяц, чтобы это понять, или тебе просто стало слишком скучно без своей послушной собаки? — спрашивает его Минги, отказываясь поддаваться на эту запоздалую искренность. — Я думал, мы друзья, а не… — Мы друзья, — с напором отвечает Юнхо, сжимая его плечо. — Я просто думал, что не имею права тебя больше трогать, но я не хочу тебя терять. Кроме тебя, у меня ничего настоящего в жизни нет. — Откуда мне знать, что ты не врешь опять? — говорит Минги, но сопротивляться ему все сложнее. — Я устал от людей, которые меня с дерьмом смешивают. — Ты не собака, — говорит Юнхо, и его глаза блестят, Минги так давно вблизи не видел его глаз. — Я это вообще не из-за тебя сделал, и если кто тут и дерьмо, то это я. — Если ты извиняешься, то это обычно не так делают, — бормочет Минги, давая ему лазейку, хоть это не рационально, хоть он и убедил себя за месяц, что нахрен ему Юнхо не нужен со всеми своими сложностями. — Прости меня, — помолчав, произносит Юнхо, когда до него доходит. На его губах расцветает смущенная улыбка, и Минги вспоминает, почему их дружба — это такая плохая идея. — Ладно, — все равно говорит он. Его плечи горят там, где Юнхо цепляется за них своими пальцами. Он против воли опускает взгляд с его глаз на его губы, и Юнхо слишком умный, чтобы этого не заметить, и слишком не в себе, чтобы ничего с этим не сделать. — Хочешь кое-что попробовать? — вдруг спрашивает Юнхо и подходит к нему ближе, не отпуская. — Мы друзья, так что это не будет странным. — Что? — задает вопрос Минги, хотя он прекрасно понимает — что. Лицо Юнхо напротив его лица, а еще он закусывает свою губу, выдыхая, и щеки у него идут румянцем. — Хочу тебя поцеловать, — просто отвечает Юнхо и на мгновение выглядит неуверенным. Минги должен послать его, должен сказать, что он совсем с ума сошел такое предлагать, но он думал об этом уже не меньше года, и ему кажется, что он сойдет с ума, если будет рядом с Юнхо и не узнает, как это, чувствовать его губы на своих, поэтому он просто молча кивает, чувствуя, как горят его щеки. Юнхо довольно улыбается, подцепляя пальцами его подбородок и притягивает его к себе. Взрыва не случается, но у Минги колотится сердце, когда Юнхо кусает его губы, и он чувствует привкус его гигиенической помады. Становится очень тихо, и Минги кладет свои руки на его талию, прижимая его к себе всем телом, а потом приоткрывает рот, углубляя поцелуй, вздрагивает, чувствуя прикосновение языка Юнхо к своему, но все равно не останавливается. Потом у них получается куда лучше, но именно этот первый раз Минги отмечает в своей голове как самый первый кирпичик, который приводит его к самому худшему решению в своей жизни — простить Юнхо, остаться с ним рядом. Он слишком его хочет, чтобы поступить правильно и послать его, и в его возрасте нормально думать не головой, а другой частью тела, но проблема в том, что даже тогда он уже знал, что это ошибка. Но он не может отказывать Юнхо, когда тот так улыбается. Может на него злиться, проклинать его, но не может ему отказывать. СЕЙЧАС — Юнхо, — настойчиво повторяет Минги, пытаясь догнать его. — Куда ты идешь? Юнхо бредет по разбитой взрывом дороге, обходя вывороченные ударной волной из земли куски асфальта и все еще горящие зеленым очаги пламени. Он уже был там, когда Минги снова пришел в себя, чувствуя себя еще хуже, чем в первый раз, и на мгновение его окунуло в панику, когда он понял, что Юнхо рядом с ним нет. А потом он увидел его фигуру впереди, хромающую в светло-зеленом тумане, подскочил на ноги и пошел за ним. — Юнхо, — зовет Минги, и на него снова накатывает тревога. — Что? — откликается наконец тот злым, нервным голосом, оборачиваясь на Минги. Его лицо выглядит как раньше, и Минги вообще уже ничего не понимает, потому что он видел, как… Он не будет об этом думать. — Куда ты идешь? — снова спрашивает Минги, ускоряя шаг. — Подальше отсюда, — бросает ему Юнхо и отворачивается, снова начиная идти. Минги молча идет следом, в какой-то момент равняясь с ним. Он знает Юнхо достаточно давно, чтобы понять, что дергать его сейчас бесполезно. Это приведет только к ссоре, черт знает из-за чего, и к тому, что в какой-то момент Юнхо на него накинется, черт знает из-за чего, и сдерживаться в своей злости не будет, потому что Минги его лучший друг, и с ним можно вести себя по-настоящему, он все равно все стерпит. Минги не так давно был уверен, что Юнхо умер, поэтому и правда стерпел бы, но у него нет сейчас сил, чтобы завести Юнхо достаточно, чтобы тот выпустил на него всю свою фрустрацию. — Машина… — в какой-то момент произносит Минги, и не знает, как закончить эту фразу. — К черту эту обдроченную машину, — раздраженно говорит Юнхо. — Выйдем на трассу. Поймаем попутку. Да, будет сложно, но я включу все свое обаяние. Какой-нибудь водитель фуры да сжалится. — Ты себя видел? — спрашивает Минги, потому что вся одежда Юнхо погорела, почерневшими лохмотьями прилипла к телу. — А ты себя? — огрызается Юнхо, но в его голосе проскальзывает что-то, похожее на испуг, и, видимо, Минги и правда выглядит не очень. Он не отвечает, но пытается хотя бы оттереть кровь с лица. Вокруг них ничего не меняется, сколько бы они ни шли, и Минги не может не думать о том, что если взрыв был такой силы, то как вообще вышло, что они оба выжили? — Мы не будем говорить о том, что случилось? — спрашивает он, нарушая молчание. Юнхо смотрит на него долго, пристально, но в его взгляде нет ничего, кроме болезненного упрямства. — Нет, — твердо говорит Юнхо. — Не будем. — Хорошо, — отвечает Минги. Ему почему-то кажется, что в том, что делает Юнхо, нет никакого смысла, но вслух он этого не произносит — это ничего не изменит. Они подходят к знаку с названием города. Юнхо замирает на секунду — поворот на трассу отсюда видно невооруженным взглядом. Он делает шаг вперед, и сталкивается с невидимой стеной. Минги хотел бы чувствовать удивление, но они только что чуть не умерли, и то, что их страх никогда отсюда не выбраться обрел такую понятную и физическую границу, в сравнении с этим — сущая ерунда. Юнхо бьет кулаком, ногой по воздуху, потом снова и снова. Он не останавливается, даже когда сбивает в кровь костяшки. — Юнхо, — тихо зовет Минги и трогает его за плечо. Он не говорит — хватит, но лицо Юнхо искажается сначала от гнева, потом от паники, а потом и смертельной усталости, и его рука замирает перед очередной попыткой удара и безвольно падает вниз. — Не думай об этом сейчас, — просит Минги, пробует переплести их пальцы, но Юнхо отдергивает свою ладонь, делая шаг назад от него. — Нахуй, — выдыхает Юнхо. — Пошло оно все нахуй. Возвращаются в город они в абсолютной тишине, Юнхо впереди, Минги за ним. Уже начинает светать, когда они проходят место аварии, и Минги смотрит на огромную лужу крови, блестящую под солнечными лучами, там, куда его выкинуло ударом. Смотрит на полностью сгоревший остов машины. Ему хочется что-то сказать, но он натыкается взглядом на напряженные плечи Юнхо, на его быстрый, резкий шаг, и слова застревают в его горле. ТРИ ГОДА НАЗАД Юнхо закрывает хлипкую раздвижную дверцу за своей спиной так резко, что она чуть не вылетает из пазов. — Полегче, блядь, я уже задолбался ее чинить, — ругается Минги, садясь на край своей кровати. Его отсек в трейлере такой маленький, что Юнхо задевает его ноги своими, пытаясь развернуться, а стоя они и вовсе никогда тут вдвоем не помещаются. Юнхо закатывает глаза, расстегивая свою рубашку, и забирается на его колени, не тратя время на разговоры и сразу жадно целуя, и Минги послушно хватает его за талию, впиваясь в мягкое под ребрами пальцами. Юнхо не любит, когда они делают это аккуратно или нежно, потому что если ему не больно, то он успевает задуматься, что это для них значит, и тогда вместо желания в его глазах появляется скука и недовольство, и он просто перестает с ним целоваться, а иногда даже домой уходит, поэтому Минги давно приучил себя быть грубым. Его мать пьет у соседей уже второй день, так что можно было бы и не прятаться, но им все равно нравится закрываться. Так их мир сужается до тесной кровати Минги, как будто ничего другого вокруг и нет. Если бы это было правдой, все было бы гораздо проще. Юнхо всегда был красивым, но когда он возбужден, он становится прекрасен, и Минги не может насмотреться. Он отрывается от его губ и подтягивает ближе к своему животу его бедра, опустив ладони на его задницу. Юнхо так одет, что у Минги как будто на коленях дрожит целомудренный невинный мальчик, только что вышедший с утренней мессы, и он немного поддается этой фантазии, скользя рукой вверх по его спине под свисающей с плеч расстегнутой белой рубашкой. Грудь Юнхо вздрагивает, поднимаясь и опускаясь, а под пальцами Минги по его коже расплываются мурашки. Минги надавливает на его поясницу, заставляя приподняться, а потом прижимается открытым ртом к его маленькому аккуратному соску. — Ты что делаешь, — выдыхает Юнхо, но не похоже, чтоб ему не нравилось, так что Минги просто ухмыляется и облизывает его сосок, прикусывая его зубами, а потом втягивает в рот, по кончику проезжаясь языком снова быстрыми, скользящими движениями. Юнхо напрягается под его руками, подаваясь вперед бедрами, и у него стоит так, что Минги не удивится, если он прямо в свои штаны кончит, если он продолжит над его грудью издеваться. Когда он отстраняется, сосок Юнхо весь припухший и влажный, покрасневший, и это прекрасное зрелище. Минги выдыхает, обдавая его горячим воздухом, и смеется, когда Юнхо от этого всего передергивает. — Такой теперь розовый, — тянет Минги, обхватывая его сосок пальцами и больно сжимая. Юнхо широко открывает глаза, но все равно сильнее разводит свои ноги, губу закусывая. Минги прижимает его к себе, дергая вверх бедрами, шепчет ему на ухо. — Знали бы мамочка с папочкой, чем ты тут занимаешься. Ведешь себя, как последняя шлюха. — Минги, блядь, — матерится Юнхо, но трется об него своим пахом и скулит от того, что этого ему недостаточно. Они много чего уже вместе делали, но все еще делают вид, что кончить в одежде или сидя рядом, дроча по отдельности — это по-дружески. Но Минги хочет большего, и Юнхо, очевидно, хочет большего, и, может, они смогут продолжать притворяться, даже если зайдут немного дальше. Точно смогут. У Минги по самообману черный пояс, а Юнхо в целом насрать на рациональность и логику. — Хочу тебя потрогать, — говорит Минги, и Юнхо выгибает бровь. — У тебя совсем кровь от мозга в другое место ушла, а сейчас ты что делаешь? — фыркает он, но у него очень плохо получается быть саркастичным с раскрасневшимися щеками и сбившимся дыханием. Минги закатывает глаза и кладет ладонь на стояк Юнхо, выпирающий из ширинки брюк и сжимает. — Хочу потрогать твой член, — проясняет он свое намерение еще и словами, раз уж Юнхо такой непонятливый. — Вообще, я хочу взять и твой, и свой член в руку, и отдрочить нам обоим одновременно. Как тебе идея? — Это не слишком? — спрашивает Юнхо, и Минги думает, что если бы он не знал его так давно, то уже сошел бы с ума, пытаясь понять, как работает его мозг. — Да нет, — просто отвечает Минги спокойно, и Юнхо, подумав, кивает, соглашаясь с ним. — Ну чего ты ждешь тогда? — спрашивает Юнхо, смотрит с нетерпением, даже не пытаясь как-то поспособствовать, и Минги со смешком качает головой и похлопывает его по бедру, побуждая встать. Юнхо недовольно хмурится, но все же слезает с него, путаясь в своих длиннющих ногах. — Раздевайся, что, — говорит Минги, откидываясь назад на локти, и смотрит на него в ожидании, даже пальцем шевелить пока не планируя. — А ты? — спрашивает Юнхо с вызовом, но Минги только ухмыляется в ответ. — А я — нет, — говорит он, и Юнхо хоть и раздражает его самодовольство, но и заметно заводит тоже. То, что Минги ему предлагает, отличается от их обычных забав хотя бы тем, что если они услышат, как открывается со скрипом дверь трейлера, просто отпрянуть друг от друга и сесть на разные концы кровати будет недостаточно. Юнхо будет голый, и сложно придумать другое оправдание тому, что твой друг, обнаженный и возбужденный, сидит на тебе или рядом с тобой, кроме очевидного. Минги это понимает, и Юнхо это понимает, и судя по тому, как он закусывает губу и стягивает с себя штаны вместе с трусами, ему это даже нравится. Минги уже видел его и голым, и возбужденным, не раз и не два. Первый был, когда Юнхо чуть не свалился со сломанного железнодорожного моста на высохшее и покрытое острыми камнями дно речки, но Минги сумел поймать его и затащить обратно на балку, хотя сам чуть не полетел вниз с ним вместе. Они были пьяны, и Юнхо поцеловал его прямо там, лежа на нем, и ничуть не смутился, когда от адреналина у него случилась эрекция, которую Минги не мог не почувствовать. Минги не смутился тоже, вместо этого помог ему спуститься и сказал, что он будет не против, если Юнхо что-то с этим сделает, потому что Минги тоже от этого возбудился и тоже бы что-то с этим сделал. Минги, наверное, мазохист, потому что он давит, и давит, и давит на границы Юнхо, проверяя их на прочность, и он ничего не может поделать с тем, что будет продолжать, пока даже для Юнхо все не станет слишком странным, и он не пошлет его к черту. Он ничего не может поделать, что Юнхо ему всегда мало, и он прощает его, что бы он ни творил, лишь бы снова к нему прикоснуться. Их отношения уже давно зашли дальше подростковых экспериментов, и то, что они делают, тяжело оправдать гормонами, но Юнхо ничего не говорит, и Минги ничего не говорит тоже, чтобы не спугнуть его, пусть это и не очень честно или правильно. Иногда Минги кажется, что Юнхо все знает о том, что он к нему чувствует, но эта мысль кажется ему слишком некомфортной, чтобы часто к ней возвращаться. Дразнить Юнхо, потакать Юнхо, выводить Юнхо из себя — безопасно. Это тот язык, который Юнхо понимает и любит. Поэтому Минги сдвигается к подушке и ложится на спину, жестом показывая, что Юнхо стоит сесть на него, когда тот до конца раздевается и смотрит на него, непонятно чего выжидая. Юнхо забирается сверху и выпрямляется, упираясь ладонями в его живот и вздрагивая, когда задевает членом грубую ткань штанов Минги. — Что теперь? — спрашивает Юнхо, как будто у Минги сильно больше, чем у него, опыта в таких вещах. Минги закатывает глаза и расстегивает свою ширинку, немного приспуская штаны, оттягивает вниз пояс трусов, высвобождая свой член, и не может сдержать смешка, когда видит, какими глазами Юнхо на него смотрит. Ему казалось, что он будет больше взволнован тем, что они сейчас будут делать, но это воспринимается таким естественным, что он не чувствует ни тревоги, ни нервозности, только возбуждение. Он облизывает свои пальцы, не отрывая взгляда от Юнхо. Тот придвигается ближе, чтобы Минги было удобнее обхватить их обоих ладонью. Это немного неудобно, но приятно, пусть он и задает сначала медленный, осторожный ритм, вглядываясь в лицо Юнхо, чтобы понять его реакцию. Ускоряется, когда видит нетерпение, двигает рукой резче, грубее, вспоминая, как Юнхо обычно себя при нем трогал. Юнхо так выгибается, когда кончает ему на футболку, что Минги кажется, что он никогда не сможет заставить себя остановиться. Юнхо бьет по его руке, чтобы он его отпустил, а потом обхватывает член Минги своими длинными пальцами сам, дрочит ему, пытаясь подражать его движениям, и хоть это и ощущается иначе, чем когда Минги делает это сам, его все равно хватает ненадолго, и очень скоро он пачкает свою футболку тоже. Юнхо дотягивается до пачки салфеток на полу, вытирает их обоих. — Снимай, — говорит он, корча недовольное лицо, а потом слезает с Минги и достает из ящика под кроватью две чистые футболки, одну кидает Минги, а вторую натягивает на себя. Она ему большая и падает с плеча, но его, видимо, все устраивает. Юнхо выглядит серьезнее, чем обычно, когда открывает форточку. Минги переодевается, садится к стенке и вытаскивает из кармана пачку сигарет и зажигалку. Он закуривает две сигареты сразу, ставя на матрас пепельницу, протягивает одну Юнхо, который со вздохом садится рядом. — Это не было странным, — говорит Юнхо. Минги согласно хмыкает и медленно выдыхает дым, поднимая вверх голову. — Я бы попробовал еще, — говорит Юнхо, затягиваясь. — Окей, — отвечает Минги и даже умудряется звучать почти равнодушно. СЕЙЧАС Сирену они слышат еще до того, как видят первые дома, натыканные вдоль дороги. Звук монотонный, резкий, и застревает в голове, вызывая смутное ощущение тревоги и опасности, которое со временем сменяется раздражением. Минги ждет, что на улицах будет много людей, но их почти нет, а те, кого они видят, пока идут по обочине, не выглядят взволнованными. Может, думают, что это опять проверка оповещения. На них пялятся, перешептываясь, показывают пальцами им вслед, и Минги тяжело удержаться, чтобы не сделать что-нибудь глупое, как всегда, когда к нему проявляют избыточное внимание. — Куда мы идем? — спрашивает он у Юнхо в который раз, но сейчас он все же решает ему ответить. — Я иду домой, потому что мне надо помыться и переодеться, — говорит Юнхо, и Минги пытается понять, сошел ли он с ума окончательно. — Домой? — переспрашивает Минги. — Мы угнали машину твоего отца, разбились на ней, чуть не умерли, а ты идешь домой? — Да, — раздраженно отзывается Юнхо, и хоть Минги знает его столько лет, иногда он его совершенно не понимает. — А мне что делать? Идти с тобой? — растерянно говорит Минги, плохо представляя, как это будет выглядеть. Но около двенадцати часов назад он сел в машину к Юнхо, чтобы ближайшие несколько лет, а может и жизнь, оставаться с ним рядом, и он не умеет так быстро перестраиваться. — Мне без разницы, Минги, как хочешь, — отвечает Юнхо отстраненно, и Минги, конечно, от этого больно, но Юнхо не первый раз такое делает, и боль эта для Минги привычная. Он может отложить ее в сторону и достать обратно, когда Юнхо придет в себя и не будет вести себя, как последняя сука. Да, может. Сирена обрывается на самой высокой ноте, когда они доходят до аккуратного, чистенького дома Юнхо, и резко воцарившаяся тишина почти оглушает. Юнхо не останавливается ни на секунду, упрямо идет по подъездной дорожке, поднимается на крыльцо и дергает за дверную ручку. Минги догоняет его и заходит следом, прежде чем успевает передумать. — Мам, пап, я дома, — сообщает Юнхо, снимая обгоревшие ботинки и аккуратно ставя их на обувную полочку. Минги моргает, пытаясь как-то принять абсурдность происходящего, но ему все равно кажется, что он в каком-то плохо написанном артхаусном кино, и все это не происходит по настоящему. — Юнхо! — восклицает его мама, выглядывая из кухни. Она замечает Минги, но делает вид, что нет, проезжаясь по нему пустым взглядом. — Иди на кухню, завтрак уже почти на столе. Юнхо смотрит на свои перепачканные пеплом руки и висящую лохмотьями одежду, потом на Минги. Сложно понять, о чем он думает, потому что его взгляд ровным счетом ничего не выражает. — Разуйся, — говорит Юнхо, и уходит по коридору, не дожидаясь его. Минги снимает свои берцы, но оставляет их на полу. Не имеет значения, что он будет делать и как правильно, в этом доме все про него решили еще до того, как познакомились с ним лично. Он нарушает правила по привычке, хотя последнее, о чем он сейчас думает, это о реакции родителей Юнхо. Когда он заходит на кухню, Юнхо уже сидит за столом, по центру которого стоит большая тарелка с дымящимися блинчиками на белоснежной кружевной скатерти. Минги отодвигает деревянный стул и садится рядом, не зная, куда деть свои руки. Юнхо берет тряпичную салфетку и сосредоточенно вытирает пепел и грязь с пальцев, не обращая на Минги никакого внимания. Его мама хлопочет над чайником, а потом возвращается и ставит перед Юнхо тарелку и чашку, кладет приборы. — Ох, милый, у тебя все лицо чумазое, — цокает языком мама Юнхо, лостает полотенце из кармана фартука и трет ему щеку. Минги не может перестать пялиться на этот фарс, потому что он помнит, что было с лицом Юнхо не так давно, и от этих воспоминаний его начинает тошнить так сильно, что он встает из-за стола, резко отодвигая стул, и бежит к раковине. И Юнхо, и его мама молчат, пока Минги выворачивает желудок от запаха хлорки на керамике, равнодушного взгляда Юнхо и нелепости происходящего. — Дать тебе варенье, милый? — спрашивает мама Юнхо с приторной заботой, когда Минги перестает блевать в ее раковину, и на кухне становится тихо. — Ты не слышала сирену? — интересуется Юнхо спокойно вместо того, чтобы ответить на ее глупый, неуместный, бестолковый до абсурда вопрос. — Да, зачастили они с ней в последнее время, никакого покоя, — легкомысленно отвечает она, достает чистящее средство из шкафчика и идет мыть раковину, когда Минги отходит в сторону. Он встречается взглядом с Юнхо, но опять не может считать ни его мыслей, ни его эмоций. Минги это не нравится, потому что когда Юнхо такой, то предсказать, что он будет делать, невозможно, а значит, и подготовиться не выйдет тоже. — Надеюсь, у тебя есть для меня хорошие объяснения, молодой человек, — сурово произносит отец Юнхо, заходя на кухню и садясь за стол напротив Юнхо. Он тоже игнорирует Минги. На данном этапе ему кажется, что он мог бы встать на колени под этой идеальной кружевной скатертью и отсосать Юнхо прямо при них, и они все равно продолжили бы делать вид, что ничего такого не происходит. — Ох, ну, — вздыхает Юнхо, ставит локти на стол, упираясь подбородком в ладони, и пристально смотрит на своего отца. — Мы украли твою машину, собирались свалить отсюда подальше. Потом Минги предложил трахнуться с ним, пока мы не выехали на трассу, и я не сразу, но согласился, потому что, знаешь, рот у него потрясающий, и я обожаю кончать ему в глотку. Но мы даже начать не успели, потому что случился взрыв, и машину снесло ударной волной на обочину. Минги вылетел в лобовое стекло, а я застрял в первернутой тачке и сгорел заживо в зеленом пламени. Потом, представляешь, пришел в себя. Мы попытались дойти до трассы, но не смогли выйти, там что-то вроде невидимой стены, так что я подумал, что стоит вернуться. Как раз успели на завтрак. За столом повисает гробовая тишина, и Минги смотрит то на Юнхо, то на его отца, то на его мать, застывшую с лопаткой в руках. — Ты разбил мою машину? — наконец, сухо спрашивает отец Юнхо, и Минги даже не успевает ничего понять, когда Юнхо улыбается, хватает нож, лежащий у его тарелки, перегибается через стол и втыкает лезвие отцу в горло. — Минги, тебе сколько блинчиков? — спокойно задает ему вопрос Юнхо, пока его отец хрипит, вытаскивает нож, обдавая скатерть струей крови. — Юнхо… Что ты… — бледнет его мама, роняя лопатку на пол, но смотрит не на умирающего мужа, а на красные пятна на белоснежной ткани. — Прости, Минги, дай мне секунду, — извиняется Юнхо, встает изо стола, подходит к ней и перерезает ей горло тоже. А потом поворачивается к Минги и спрашивает, как ни в чем ни бывало. — Тебе джем или сметану? ГОД НАЗАД Минги открывает верхнюю крышку старой, едва живой стиралки и кидает в нее черные вещи. Что его одежда, что матери насквозь пропахла сигаретным дымом, потому что на двоих за последние три дня они скурили не меньше четырех пачек. Минги кажется, что ему должно быть грустно, но он чувствует только усталость и странное облегчение, что это, наконец, закончилось. Он не любит ездить к семье матери, но в этот раз не поехать было нельзя. Бабушку он знал плохо, потому что ее никогда не интересовала ни жизнь ее дочери, ни уж тем более внука. Но свою мать, несмотря ни на что, он любил, и поэтому не мог отпустить ее на похороны одну, зная, как накинуться на нее остальные родственники, если защитить ее будет некому. Раньше Минги никто не воспринимал всерьез, но он вырос, занялся своим телом, научился смотреть волком, лишь бы ни у кого больше не возникло желания проверить его на прочность. Сначала это работало, и к ним никто не лез, но осуждающие взгляды и перешептывания за спиной никуда не девались, а к началу третьего дня к нему привыкли достаточно, чтобы начать поливать их грязью и ругаться в открытую. Минги орал так, что чуть не сорвал голос. Мать Минги проревела все три часа, что они ехали в автобусе обратно домой, и Минги даже не мог понять, сочувствует он ей или тоже презирает. Когда звонит Юнхо, у Минги нет никаких сил разговаривать с ним. Он слишком чистый, слишком требовательный и слишком безумный, и рядом с ним Минги все время надо немного притворяться и быть начеку, а он так устал это делать. — Мы только вернулись. Ма спит. Нет, приходить не надо. В школе увидимся. Минги укрывает мать пледом, засовывает в уши наушники и начинает убираться в трейлере, пытаясь сосредоточиться на этом и ни о чем не думать. Но до выпуска остался всего год, и не думать у него просто не получается, особенно сейчас, когда ему опять напомнили, что он живет в другом мире, и никто его в мире порядочных людей видеть не хочет. Даже Юнхо. Особенно Юнхо. Юнхо нравится спускаться на его уровень, примерять на себя бедность и его проблемы. Но когда он возвращается домой, перед ним снова открывается целая жизнь, и скоро Минги не будет в ней места. Он знает это, знал всегда, но почему-то финал казался ему очень далеким, и столкнувшись с его неизбежностью по-настоящему, Минги чувствует не грусть, а злость и раздражение. Как будто он не согласился сам на все это, а Юнхо его заставил. Как будто тяжесть решения была не на его плечах, и есть еще кого винить за то, что он на секунду поверил в то, что это сказка со счастливым финалом для них обоих, а не просто отвлечение от скуки на пути к нормальной жизни. Интересно, заведет ли Юнхо себе жену? Будет ли он делать вид, что его не сводит с ума идеально подстриженная лужайка и женщина в переднике, хлопочущая вокруг него, как вечно жизнерадостный робот? Он не слышит тихий стук в дверь из-за наушников, и не видит, как эта дверь аккуратно открывается, а Юнхо заглядывает внутрь. Минги чудом удерживается от крика, когда оборачивается и видит в проеме его торчащую обеспокоенную голову. Минги делает страшные глаза, маша в его сторону ладонью, и Юнхо кивает и закрывает дверь, оставаясь на улице. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Минги, выходя к нему, вместо того, чтобы поздороваться. Юнхо молчит, явно чувствуя себя некомфортно от его разъяренного вида, но Минги и правда не настроен сейчас ему подыгрывать. — Я же сказал не приходить, — продолжает Минги, откровенно начиная злиться. Он видит по упертому взгляду Юнхо, что тот прекрасно понимает, что сделал не так, но все равно не чувствует себя виноватым. Он вообще никогда не чувствует себя виноватым, извиняется, только когда видит, что Минги с крючка готов спрыгнуть, чтобы удержать его рядом. Минги не знает, откуда в нем столько обиды и злости, но они все поднимаются наверх, и его слова сочатся ядом, когда он перестает их сдерживать. — Тебе ведь и правда насрать, да? Что бы я ни говорил, я же всегда делаю все, что ты попросишь. Но если прошу я, то это не так уж и важно, правда? Пошел ты нахуй, Сон Минги, со своими границами и желаниями, Чон Юнхо лучше знает, что тебе сейчас нужно. Знает, кто ты, знает, что ты должен делать. — Да, — соглашается Юнхо спокойно, но вздрагивает, когда Минги поднимает руку, чтобы провести по своим волосам. — Нихуя ты не знаешь, — злится он, и остановиться у него не получается. — Не знаю, чего тебе от меня сегодня надо, но мир вокруг тебя не крутится. Если я сказал, что не хочу тебя видеть, значит, я не хочу тебя видеть. — Ты часто не хочешь меня видеть в последнее время, — замечает Юнхо, и Минги не выдерживает и смеется, потому что, конечно, это единственное, что Юнхо из его речи услышал. — Как думаешь, почему? — спрашивает он, отсмеявшись. Он ждет, что Юнхо закатит глаза, тоже разозлится, но тот продолжает молчать, смотрит на него очень серьезно, не отрывая взгляда. Минги рвется сказать, что Юнхо, конечно, знает, не может не знать, что Минги в него влюблен. Что Юнхо знает, что их пути скоро разойдутся, и его это, может, и волнует, но точно не так сильно, и он просто хочет насладиться своим бунтом еще хоть немного, и насрать ему на то, что для Минги это не приятно, а больно. Вместо этого он садится на хлипкую лестницу и прячет лицо в ладонях. — Твой голос звучал странно, — объясняет Юнхо. Добавляет, подумав. — Я не жалею, что пришел. Теперь очередь Минги молчать, и он не убирает руки от лица, даже когда Юнхо осторожно садится с ним рядом. — Мы друзья, Минги, — мягко говорит Юнхо и касается его плеча своим. — Ты мой лучший друг. Это в обе стороны работает. Ты можешь быть со мной уродливым. — Я знаю, — тихо признается Минги, все равно чувствуя смутную вину, за то, что на Юнхо сорвался. — Прости. — Ничего, — отвечает Юнхо. — Ты убирался? Давай помогу закончить. Минги кивает, но они не сразу идут внутрь, просто сидят какое-то время в тишине. Вдвоем с уборкой они справляются быстро, хоть и делают все тихо, чтобы не разбудить мать Минги. Закончив развешивать вещи на улице, они забираются на крышу трейлера, наблюдают за вялой, неторопливой жизнью трейлерного городка, привычно перешучиваясь. Минги, успокоившись, рассказывает Юнхо про похороны и поминки, не стесняясь в выражениях, и Юнхо чуть не падает вниз в истерике от смеха, когда Минги признается, что назвал собственного деда претенциозным импотентом-хуесосом. Минги и правда становится легче, хоть вслух он в этом и не признается. Солнце начинает скрываться за горизонтом, когда Юнхо придвигается к нему ближе и касается его колена своим. — Я не хотел говорит об этом сегодня, — неуверенно произносит он, разглядывая свои пальцы и избегая прямого зрительного контакта с Минги. — Но, наверное, скажу. В общем, я не собираюсь идти в колледж. Минги смотрит на него, не веря своим ушам. Юнхо не в себе, да, но не может же он быть настолько не в себе? У него есть возможности, есть ресурсы, хорошие оценки, безупречная репутация. И хоть часть Минги, плохая, эгоистичная часть, кричит от радости, это услышав, он знает, что это не дело. — Юнхо, это не игра, — говорит Минги, потому что они друзья, и он должен говорить ему правильные вещи. — Это твоя жизнь. — Это и правда не игра, — отвечает Юнхо и все же смотрит на него, и Минги видит в его глазах решимость и что-то еще, чему Минги не хочет давать названия, чтобы зря не надеяться. — Ты пожалеешь об этом, — качает головой Минги, но Юнхо грустно улыбается и говорит: — Не думаю, что пожалею. Он не произносит вслух, что хочет остаться рядом с Минги, выбрать его жизнь, а не свою, уже осознанно. Минги все равно дает себе на секунду в это поверить, и не может унять свое глупое сердце. СЕЙЧАС Минги умывает холодной водой уже чистое лицо, не отрывая взгляда от зеркала. Ему все еще кажется, что на нем следы крови, и как бы он ни пытался их оттереть, у него попросту не получается. Он выдыхает, заставляя себя остановиться. На полочках у раковины стоят разные флаконы и склянки, и когда Минги на них смотрит, то вспоминает про тело миссис Чон, которое лежит внизу на кухне, и его опять начинает подташнивать. Он понимает, почему Юнхо это сделал, но все равно не может избавиться от ощущения, что от этого ему уже не отмыться, хотя это даже не его рук дело было. Юнхо дал ему свою одежду, и Минги очень странно чувствует себя, застегивая его рубашку. Она белоснежная и отглаженная, немного маловата ему в плечах и натягивается на груди. У Юнхо была и другая одежда, но он дал ему эту, а Минги промолчал, потому что не мог с ним говорить пока. Он понимает, правда. Самое страшное, что он понимает. — Они либо встанут, либо нет, — отстраненно сказал Юнхо, накладывая себе на тарелку блинчики. — Если нет, то я все равно не жалею, потому что если мы в этом городе теперь застряли, то я не хочу видеть их лица. Он идет мыться первый, а Минги сидит в гостиной один на кресле и смотрит на торчащие из-за дверного проема ноги миссис Чон, не совсем понимая, что ему делать дальше. Юнхо решает за него, как и всегда, спускаясь вниз и давая ему сменную одежду. После душа у него влажные волосы, а на лице румянец, и Минги почти забывает, как он выглядел, когда умирал на его руках. — Я соберу вещи, пока ты моешься, — сообщает Юнхо, улыбаясь ему. Он сосредоточен и серьезен, как и всегда, когда вокруг хаос, и Минги думает, что ему правда просто стоит ему довериться. Когда он спускается вниз, Юнхо уже сидит на диване с рюкзаком. В дверь раздается звонок, и он слышит, как на кухне со стоном просыпается миссис Чон. — Юнхо, сынок, открой дверь, — просит она охрипшим голосом, а мистер Чон присоединяется к ней, недовольно бормоча: — Сколько можно трезвонить! Минги переглядывается с Юнхо, и он готов поклясться, что в его глазах видит тень разочарования. — Ну ладно, — вздыхает Юнхо и поднимается с дивана, накидывая рюкзак на плечо. Он идет к входной двери, распахивая ее, и внутрь вместе с воздухом с улицы заползает зеленоватый туман. — Доброе утро, — вежливо здоровается с ними молодой парень с длинными светлыми волосами. — Я обхожу дома, чтобы уведомить всех жителей о том, что ночью на предприятии произошла серьезная авария. Причин для паники нет, но мы собираем общегородское собрание на школьном стадионе. Настоятельно рекомендуем вам посетить его, чтобы глава города и директор предприятия смогли ответить на все ваши вопросы. — Ага, — отвечает Юнхо и проходит мимо него. — Юнхо, куда ты идешь? — кричит его отец, выходя с кухни и потирая шею, весь окровавленный, но парень на их крыльце не ведет даже бровью, когда это видит. — Иди нахуй, пап, — бросает Юнхо и показывает ему средний палец. Минги идет за ним следом, как послушная собака, и слышит краем уха, как отец Юнхо начинает донимать парня на крыльце вопросами, на которые тот терпеливо отвечает. — Что теперь? — спрашивает Минги, догоняя Юнхо, и это первое, что он говорит с того момента, как Юнхо убил при нем своих родителей. — Пойдем на стадион, послушаем, что скажут, — весело отвечает Юнхо, широко улыбаясь. — А дальше не знаю. Разберемся. Его глаза блестят, и Минги не может не подумать, что, может, это все не так уж и плохо, если Юнхо это делает счастливым. Он, конечно, ошибается.