Всегда и во всем

Петр Иванович поднял собственную перчатку, до того лежавшую на столе, и оценивающим взглядом поглядел на предмет гардероба. Белая ткань давно износилась, покрылась черной копотью и больше напоминала варежки, нежели отличительную черту генерала. Багратион тяжело вздохнул, до побеления костяшек сжимая несчастную перчатку. Ему было... Грустно? Нет, пожалуй, нет, это слишком сильное чувство... Одиноко? Да, вот то слово. Петр со злостью бросил перчатку обратно на стол и поежился. В доме было холодно, изо рта вырывалось облачко пара при каждом неверном выдохе. Хотелось согреться и уснуть, но Багратион понимал, что скорее просидит за этим столом всю ночь, чем уснет хоть на минуту. Сегодня был тяжелый день. Легкие касания одиночества давно чувствовались генералом, игнорировались и презирались каждую минуту — однако не сегодня. Солдаты, адъютанты, офицеры — все они рядом, суетятся, служат, но не видят, не понимают, что происходит с их командиром... И не должны видеть. Петр Иванович взял другую перчатку, начал рассматривать ее с прежним усердием. Заняться чем-нибудь полезным, конечно, не помешало бы, однако меньше всего сейчас хотелось корпеть над картами или над очередным письмом к родне. Тишина, одиночество, холод — вот, пожалуй, и все, что оставалось ему на сегодняшнюю ночь... Стук в дверь прервал меланхоличные мысли — Багратион вздрогнул, откинул злосчастную перчатку и, чуть стряхнув пыль с мундира, направился к двери. Может, ночной гость составит ему компанию хотя бы на пару часов. — Михаил Богданович? — Петр поднял брови в удивлении. — Не ожидал. — Добрый вечер, — мягко отозвался Барклай, стоя в пол-оборота и глядя куда-то вдаль. — Надеюсь, моя просьба не покажется вам унизительной... Багратион нахмурился, ожидая продолжения фразы, но Михаил резко замолчал. Он выглядел устало, но вполне добродушно, словно сделал дело, которое откладывал долгие годы. Петр Иванович слышал, будто сегодня он умудрился поссориться с главнокомандующим, но не осуждал: человек из того прекрасного генерала был не лучший, раз уж смог вывести из себя вечно ледяного Барклая, да и Багратион, признаться, не испытывал к тому никакого уважения. — Осенью всегда такое звездное небо, — проговорил вдруг Михаил, и Петр наконец увидел, куда тот смотрел все это время. На горизонте россыпь белых огоньков образовывала причудливые фигуры, переплетались, наслаивались, кружились... — Да, — выдавил Багратион, предпочитая разглядывать генерала перед ним, а не небо. Барклай, в разрез самому себе, смотрелся как-то помято. Может, ему было холодно? — Так что случилось? — Ох, — Михаил Богданович наконец развернулся, — разрешите мне переночевать у вас? Петр выдал неопределенный звук, похожий на замешательство и непринятие одновременно. Барклай слегка улыбнулся. — Моя квартира, скажем так... Ее приспособили для других целей. — Каких таких целей? — Багратион нахмурился. Кто посмеет отбирать дом у генерала? — Важных, — отмахнулся Михаил. — Но если я стесню вас... — Нет, — прервал его Петр, — заходите. Барклай, видимо, не ожидал такого быстрого согласия, поэтому пару долгих мгновений стоял неподвижно, затем все же отмер и вошел в дом. Багратион в глубине души был рад его компании: все лучше, чем сидеть одному, тем более Михаил Богданович мог быть интересным собеседником, если хотел, конечно. Барклай, войдя, так и не снял походный плащ, только посильнее укутался в него, присаживаясь за стол и разглядывая помещение. — Вам холодно? — прямо спросил Багратион. — Нет, что вы, — Михаил отрицательно мотнул головой. — Просто... — И слушать не желаю. Петр снял с гвоздя собственный плащ. Зачем же врать так открыто, тем более ему! Барклай не хочет казаться слабым — это понятно, но сейчас, когда они одни, можно и дать слабину. Багратион накинул свой плащ генералу на плечи, уселся напротив и порылся в вещах, которые возил с собой просто на всякий случай. — Выпьем, — сказал он, найдя, наконец, бутылку неплохо красного вина. — Нет, я... — попытался было Михаил. — Мы выпьем, — с нажимом повторил Петр. — Вам надо расслабиться. — Только мне? Багратион глянул на странно хитрое выражение лица Барклая и цыкнул. Да, не только Михаилу. Впрочем, вино спасает и от холода, и от одиночества. Петр Иванович подал полный до краев стакан новообретенному собеседнику и встал. — За Родину, — провозгласил он тихо. — За Родину, — повторил Барклай еще тише, чокаясь и отпивая лишь глоток. Багратион же решил не церемониться: осушил добрую половину стакана и лишь затем сел, шумно выдыхая. — Что случилось с вашей квартирой? — вновь спросил он, надеясь, что на этот раз Михаил сжалится и ответит. — Я отдал ее под раненых, — просто сказал генерал, найдя, кажется, что-то интересное в брошенных на столе Петром перчатках. — Отдали? — переспросил Багратион удивленно. — Да. Барклай сильнее укутался в два плаща, а Петр Иванович срочно решил, что обязан допить вино. На трезвую голову такие откровения шли плохо — об этом говорило вдруг кольнувшее сердце. — Святой человек, — пробормотал Багратион, глядя в теперь уже пустой стакан. — Я? Не несите чепухи, — Михаил усмехнулся. — И что бы вы делали, если б я не пустил вас? — Не знаю, — Барклай перевел взгляд на окно и пожал плечами. — Наверное, отправил бы спать постовых и стоял бы на их месте. — И вы еще спорите со своей святостью! — Да. Ничего святого во мне нет... — Теперь-то точно есть, — пробормотал Петр и, поймав вопросительный взгляд, дополнил: — Это вино было освящено моим хорошим другом-епископом, на удачу. — Тогда забираю свои слова назад, — Михаил улыбнулся. В горле пересохло. — Сидим, как на похоронах, — пробормотал Багратион, снова вставая. — За любовь! — Да, за любовь, — Барклай слишком плавно поднялся тоже, на этот раз выпивая почти весь стакан. Петр довольно ухмыльнулся, сел на место, ожидая, пока Михаил повторит за ним. Выпито было совсем немного, но Багратион отметил совершенно странное желание... взять Барклая за руку. Петр Иванович прокашлялся. Раньше таких порывов он за собой не замечал. — Почему вы встаете при каждом тосте? — поинтересовался Михаил. — В Грузии так принято. Есть десять обязательных тостов, при произношении которых встают. Они, вообще-то, пьются по порядку и с белым вином, однако... — Багратион не закончил, не зная, что добавить. — Понятно. Барклай положил руки на стол, с преувеличенным интересом разглядывая собственный стакан. Петр прикусил себе язык: надо сопротивляться, это неправильно... Но почему? Он ведь сам решил, что здесь, наедине, можно дать слабину. Он уставился на чужую тонкую ладонь, облаченную в перчатку, безупречно белую, хотя явно не новую. Снять бы ее да посмотреть на бледные руки прямо. И как только они могут принадлежать военному, тем более — генералу? — Отчего вы поссорились с главнокомандующим сегодня? — спросил Багратион, лишь бы отвлечься от навязчивой мысли. — К сожалению, он не понимает, что бросать солдат в атаку без всякого плана — ужасная идея, — Михаил поджал губы. — Несмотря на его почтенный возраст и чин, я не могу терпеть такое безрассудство. Действительно дельные советы проходят мимо него... Петр Иванович слушал его вполуха, больше борясь с самим собой и, очевидно, проигрывая. Ничего плохого ведь произойти не может, это жест лишь товарищеский... Он медленно накрыл своей рукой чужую прохладную даже сквозь ткань ладонь, заставляя Барклая прерваться на полуслове. Багратион, странно удовлетворенный от собственного жеста, посмотрел Михаилу прямо в глаза. Там ярко читалось непонимание, смущение, легкий страх и что-то еще, что-то... — Поедемте со мной в Грузию, — неожиданно даже для себя предложил Петр. — Осенью там особенно красиво. — В Грузию? Новое желание, втрижды сильнее предыдущего, накрыло князя с головой. Ну, это уже совсем наглость... — Отчего ж нет? Можно, — спокойно ответил Михаил спустя пару мгновений размышлений. — Вы серьезно? Багратион не стал дожидаться ответа. Он встал с насиженного места и присел рядом с Барклаем. — Вполне серьезно. Вот закончится война — и обязательно поедем, — выражение лица Михаила было непроницаемым, но взгляд его... Противиться новому желанию было выше сил Петра. Багратион собрался с силами, аккуратно положил руку на чужую щеку и поцеловал, жадно, глубоко, до самой последней степени распробовав привкус вина на этих прекрасных губах. Никакой возможности прекратить это не имелось и не предвиделось — Барклай ответил, вдумчиво и медленно. Казалось, прошла целая вечность, пока Михаил осмелел и зарылся пальцами в черные кудри. Князь несдержанно хныкнул и разорвал поцелуй, утыкаясь Барклаю в шею, не в силах справиться с наплывом чувств. И откуда они только взялись, черт их возьми? — Петр Иванович, — ласково начал Михаил, поглаживая его голову, — ведь война еще не кончилась. — Я не намерен столько ждать, — пробубнил Багратион. — Вам придется, — с ноткой грусти ответил Барклай. Петр, напоследок коснувшись губами чужой шеи, распрямился. Эти чувства всегда были с ним, они ютились где-то там, на задворках сознания, чтобы сейчас выплеснуться огромной силы нескончаемым потоком, который Багратион не намерен был сдерживать. — А вот и не придется. Я могу поцеловать вас еще раз прямо сейчас, — высокомерно бросил Петр, однако тут же спохватился: — Могу ведь? — Можете.