Всегда и во всем

Горечь на языке чувствовалась слишком явно. Багратион простонал что-то невразумительное и помотал головой, надеясь, что суетившиеся вокруг носилок доктора поймут его — оставят в покое. Пятна перед глазами то красные, то зеленые бегали туда-сюда, не давая сосредоточиться. — Вам больно? "Нет", — хотел было ответить Петр, но получился лишь протяжный тихий хрип. Слышно людей было плохо, словно он лежал под толщей воды, откуда выбраться не имелось возможности. Больно и правда не было — тело не чувствовалось совсем, не тяготило впервые за всю жизнь, но вот сердце... Кололо, беспрестанно, горело огнем стыда и мнимого спокойствия, разрывалось на части от бесконечности эмоций, таких невероятно тяжелых, что стало трудно дышать. Все пошло не так, не так, как надо. — Пропустите. Люди вокруг суетились, что-то обсуждали, бросали тревожные взгляды на больного, каждый из которых ощущался новой раной, открывающейся где-то на гордости. Лучше бы они все ушли к черту, вернули бы только его... Того, перед кем Багратион был так виноват, непомерно, до самого конца. И... Его взгляд, наверное, помог бы. Если не с ногой, то с сердцем — обязательно. — Вам нельзя. Может, если позвать его... Петр напрягся, вспоминая, как складывать буквы в что-то осмысленное. В голове все расплывалось, перемешивалось, металось из стороны в сторону, пытаясь найти выход, только вот его не было. Багратион стиснул зубы, до побеления сжал кулаки, чтобы новая боль прорезалась сквозь старую, оглушающую, и отрезвила разум. — Я все еще генерал. Да, вот так получше. Петр закрыл глаза, расслабляясь от усталости. Жарко, и в сон клонит. Но перед этим он должен, должен попросить прощения, увидеть его. Багратион дернулся — в груди вдруг начало жечь. — Что ж... — Послушай, он генерал! Пусть идет, тот все равно не жилец. — Говори тише. О ком это они? Впрочем, все равно, лишь бы продержаться еще в сознании. Немного, только до его прихода, а затем... Можно умереть или уснуть — не столь важно. — Проходите. Нет, все-таки очень больно. В сердце, в чувствующем теперь теле — везде. Давит, душит до победного. Кажется, умереть и правда легче. Багратион вполне готов к этому в любую минуту, только не сейчас, когда он наконец ощутил себя. — Михаил... — на грани слышимости выдавил Петр и открыл глаза. — Я здесь. Сначала — белые пятна света, размытые очертания силуэта, затем... Михаил плакал. Молча, без всяких стенаний, склонившись над Багратионом и не смея оттереть дорожки слез, бежавшие вниз по щекам. Красив. — Михаил, — Петр с трудом поднял руку и поднес к его щеке, стирая слезы, — я так ошибался... Ошибался... — Прекрати, — Барклай упрямо поджал губы. В глубине его глаз искры надежды угасали также быстро, как и сам Багратион. — Я рад, — Петр не договорил, уверенный, что его поймут. — Прошу только — живи... Он, обессиленный, опустил руку и снова закрыл глаза. Раз такова его участь, то надо принять это с честью. На сознание просто не осталось сил. — Петя... — до странного жалостливо позвал Михаил. Ему не ответили. Доктора сзади засуетились сильнее, говорили о том, что сейчас унесут больного. Какие несусветные глупости. Барклай наклонился к самому лицу Багратиона, бледному и изможденному. — Я... люблю... — прошептал Михаил, поцеловал завитки черных кудрей на мокром от пота виске и отпрянул. Кто-то действительно поднял носилки. Вокруг стоял невообразимый шум, но в ушах у генерала была лишь звонкая тишина. Он пустым взглядом проводил докторов с раненым... — Михаил Богданович! А было так приятно в тишине. Зачем вырывать из нее? Особенно теперь. — Михаил Богданович, вам плохо? Барклай посмотрел на лица неизвестного человека перед собой, ощущая, как его крепко держат под руки. — Вы упали в обморок... — Переутомился, — хрипло ответил Михаил, закрывая глаза опять. Он не признался даже самому себе, но в глубине души надеялся, что навсегда.