Он любил драму и кофе

Сокол пригнулся настолько сильно, насколько это возможно — всё ради того, чтобы припизднутый Харитон Серафимович не вызвал его к доске. У этого хрыча была поразительно уродская и вытянутая морда, поражавшая своей худобой — не такой, как у Толика. Обычно персонажи такого плана являлись в фильмах злодеями ебанутого уровня, так вот этот напыщенный индюк пиздецки как хорошо подходил под роль дебила, борющегося за власть или собирающегося уничтожить мир ради известной только ему правды. Короче, уебан ещё тот, а одежда — узкие тёмно-коричневые брюки на худых ногах и такой же коричневый пиджак — создавала впечатление, что перед работой он обвалялся в говне. Самое паршивое, у типа ещё была блевотная причёска, как у злого учёного, облившего на себя кислоту: зализанные волосы, покрывавшие всю макушку с затылком и залысины в области лба. Ну просто завидный жених для пенсионерок. Обведя взглядом класс, Харитон Серафимович, позволяя своим шестерёнкам крутиться в мозгу, остановился в итоге на чуваке с шикарной светлой шевелюрой — он играл ещё в «Су-е-фа» со своим темноволосым братом на уроке физики. — Мирослав Королёв, к доске. Белобрысый пацан, поднявшись, гордо прошествовал на свою казнь — не в буквальном смысле, но стало предельно ясно: его точно сейчас отымеют по самые гланды. Тоже не в буквальном. Харитон Серафимович никогда не был доволен ответами учеников, в том числе от отличников. Он вечно находил сучьи ошибки, даже если те отсутствовали. Выдумывал в своём тупом мозгу парашу, чтобы просто унизить и потешить своё высокое эго. Сокол ненавидел математику. Как же он её ненавидел. Тихо вздохнув, продолжая пригибаться к парте, он вырисовывал от нечего делать члены, пока одноклассник смотрел ебанутый пример под ебанутое внимание учителя. Соколу жутко хотелось домой, он умирал от этой нудятины, продолжающейся слишком долго. Каждый день одно и то же, и желание повеситься на туалетке после каникул усиливалось уже не ежедневно, а ежесекундно. Сокол перевёл внимание на Толика, безэмоционально смотревшего в учебник и как будто отключившегося от мира сего. Иногда Сокол замечал за ним такие особенности, и это пипец как напрягало, особенно во время диалога. Монолога… Когда Сокол ныл, короче. Впрочем, сейчас это определённо талант — абстрагироваться от говна в своих мыслях. Сокол так не умел. Ну, почти. Он постарался тихо выдернуть лист из тетради — и это неплохо получилось, а потом, прежде чем передать Толяну, написал: «Слышь, чё как?» Толик, будто очнувшись, прочитал странное послание и с неясной эмоцией воззрился на Сокола, одним только взглядом спрашивая: «Ты долбоёб?» Ответ был, конечно же, очевиден. — Итак, вы действительно думаете, то, что вы сейчас написюкали, это истинно верно? — неожиданно раздался строгий голос учителя математики, и Сокол с недоумением поднял голову, изучая пример на доске. — Если вы метите на роль Евклида, Карла Гаусса или, упаси Господь, Николая Ивановича Лобачевского с такими познаниями, то боюсь разочаровать: вы даже не близки к ним. Мирослав, заметно растерявшись от претензии ни с хера, просто замер с мелом в руке. Сокол, следя за этим нескрываемым унижением, почувствовал себя совсем как утром, когда Владимир Александрович очень нелестно высказался о котятах. Бедные песочные котята... — Я просто… — попытался оправдаться Мирослав, и его заткнули одним только строгим взглядом, отчего он даже сгорбился. — Просто может быть в выборе приготовления еды на ужин, а в математике всё сложно. И коль вы базовых вещей не понимаете, то как вы экзамен сдавать будете? Тем более профиль. Но, знаете, с такой простотой вам лучше отказаться и от профиля, и от базы. Вы не вытяните ничего. «Блять, я хочу его уебать», — написал Толик на листе и протянул Соколу, тихо усмехнувшемуся. К несчастью, этого хватило, чтобы его заметил Харитон Серафимович. Вот же сука. — Соколов, вы считаете, необразованность вашего поколения — это смешно? — Никак нет, — моментально сказал Сокол, ловя печальный взгляд Мирослава. — Это ужасно. Особенно в математике. Безграмотность, я имею в виду. Она ужасна, да. Не математика. Она прекрасна! — Соколов. — Харитон Серафимович медленно подошёл к парте, и даже Толик нервно выдохнул. — Вы, видимо, полагаете, что ваша бессвязная речь — это очень умно? Или забавно? Сокол, нервно улыбнувшись, постарался спрятать листок, где Толик явно дал понять, что мечтает навалять Харитона Серафимовичу. Проблем для него не хотелось совсем, как и для себя. — Не, вовсе нет, Харитон Серафимович. Просто констатирую трагедию нашего, э-э, поколения. Учитель, с заведёнными за спину руками, нахмурился, и Сокол сам ощутил это стойкое, неконтролируемое желание вмазать пидорасу по лицу. Его даже так не бесил Владимир Александрович, хотя тот тоже редкостный душнила. Но по сравнению с Харитоном Серафимовичем — учитель русского и литературы ангелочек. Как вообще общаться с этим напыщенным индюком, если он даже пялился на тебя, как на имбецила со справкой? Он ещё, тварь безбожная, оценки постоянно занижал, и лишь с божьей помощью и долгих разговоров отличникам получалось добиться пятёрки по математике. Однако их потом так ебали в очко за каждую ошибку, что, скорее всего, они наверняка пожалели миллион раз, что стали отличниками. — Вы, Соколов, — сказал Харитон Серафимович, — любите, значит, не только шутить, а ещё философствовать? Зато математика вам не по зубам, если смотреть на вашу успеваемость и кошмарно сделанные контрольные. Только еблан по типу Харитона Серафимовича мог дать несколько контрольных на первой же неделе обучения, а в один день — и вовсе сразу две никому не всравшиеся проверочные. Это был лютейший трэш. Сокола так бесило, что взрослые люди могли помыкать ими, говорить, что надо, а что нет. Могли занижать оценки и делать вид, что так правильно, всё во имя учёбы. Только сучья ирония в том, что нихера их строгость не влияла на учёбу — это только сильнее загоняло в депрессивное состояние, когда ничего уже не хотелось, когда школа настолько убивала, что ходить в эту помойку не оставалось сил. — Ну, — начал тихо и достаточно чётко Сокол, — зато вы любите устраивать представления. Простите меня сердечно, но это театр абсурда, и я не собираюсь играть роль дебила, чтобы вы почувствовали себя умнее. В классе повисла могильная тишина, все повернулись в сторону Сокола, даже Толик, который приподнял бровь, с удивлением и некоторым шоком взирал на одноклассника. Сам Сокол тоже особо не догнал, что сейчас произошло и зачем он вывалил всё говно на потенциально херового учителя, который вполне мог испортить ему всё. Харитон Серафимович, будучи и так бледным гандоном, побледнел сильнее. Он с презрением скривился, а пальцы за спиной так сжались, что хрустнул сустав, — это отлично слышно в тихом классе, где словно разом пропали все звуки. — Вы позволяете себе такие вольности в моём кабинете? — могильным тоном спросил учитель. — Да нет, наверное, — ответил Сокол. Он готов был распрощаться с жизнью, ибо его точно ожидал пиздец. При споре с Владимиром Александровичем тоже мог возникнуть тот ещё пиздец, однако с ним по неясным обстоятельствам всё оказывалось чуть попроще. Возможно, потому что Харитон Серафимович — доисторическая рептилия без мозгов, а Владимир Александрович — всего лишь молодой пидорас, следовательно, он автоматически не воспринимался всерьёз. Сокол, кстати, по-прежнему клал на него хуй. Харитон Серафимович, напоминая статую или застывшего долбоёба, что ближе к правде, разозлился, судя по лицу. Очень разозлился. Прям обосрался от злости. — После урока — ко мне, — произнёс учитель, уже громко. — Мы позовём вашего классного руководителя, чтобы он пояснил основы этики в школьном учреждении. Если и это не поможет, мы пойдём к директору. Сокол, сохраняя завидное внешнее спокойствие, лишь пожал плечами. Если сюда приплести Владимира Александровича, он его нахуй убьёт — за один день он говна наворотил больше, чем за предыдущую неделю, хотя там он чуть не разбил окно. И чуть не сломал дверь в туалете. И назвал химичку «училкой», за что после писал объяснительное письмо. Сука. Не любительница феминитивов, блять. А если дело ещё до отца дойдёт, а там и до матери, то ему ничего не сделают, нет. Однако длинную лекцию на кухоньке сто процентов зачитают. Возможно, на некоторое время лишат компа прикола ради и вынудят читать классику. Полная херня. Харитон Серафимович вернулся к доске — отчитывать бедного Мирослава, до этого неуверенно мявшегося на одном месте. Сокол опустил голову, представляя, как эта гнида, чтобы доказать своё превосходство, начнёт постоянно вызывать его к доске, занижать оценки и вести себя просто мразотно. Его эго задели. Надо теперь самоутверждаться. Тупая система. Рука Толика коснулась его плеча, и Сокол поймал сочувствующий взгляд одноклассника. Круто, даже этот лысый ублюдок растаял, вот достижение. Сокол кивнул, принимая жалость к ситуации. Только она, увы, и оставалась в нескончаемом потоке трындеца. Как же он, чёрт возьми, хотел вернуться домой. И заболеть. На месяц. На два. На всю жизнь. Сокол ненавидел школу, однако больше всего на свете он ненавидел учителей. И особенно математика, чтоб его в жопу выебали.

***

— Если вы взялись за одиннадцатый класс, то вам нужно уметь его контролировать, а не равнодушно смотреть на его выходки, — с обвинением проговорил Харитон Серафимович, глядя на безмятежного Владимира Александровича, скрестившего руки на груди. — Ваш ученик позволяет себе выражаться пренебрежительно. Это недопустимо! Сокол, придерживая лямку от рюкзака и стоя рядом с классным руководителем, чувствовал себя так, как будто оказался на стрелке со старшим братом, согласившимся прикрыть его зад. Ассоциация настолько неуместная и паршивая, что захотелось вырвать из черепушки мозги, чтобы прекратить думать. Сокол, переводя внимание то на Харитона Серафимовича, то на Владимира Александровича, чувствовал между ними какой-то лютейший напряг, и в данную минуту Сокол был целиком на стороне учителя русского и литературы. Если бы ему позволили, он бы стал чирлидершей на пару минут, чтобы поддержать своего фаворита. Ну и хуйня. — Одиннадцатый класс — это уже взрослые люди, отдающие себе отчёт в действиях, — сухо ответил Владимир Александрович. — Их не нужно контролировать. Их нужно направлять. Сокол с удивлением обратился к учителю, вспоминая, как пиздато он его направил утром, когда нарушил личные границы, схватил за подбородок и спизданул что-то про открытую книгу. Это точно работало именно так, а не иначе? Или на коучей, как всегда, не распространяется? — А вы, Владимир Александрович, вообще имели опыт работы со старшими классами? — задал вопрос учитель математики, видимо, потеряв всякие аргументы. — Сколько вы в школе отработали до приезда сюда? Я понимаю, вы замечательно окончили нашу школу, и ваша успеваемость по моему предмету впечатляла, однако одно дело — вызубренный материал, и совсем другое — преподавать. — Не думаю, что сейчас есть смысл сомневаться в моём образовании, Харитон Серафимович, — холодно отметил классный руководитель. — Действительно. Вы, молодые учителя, всегда хватаете звёзды с неба и живёте в мечтах. Думаете, нужен особенный подход, и вас полюбят. Но ирония в том, что вас унизят, и вы убежите при первой же возможности, как ваша предшественница. А всё потому, что вы не подготовлены к жизни и к работе с так называемыми взрослыми людьми. Сокол сглотнул, опять покосился на Владимира Александровича, сохраняющего горделивую осанку. Его лицо не выражало ни злость, ни зависть, ни радость — ничего. Ему было словно плевать на всевозможные оскорбления, на творящийся беспредел, на полную некомпетентность Харитона Серафимовича, позволяющего себе сейчас открыто и негативно высказываться при ученике. Это настолько поражало, что Сокол, сжавшись, надеялся где-нибудь спрятаться. — Это ваше мнение, — просто ответил классный руководитель, чем, кажется, сильнее разозлил учителя математики. — Вам нужно понять, Владимир Александрович, что школа — это институт дисциплины. И вы должны соответствовать требованиям. Ваш нынешний подход — явно слабоват. Владимир Александрович хмыкнул и медленно перевёл взгляд на Сокола, будто проверяя — слушает ли он то, о чём болтал старый маразматик, или нет. Потом снова посмотрел на Харитона Серафимовича и, не повышая тон, сказал: — Так в чём проблема? По какой причине вы захотели моего присутствия? Сокол, не сдержавшись от улыбки, уловил в этих вопросах тотальное игнорирование всяких нравоучений, искренне раздражающих своей беспонтовостью. Он ощутил в данную секунду что-то родственное к Владимиру Александровичу, которого, видимо, старшее поколение тоже не воспринимало всерьёз. Тупая школа с тупыми ископаемыми. — Константин Соколов нарушает дисциплину и смеет тыкать мне, что мой подход неэффективен. — На самом деле, я сказал, что всё происходящее — театр абсурда, — поправил Сокол, за что словил самый гневный взгляд, способный его наверняка испепелить. — Вот об этом я и говорю, — грозно заявил Харитон Серафимович. — Такие выходки неподобающие. И если такое повторится, я пойду к директору. — А от меня что сейчас требуется? — уточнил Владимир Александрович. — Чтобы я сопроводил вас за ручку до директора? Учитель математики стал выглядеть ещё более злостно и недовольно, и если бы у него сейчас открылось второе дыхание, а сам бы он оказался в какой-нибудь второсортной игре, то, скорее всего, угандошил бы и Сокола, и классного руководителя за тонкий стёб и намёк на немощность. Сокол, скрывая рвущееся наружу желание заржать, как конь, стоически сохранял нейтральное выражение, хотя лёгкая улыбка всё равно появилась. Наступившее молчание было настолько гнетущим, что даже на заседании важных говнарей в галстуках такое молчание не казалось бы слишком напряжным. Складывалось впечатление, что Харитон Серафимович либо придумывал в своей башке очень остроумный комментарий, либо же пытался наслать понос. Возможно, всё сразу. — Я обсужу с уважаемым Константином Соколовым его поведение, — наконец, после паузы, первым нарушил тишину Владимир Александрович. — Спасибо, что сообщили. Могу ли я вернуться к своим делам? — Было бы славно, если бы вы действительно поговорили, а не сделали вид. В противном случае я буду вынужден усомниться в вашей компетентности. — Хорошо. Спасибо, что не остаётесь равнодушным к дисциплине. Владимир Александрович, на каком-то абсолютном похуизме, развернулся к коллеге спиной и направился на выход. Сокол, борясь с потребностью показать старому имбецилу фак, в итоге поплёлся, как провинившийся, за классным руководителем, пускай тот даже не позвал его для проведения очередной душещипательной речи. Облегчение вместе с дискомфортом возникло сразу, как только он очутился в коридоре без чёткого понимания, а что ему делать. С одной стороны, сваливать на предпоследний урок. С другой же, как будто стоило чутка сгладить углы с Владимиром Александровичем, которого недурно так обосрали. Ну, или не обосрали, но явно заставили испытать недовольство. И всё по вине Сокола, решившегося честно и без прикрас выразить своё мнение. Неудивительно, что за это мнение его послали в жопу. Любой хаос вредит системе. А система не любит бунт. — Владимир Александрович! — позвал Сокол, догоняя учителя и привлекая внимание других учеников. — Слушайте, я случайно. Точнее, я не знал, что он позовёт вас. Но вы бы видели, как он Мирослава унижал. Это ненормально! — Героические порывы никогда не доведут до добра, Соколов. Сокол, поравнявшись с классным руководителем, остановившимся возле окна, перед лестницей, внимательно взирал, как тот наблюдал за происходящим на улице — там, на самом деле, ничего примечательного, только ветер слегка тревожил листву деревьев. О чём он, интересно, думал? Злился? Переживал? На его месте Сокол определённо испытывал бы некоторое негодование по поводу всего произошедшего. Ситуация — чертовски хреновая, и Сокол искренне не хотел вмешивать посторонних, и всё же теперь в этой параше участвовал Владимир Александрович, чьи эмоции угадать сложнее, чем предсказать будущее страны. Не сказать, что Соколу так уж необходимо понимать эмоции учителя. На самом деле, нет. Однако этот тип напрягал своей непредсказуемостью, и хоть сейчас его точно не возьмут за подбородок, кто знает, что произойдёт потом? — Да он просто идиот, — не выдержал Сокол. — Да, надо выражаться культурно и бла-бла, но он же реально конченый. Он унижал Мирослава и утверждал, что тот ничего не сдаст. Разве это нормально? Где эмпатия, блин? — Ты находишься в общественном месте, Соколов. Стоит фильтровать свою речь. — Да мне пофиг. Меня возмущает, что такое происходит. Почему я должен терпеть поганое к себе отношение только потому, что так надо? — продолжал Сокол. — Эта школа нанесла мне травм больше, чем собственная родня. Почему вообще такое происходит? Я что, в армии? Да вообще, нигде не должно быть поганого отношения! У нас же цивилизация, а не свинарник! Владимир Александрович зациклился на Соколе, смотря по-прежнему безэмоционально, словно он в принципе не мог испытывать какие-либо чувства. Или испытывал, но умело не показывал. Даже на лице ничего не дрогнуло. Вот же чертила прокля́тая. Где он так научился? — Тебе не стоит открыто выражать своё недовольство. Тебя могут услышать, и тогда у тебя будут проблемы, — пояснил Владимир Александрович. — Сомневаюсь, что тебе они нужны. — Да в жопу, блин! Вот скажите, вас устраивает, что какой-то старый гандон поносит вас? — Мне всё равно, — отрезал учитель. — Но вас наверняка задевает! — настоял Сокол, и голос его дрожал от накопившегося раздражения и странного, почти детского желания, чтобы классный руководитель был предельно честен. Хотя бы в эту минуту. Владимир Александрович, внимательно слушая, не отводил взгляда, и Сокол заметил, как в его глазах появилась какая-то странная печаль? Или усталость. Хер разберёшь. — Задевает, — наконец, признался учитель, и это слово прозвучало так неожиданно, что Сокол несколько раз моргнул. — Только я не собираюсь реагировать на каждую глупость. Чего советую и тебе, Соколов. — Он сделал паузу, проверил время на своих наручных часах. — Иди на следующий урок. Не усугубляй ситуацию.  — Кстати, а вам норм, что я вас послал сегодня? Я, ну, не со зла, если что. Просто, э-э… это всё странно, ладно. И мне нужно по-прежнему писать сочинение, да? Меня уже от котят этих тошнит, если чес. Владимир Александрович чуть приподнял уголок губ, вроде улыбаясь, а вроде нет. Это выглядело непривычно, но Сокол не мог не признать, что данная эмоция была очень даже приятной. Она, по крайней мере, обнадёживала и настраивала на беседу. — Нет. Но тебе явно нужно придумать что-то более оригинальное, чем спасение твоих котят. Добавь динамики, и, возможно, я тебе подыграю. — Ого, реально? Прям подыграете? Владимир Александрович наклонил голову набок и уже более явственно улыбнулся, и Сокол ощутил, как вдоль его позвоночника пробежали противные мурашки, как от холода. Он сглотнул ком в горле и невольно зациклился на серых глазах учителя, зачем-то представив, как тот снова нарушает его личные границы. — Сделаю вид, что ты вовсе меня не обманываешь, — пояснил спокойно Владимир Александрович и неожиданно спросил: — Ты вообще расчёсываешься? Ты постоянно жутко растрёпанный, и я сейчас не только про одежду. Сокол, встрепенувшись, теперь с возмущением нахмурился, затем тут же изменился в лице и отвёл взгляд, кажется, чувствуя жар на щеках. — У меня волосы вьются. — Да, но ты сейчас определённо не расчёсан. И что за дурная штука с рукавом? Зачем ты его закатываешь? — Да чё вас ваще это волнует? — выпалил Сокол, резко раздражаясь от неуместного укора. — Цепляетесь к мелочам, лучше за собой следите! — Я и слежу за собой. А вот здесь он оказался абсолютно прав, и это поумерило пыл Сокола, пускай тот всё равно хотел послать учителя в жопу, а ещё вдобавок мысленно наслать на него самый грандиозный понос века. Ну, и не только мысленный. — Вот и отлично. Продолжайте следить. А я буду растрёпанным! — буркнул Сокол, поправляя лямку. — И я пойду, кстати! И не потому, что вы мне это сказали. Это моё осознанное желание! — Конечно. Ты же у нас самостоятельный мальчик. — Вот и... — Сокол запнулся и тут же покраснел, когда до него дошло, как чужеродно звучали слова учителя. — Д-да, блин, и я самостоятельно принимаю решения! Вот! До свидания! — Угу. Резво развернувшись спиной к классному руководителю, Сокол шустро спустился по лестнице на второй этаж. В груди бурлил самый странный спектр эмоций, и его разрывало одновременно от желания вернуться и послать Владимира Александровича нахуй, и от желания врезать ему с вертухи. Что мешало сделать это всё вместе — вопрос хороший. С быстро стучащим сердцем остановившись у окна, Сокол, поставив руки на подоконник, в очередной раз подумал, что было бы здорово свалить отсюда домой, чтобы прекратить видеть всех конченых учителей, а в особенности — Владимира Александровича. Только вот потом ему снова придётся сюда вернуться. На следующий день. И опять уйти. Вот же блядство. Сокол невольно вспомнил взгляд Владимира Александровича, представляя, как тот выглядит счастливым, а не хладнокровным или замученным. Почему-то это казалось за гранью фантастики, но любой человек мог испытывать радость, если он только не в глубокой депрессии. Интересно, если учителю подарить конфеты, ему будет приятно? А если вызубрить материал и вызвать на словесную дуэль, как на русском? Тогда Владимиру Александровичу точно понравилась дискуссия, он охотно шёл на контакт. Может, стоило повторить? Глубоко вдохнув, Сокол, справляясь с внутренней паникой, сжал чёрные холодные камни браслета, висевшего на запястье, — кажется, это агат или типа того. Сокол не особо разбирался, он просто купил его в Питере, на экскурсии ещё в четвёртом классе, пока Олег Юрьевич — самый лучший учитель в жизни Сокола — пересказывал всякие лечебные свойства различных драгоценностей. Он снова вздохнул. Пожалуй, следовало его как-нибудь найти в младшем звене, а пока... пока надо идти грызть ебучий гранит беспонтовой науки. И при этом, желательно, не думать о том, как Владимир Александрович не только вновь хватает его за подбородок, а ещё повторно называет самостоятельным мальчиком.