Он любил драму и кофе

— Эй, Кость, прикинь, что в этом фф было… Сокол, глядя мимо Маши, на доску, не слушал её ровным счётом нихера. Он так насрал, что происходило в каком-то задрипанном фанфике, что даже президенту не было так похуй на своё население. Хотя с этим можно поспорить. — Ты какого хуя рассказываешь своим яйцеголовым подружкам всякую хуйню про меня? — неожиданно прервал её бурный рассказ Сокол. — Ты совсем, что ли? Маша, опешив на короткий миг, глупо поморгала, будто её уличили в чём-то чудовищном. Но так и было, ведь она, сука такая, делилась со своими угашенными крайне важной информацией… Ну, почти важной, однако точно весьма провокационной! У Сокола отпало всё желание смотреть с ней очередное парашное аниме или слушать про очередной всратый фанфик. — Да всё нормально, это же не страшно. — В смысле не страшно? — возмутился Сокол. — Это страшно! Кто-то из класса повернулся к ним — ебливые Кристина и Ника — тоже, и Сокол пожелал убиться нахер, лишь бы избавиться от неугодного к своей персоне внимания. — Расслабься, ты чего? На пустом месте панику устраиваешь, — сказала Маша. — Не дело ведь. — Я не устраиваю панику! Просто не надо о таком трепаться, это личное. Между нами, ок да. — Это глупо считать личным… — Нет! Ой, да пофиг. Сокол поднялся, как ужаленный в жопу, думая о том, чтобы свалить в туалет и просидеть там до скончания времён. Было бы здорово, если бы после такого трюка его не вызвали к директору, ведь он бы пропустил весь учебный день — прикола ради и без уважительной причины. Хотя, возможно, сначала бы он столкнулся с классным руководителем, который его бы заебал новыми нравоучениями. Вроде молодой, а так душнил по-страшному, словно Владимиру Александровичу лет шестьдесят, а не двадцать пять. — Ладно, я тебя поняла. Не буду ничего говорить, — отреагировала на нервозность друга Маша. — Прости? — Я подумаю. Потом. Миновав парты и оставив Машу в полном недоумении, Сокол почти добрался до выхода из класса и столкнулся прямо в проходе с учителем литературы и русского, который держал в руках крупную папку. Он что там, порнуху хранил со всего интернета? Сокол, конечно, не порицал: в нынешние непростые времена, когда связь ни черта не ловила даже в центре города, словно там были охуенно важные заводы, запастись порнухой, фильмами и прочей ебалой полезное дело. Но не хвастаться же своими материалами в школе. — Через три минуты звонок, Соколов, — напомнил о досадном Владимир Александрович, держа свою говнопапку и глядя так холодно на Сокола, что тому стало не по себе. — Мне надо в туалет. — Постарайся не обнаружить там нового кота, ищущего именно сейчас твою помощь. — Я не… — разозлился Сокол, отказываясь от возможности послать учителя нахуй. — Я не найду. — Замечательно. Не опаздывай. Сокол прошёл мимо Владимира Александровича, сохраняющего до скрипа в зубах ровную, идеальнейшую осанку, будто в детстве ему смачно въебали лопатой по спине, и выбрался в коридор, где уже заметил Толика. Его синяя рубашка — посветлее, чем у Сокола, — торчала в разные стороны: он никогда нормально её не заправлял. Руки он тоже держал в карманах и создавал очень дебоширский вид — небольшая, уже заживающая ссадина на щеке лишь усиливала его образ. — Толян, блять, пошли в туалет, — моментально бросил Сокол, когда приблизился к нему. — Я только оттуда, — заявил он, кривясь. От него несло куревом, хотя он жевал ядрёную мятную жвачку. — К тому же урок сейчас начнётся. — Да похуй, пошли. — Никуда я не пойду. — Я тебе расскажу чёт важное. — Опять про учителя? — выразил скептицизм Толик, вспоминая урок физики. — Мне насрать. — Ну пожалуйста! — Иди нахуй, у меня и так проблемы, не хочу, чтобы классрук мною заинтересовался. — Вот ты пидорасище, — разочарованно и обиженно пробурчал Сокол, надеясь, что Толик поддержит его. — От пидораса слышу. Сокол показал ему средний палец, и Толик не остался в стороне — тоже показал фак с таким недовольным ебалом, что хотелось в него харкнуть. Благо, каким-то чудом удалось удержать себя от этого звиздеца, иначе бы Толик точно вмазал по лицу — он не стеснялся прибегать к насилию, из-за чего, впрочем, и состоял на учёте. Хотя интерес к нему возник в основном из-за его старшего брата-ебаната, который был более агрессивным, чем Толик, умеющий контролировать свои эмоции. Почему опека так и не заявилась к ним — любопытно, однако, насколько мог судить Сокол, та всё же посещала их и осталась довольной условиями содержания. Видимо, батя-наркоман для опеки это естественное явление, как для полиции — насилие в семье. Так сказать, нет тела — нет дела, и похуй, что даже с телом навряд ли двинется процесс. Все просто забьют. Прозвенел звонок, и Толик двинулся в класс, оставляя Сокола в затруднительном положении: он реально хотел в туалет, но он совсем не желал снова выслушивать какой-то пиздец от Владимира Александровича. В итоге, послав учителя нахуй, он поплёлся на четвёртый этаж, рассчитывая, что хотя бы там будут толчки не в говне, иначе он точно повесится на туалетной бумаге. Не самая весёлая смерть, конечно. Сокол, передвигаясь не особо быстро, поднялся на нужный этаж. Он неожиданно подумал о Маше, с которой в последнее время отношения очень сильно ухудшились, из-за чего о старой дружбе приходилось только мечтать. И с каждой её выходкой отношение портилось ещё сильнее — Сокол уже начинал медленно и верно её недолюбливать. Он даже не знал, кто в этом тупорылейшем классе, кроме Толика, адекватный. Каждый — фрикованный имбецил без перспектив. Даже Дима, подлизывающий каждому учителю, нихуя не добьётся в будущем. Таких умных не любят. Такие умные работают продавцами в Пятёрочке за нищенскую зарплату. Такие умные страдают от депрессий и прочей хуйни, а потом совершают суицид, избавляя мир от такой важной и эрудированной личности. Ха. Сокол дёрнул дверь туалета — та неприятно скрипнула. Внутри пахло мочой, дешёвым освежителем по типу «Альпийская свежесть» и чем-то ещё — кислым, как будто кто-то блевал в унитаз и не потрудился смыть. Сокол фыркнул, не представляя, какой даун обосрал все туалеты, и зашёл, мечтая уже оказаться дома, в своей комнате, за компьютером и с подогретой ебанной, мать её, чебупиццей, пахнущей так вкусно, что текли слюнки. Мать часто покупала её, как и всякие хостеры и прочую залупу. Она любила вредную, но до одурения кайфовую еду. И Сокол разделял её вкусы. Будь в этом плешивом городе ещё «Вкусно — и точка», то он бы не сомневался, что вместе с ней ходил бы туда по выходным. Может быть, даже с отцом. Сокол заперся в кабинке, поссал и смыл, а затем сел на крышку — холодную, как задница у трупа, — и вытащил телефон. Ему нехуй было в нём делать — он сам не понимал, какие цели преследовал. Учебная неделя только началась, а он уже заебался. Учебный год только начался, а он уже хотел сдохнуть от этой бессмысленной, просто беспонтовой хуйни под названием «учёба». А ведь потом придётся аналогично пиздострадать в вузе. А затем пахать на работе пять на два в каком-нибудь уёбском офисе с охуенно умным начальником, который каждый день будет кидать до пизды задач. А когда и этот этап пройдёт и наступит старость, то жить — или скорее выживать — на конскую пенсию, которой легче будет подтереть себе жопу. Сокол схватился за лоб, жалея, что вообще пошёл в десятый класс. Он не видел своего будущего, даже с профессией ещё не определился. Его жизнь, как и жизнь других, бесполезнее существования сраного камня в школьном дворе. Даже люди, добившиеся каких-то высот, не несли для планеты... мироздания... для всей космической херни как таковой пользы. Любой прогресс — абсолютно беспонтовая хуйня, приводящая лишь к одному — апокалипсису. Иногда легче регрессировать. Быть тупой обезьяной, а не человеком, бить палкой и ни о чём не думать. Сука. Сокол невольно вспомнил инцидент на литературе, не представляя, как в этот раз отреагирует Владимир Александрович. Будет ли его стебать или наругает, расскажет отцу? Этот пидорас — слишком уж непредсказуемая гнида, и Сокол не знал, какую херню он выкинет вновь, чтобы проучить. Серьёзно, всё чаще Сокол начал считать, что лучше была бы та безмозглая училка, ушедшая в декрет. С ней хотя бы жизнь казалась малиной, а с этим молодым ебланом — нет. Почему-то все молодые учителя полагали, что могут вести себя пафосно, хотя на деле ничего из себя не представляли. Возможно, они своим пиздецки строгим голосом надеялись произвести впечатление, но ирония в том, что выставляли себя кринжовыми дегенератами, сбежавшими с второсортного фильма с плохой актёрской игрой. Наверное, в универе их просто неплохо так пиздили, и теперь они надеялись оторваться на учениках. По крайней мере, это одно из самых логичных предположений. С другой стороны, не исключено, что они просто страдали хуйнёй. Сокол, листая ленту канала в Телеге, глянул на время — уже прошло почти десять минут. Наверняка Владимир Александрович сейчас стоял у доски и рассказывал что-то очень умное, может, показывал презентацию. Интересно, думал ли он о том, какой Сокол странный уёбок, который намеренно застрял в туалете и теперь ссыковал выйти? Почему-то было очень стыдно. Сокол закрыл глаза и вздохнул, прежде чем встал, потянулся, открыл кабинку и, подойдя к раковине, плеснул себе в лицо воды. Если бы здесь имелось зеркало, то Сокол наверняка увидел бы задрипанного долбоёба с растрёпанными волосами, как будто его только что вытащили из стиральной машины. Он постоял ещё немного в неясной нерешительности, генерируя новую тупейшую отмазку — на всякий случай. «Я срал», — единственное, что пришло ему на ум. В конце концов, не будут же его расспрашивать об этом, верно? Неуважительно как-то. Сокол выдохнул, а потом, наконец, вышел в пустынный коридор. Он направился к лестнице, держа руки в карманах и размышляя над тем, что, возможно, в ближайшее время надо внезапно заболеть. На самом деле, Сокол всегда возвращался к этой мысли, каждый божий день. Кажется, из него выйдет отвратительнейший работничек. Подойдя к закрытому кабинету, Сокол постучался в дверь, полагая, что теперь его заставят писать сочинение не только про ебанного несуществующего котёнка, а ещё про туалет. Идиотизм натуральный. Войдя в класс, Сокол и правда лицезрел Владимира Александровича возле экрана, где была включена презентация. Он точно что-то объяснял, но появление опоздавшего ученика заставило его прервать свою очень умную речь, сложить перед собой руки и уставиться на Сокола таким осуждающим взглядом, что даже семья убитого так бы не посмотрела на убийцу. Ну вот говно. — Простите за, э-э, задержку. Можно там… сесть? — Конечно, — спокойно ответил Владимир Александрович. — Спасибо. Сокол нервно выдохнул и сел за своё место, где Толик показательно держал палец вниз, изображая дизлайк. Он пихнул одноклассника в плечо, надеясь, что тот перестанет действовать на нервы, и открыл ранее выложенную из рюкзака тетрадь. Признаться честно, Сокол был убеждён, что ему сейчас зачитают лекцию. Скажут, какой он дебил последний, который снова — намеренно — задержался чёрт знает где, из-за чего вовремя не пожаловал на урок. Однако Владимир Александрович просто… проигнорировал данный факт, пускай его охуенно-невъебенный взгляд прекрасно дал понять, что Сокол имбецил, занимающийся всем, кроме учёбы. И всё же! Почему Владимир Александрович никак даже не подшутил? Разве это не особое удовольствие показать свой невероятный интеллект перед всем классом и утвердиться за счёт ученика, ведущего себя, как клоун? Сокол почувствовал себя преданным и разочарованным. — Ты в норме? — прошептал Толик. Сокол кивнул, задержав взгляд на учителе, чья светло-синяя рубашка была подкатана до локтей, словно он собирался сейчас, подобно злому учёному, проводить эксперимент. Промелькнула ассоциация с Вайолет из «33 несчастий», которая всегда делала хвост, когда занималась чем-то серьёзным. Интересно, много ли читал Владимир Александрович? Какая его история самая любимая? О чём он мечтал? Как он проводил свободное время, есть ли у него девушка? Какое его хобби? Что за тупая анкета у него возникла в голове, ёб вашу налево? — Хорошо, — произнёс учитель, отходя от презентации и беря мел. — Давайте ещё раз отметим, что пунктуация — это не набор правил, которые вы заучиваете, как мантру, перед экзаменом. Это логика языка. Это то, как вы дышите, когда говорите. Запятые не ставятся «по настроению», даже если у вас развито шестое чувство. Сокол, планируя спиздануть что-то остроумное, в итоге промолчал и принялся в тетради царапать ручкой замысловатые фигуры. — Предлагаю проверить, насколько хорошо вы разбираетесь в пунктуации, — продолжил учитель. — Я напишу на доске два предложения. Вам необходимо объяснить, почему в одном запятая стоит так, а в другом — вовсе отсутствует. Простая задача, которая имеет нюанс. Будьте внимательны. Сокол, подняв голову и прищурившись, с вопросом следил, как Владимир Александрович быстро и каллиграфически красиво выписывал слова. Если бы он заполнял ежедневник со всяким эстетическим дерьмом, то делал бы это определённо со вкусом. После того, как учитель дописал, на доске появилось два предложения: «Только что он собирался сделать, я так и не понял». «Он знал что почём». Сокол для себя решил — это какая-то лютейшая хуйня, особенно первое предложение — его пришлось прочитать несколько раз, чтобы врубиться, какая здесь нужна интонация. — Итак, — произнёс Владимир Александрович, обводя взглядом каждого ученика в классе. — Кто готов пояснить? Сохраняющаяся тишина наталкивала на абсурдные мысли с фан-встречей, на которую никто не пришёл. Сокол полагал, как всегда захотят блеснуть своим необычайным интеллектом столпы класса, зачастую предпочитавшие отвечать, но даже они молчали, либо дохуя занятые, либо тупые, либо всё вместе. Плохо. Очень плохо. — Хорошо, дадим слово опоздавшему. Соколов, почему здесь именно такая пунктуация? Сокол, моментально почувствовав раздражение, закатил глаза, а затем зациклился на учителе, внимательно его изучавшем. Под этим пристальным взглядом было неловко, Сокол ощущал себя голым и беззащитным, хотя никто его не собирался вновь брать за подбородок. Или нарушать личные границы. Может, так пагубно влияли эти совершенно безжизненные серые глаза?.. — Ну… — начал он неуверенно. — В первом случае… это типа… союз… а втором… ну... тоже... наверное... — Хорошо, — спокойно сказал Владимир Александрович. — В целом, ты почти на правильном пути. Подумай: во втором случае «что» входит в устойчивую конструкцию или же нет? — Ну, — поразмыслил Сокол. — Да?.. — Бинго, — довольно кивнул учитель. — В первом предложении «что» — это союзное слово, и оно является членом придаточного предложения; выполняет функцию дополнения. «Только» — это уточняющая частица, которая относится к союзному слову «что» и усиливает его значение; подчёркивает конкретику. — Он для визуализации обвёл слова на доске. — Запятая ставится перед придаточным предложением и отделяет его от главного. — Владимир Александрович жирно подчеркнул конструкцию «я так и не понял». — Во втором же предложении «что почём» — это устойчивое выражение, или же фразеологизм. Он имеет значение «какие последствия» или же «все тонкости», и по правилам русского языка, запятая между частями устойчивых сочетаний не ставится, даже если они имеют структуру сложноподчинённого предложения. — Мне всегда казалось, что фразеологизмы это бред, — фыркнул Сокол. — Кто их вообще придумал, для чего? Владимир Александрович улыбнулся — довольно искренне и даже с интересом. Вероятно, ему нравилась разворачивающаяся дискуссия. — Любопытное мнение, Соколов. Но «бред» не поддаётся логике, и если бы фразеологизмы тоже были бредом, то жили бы они в языке веками? — Ну, нет... И типа... Да блин, это тупо. Если бы я родился раньше, то я бы тоже мог придумать фразеологизм, и все бы его использовали, — самоуверенно изрёк Сокол, прекрасно понимая, что начинал городить какую-то хуйню. — Мог бы. Фразеологизмы придумал народ, это коллективное сознание, если угодно. Они рождались из наблюдений, традиций, жизненного опыта и фольклора. — Но для чего? Это по-прежнему тупо. — Давай посмотрим. — Владимир Александрович подошёл к доске и написал несколько фраз: «ломать голову», «набрать в рот воды», «как с гуся вода». — Если бы ты захотел сказать: «я долго и упорно думал над сложной задачей», то ты бы потратил много слов. И в устной речи, стоит признать, это звучит немного пафосно. При этом ты можешь сказать: «я ломал голову над задачей», и получается не только короче, а ещё и образнее. — Учитель положил на законное место мел. — Фразеологизмы нужны, чтобы делать речь короче и эмоциональнее, и это вовсе не «тупо». — Это типа сленг? — уточнил Сокол. — Да. Можно и так выразиться. — Кринж. — Не используй только на экзаменах такие выражения, особенно на литературе. Пожалуйста. Иначе тебе могут снять балл, хотя я совершенно не против, когда современные выражения вписывают в сочинения. Это отчасти схоже с творчеством художника, — рассудил Владимир Александрович, задумавшись. — Ты можешь писать либо скучные сочинения с анализом и по сухим правилам, либо же добавлять туда что-то своё, уникальное. Печально, что мало кто любит творческие проявления. — Ага, точняк. Сокол показал пальцами знак «о'кей», больше не имея никаких вопросов. Фразеологизмы до сих пор воспринимались им как пережитки прошлого, но ему пришлось по душе, с каким упоением рассуждал Владимир Александрович, у которого оживился даже взгляд. Хотя нет, постойте. Соколу было плевать. Точно. Абсолютно плевать. Три раза насрать. Владимир Александрович, отойдя от доски, присел на край учительского стола и сложил руки на коленях — поза получилась неожиданно расслабленной, почти дружелюбной. Складывалось впечатление, что он тоже — ученик, а не учитель. Сокол взглянул на Кристину, мечтательно смотрящую на Владимира Александровича, словно втюрилась и уже мечтала повторить какой-нибудь сюжет фанфика. — Хорошо, — произнёс учитель, оглядывая класс. — Раз уж мы заговорили об эмоциях, давайте разовьём эту тему. У меня есть три коротких предложения. Я прочитаю их вслух. Ваша задача — почувствовать разницу и объяснить, как меняется смысл и настроение. Он вновь поднялся — легко и непринуждённо — и быстро написал всего лишь одну фразу: Она сказала: «Я тебя люблю». В первый раз Владимир Александрович прочитал предложение ровно, уверенно, без пауз. Во второй раз — с затяжной паузой перед «люблю», будто слова давались с трудом. Третье — с резким, почти театральным ударением, будто между словами пролегла пропасть. «Да ему в актёрское надо», — решил невольно Сокол, склоняя голову набок. — Итак, — начал учитель. — Что же изменилось? Какие знаки будут уместны? Поднялась рука — неожиданно, это был Савелий, который практически ни разу не мелькал, а если и мелькал, то недолго — и это с тем учётом, что сам по себе он был «ярким», преимущественно, из-за рюкзака с обилием значков и брелоков. Сокол не сомневался, если бы его пару раз не отчитали за украшения по типу десятка кулонов, колец и кучи браслетов, чуть ли не заменявших одежду, то он бы продолжил таскать их и звенеть. Редкостный фрик. — Пожалуйста, Савелий, — кивнул Владимир Александрович. — Во втором случае чувствуется неуверенность! Да-а, она смущается! Здесь точно многоточие! — Савелий хихикнул, и учитель подбадривающе улыбнулся. — А в третьем это звучит резко! Как вызов! Констатация факта, ха! Тире? — Да, замечательно. Ты молодец, Савелий. — Владимир Александрович сложил перед собой руки. — Знаки препинания — это не просто технические значки. Это интонация, дыхание, паузы между мыслями. Они могут сделать фразу тёплой или ледяной, искренней или циничной. Это весьма интересно. — Он перевёл внимание на чёрные наручные часы. — Но мы отвлеклись. Вернёмся к правилам. Эта часть урока, на сугубый взгляд, оказалась не такой интересной — Сокол терпеть не мог правила, формулы и прочую дичь, которую надо зубрить. Когда их принуждали раньше учить стихи — Сокол каждый раз готов был повеситься. У него неплохая память, но точно не на литературную дичь. И не на другую учебную фигню. Куда приятнее запоминать то, что нравится. Имена персонажей, например. Охуенно огромный лор игры и прочую бессмысленную залупу. Сокол вздохнул, глядя на рисунок в тетради и ни о чём не думая. Ну, кроме дома — к нему всегда мысли возвращались, особенно когда хотелось одиночества и тишины. В школе всё же было слишком шумно и многолюдно. Когда долгожданный звонок прозвенел, Сокол встрепенулся, как и весь класс, начавший шуршать. — На сегодня всё, — сказал Владимир Александрович, закрывая презентацию. — Всем спасибо за внимание. Сокол медленно собирал вещи в рюкзак, хотя этих самых вещей у него было катастрофически мало. Класс уже начал разбредаться: кто-то подходил к учителю с вопросами, кто-то же сваливал в коридор — в столовку, чтобы после неё пошагать на охуительно важный предмет под названием «Ебанная математика». Да, она такая же ебанная, как и физика. Сокол никогда не шарил за технарские науки. Или естественные в случае физики — хуй знает, к чему эта параша относилась. Он медлил, чувствуя неожиданное и странное, почти физическое желание подойти к Владимиру Александровичу и либо оправдаться за дебильный пропуск урока, либо… Да фиг его разберёшь. Он никогда не понимал свой мозг. Сокол уже поднялся, когда к учителю, как по команде, подскочили Кристина и Ника, чтоб их перемололо. Обе в одинаковых умильных позах и с одинаковыми глупыми улыбками, будто репетировали это заранее перед зеркалом. Сокол замер у парты, сжав зубы. Толик, уже стоявший у двери с рюкзаком на одном плече, махнул ему: — Ну и чё ты тормозишь? — Да я щас, — буркнул Сокол, не глядя на него, и отмахнулся, как от надоедливой мухи. Толик, особо не возражая, пожал плечами и вышел, тотально игнорируя неожиданные заскоки Сокола. Иногда его похуизму можно позавидовать. Кристина и Ника, отняв у Владимира Александровича заветное время, наконец, тоже отстали и уебались из класса, выглядя так довольно, словно обе получили приглашение на свидание. Пиздец. Владимир Александрович же, по-прежнему находясь у доски, спокойно стирал последние следы мела. Вероятно, он очень любил порядок, если судить по его столу, где были слишком идеально разложены вещи. Это жесть как пугало. Считая себя имбецилом последним, удумавшим лютейшую дичь, Сокол осторожно шагнул в сторону учителя, даже не представляя, почему он это делал — особенно на фоне недавних событий, произошедших на литературе. Ну точно дичь. — Э-э… — протянул Сокол, запинаясь. — Я как бы… не хотел щас опаздывать, да. Поэтому, э-э… Владимир Александрович обернулся и взглянул на ученика. Ассоциация со зверушкой, где ею являлся именно Сокол, проскользнула в голове, и он уже пожалел, что задумал эту фигню. Чего он вообще добивался? Шляпы какой-то. Просто долбоёбище. Стоило уйти с Толиком в столовку и забить огромный хуй на всё. Но нет, Сокол никогда не искал лёгких путей. — Иногда твоя речь поражает бессвязностью, Соколов. — Я… Слушайте, мне кажется, у нас… э-э… есть какое-то напряжение? — тихо проговорил Сокол, мысленно влепив себе пощёчину. Какое нахуй напряжение? — То есть? — Теперь во взгляде учителя читался вопрос. — Мне кажется, у нас нет никакого напряжения. — Нет, оно есть… В смысле… Да блин. — В утреннем сочинении, которое я тебе задал, ты можешь расписать все свои чувства, если сейчас мысль не идёт, — предложил Владимир Александрович, наклоняя голову набок. — В этот раз ты можешь использовать даже сленговые выражения. — Спасибо, но я хочу сказать… — Сокол, надеясь из себя что-то вытянуть, в один момент психанул и выпалил: — Вы что-то читаете? Ну… кроме методичек и школьной литературы. Владимир Александрович никак не изменился в лице, хотя на его месте Сокол бы удивился такому неожиданному вопросу личного характера. Вот чёрт. Сокол похолодел, не в силах объяснить, какой частью мозга сейчас руководствовался. Ему ведь насрать. Ну правда. Какое дело, что там читал учитель? Этот ебанат с большой буквы, нарушающий личные границы и ведущий себя совершенно неэтично. Пусть хоть гейской порнухой обсирается — это Сокола не волновало. Да ведь?.. Блять. Нет. Это всё же волновало. — Читаю, — кивнул Владимир Александрович. — Ого, круто. — Сокол неловко потоптался на месте, ловя с себя лютейший кринж. — Да-а… Это круто. А вы… ну… Какая книга ваша самая любимая? — Есть много достойных книг, — осторожно ответил учитель, внимательно наблюдая за учеником. — «Цветы для Элджернона». Это моя самая любимая история. Сокол, подключая все свои извилины, старался вспомнить, видел ли он где-то эту книгу у мамы на книжном обзоре. Но нет, нихуя. Вот же гадство. О чём она? Это что, любовная фигня? Учитель любил какие-то слащавые романчики? — И… почему? — спросил Сокол, прежде чем успел врубиться и осознать, насколько его вопрос тупой. Владимир Александрович, видимо, удивился и замер на секунду. Возможно, он даже растерялся — такое впечатление складывалось из-за продолжительной паузы, появившейся в их диалоге. — В ней нет лжи, — наконец, пояснил он. — Она показывает, что значит быть человеком, даже если ты отличаешься от других. Сокол кивнул, будто ему открыли третий глаз. Ага, если бы. Звучало как что-то очень нудное и второсортное, что он бы никогда в жизни не открыл, однако сейчас ему вдруг захотелось прочитать эту книгу. Без причины. Определённо точно без причины. — Ладно. Крутяк, — пробормотал Сокол, опуская взгляд. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, Соколов, — ответил Владимир Александрович, звуча спокойно, хотя какое-то напряжение всё равно чувствовалось. Сокол, помедлив, неуверенно поковырял кожицу на пальце и вышел из класса, зачем-то обещая себе, что обязательно попросит у матери эту книгу: купить или дать в том случае, если она есть в её библиотеке, — не так уж и важно. Но он обязан её заценить и узнать, о чём она и почему вообще тронула душу этого стрёмного, ебанутого учителя, так и не отчитавшего, как утром, за опоздание. Возможно, у этого клоуна просто не было настроения. Или он преследовал свои неясные никому цели. В любом случае Сокол до сих пор не собирался готовиться к ЕГЭ. И приходить вовремя — тоже. Ну, последнее всё-таки зависело от настроения, ведь по понедельникам совсем не хотелось вставать рано ради беспонтовой и патриотической фигни, особенно когда на неделе всего лишь один, сука, выходной день. Сокол вздохнул, плетясь в столовку. Впереди — математика, а это такой же трэш, как и физика, ведь вёл её ебанутый брат Никифора Серафимовича. И если физик душнила ебанная, то Харитон Серафимович — это просто пиздец. Без шуток. Лютейший пиздец.