Он любил драму и кофе

— Спасибо, что заступился за моего брата, — сказал Онисим Королёв, особенно напоминая чёрными волосами и причёской Владимира Александровича, только в подростковом возрасте. — Я ценю. — Да этот хуеглот не смеет никого поносить, — отозвался Сокол, хмурясь. — Всё ок. — Мне бы хотелось сломать ему ноги, — сказал неожиданно Онисим, чуть улыбаясь и наклоняя голову набок. — Чтобы больше не смел бычить. Сокол, не совсем понимая, шутка это или просто типичное желание защитить своего брата от всевозможных недоброжелателей, медленно кивнул. С одной стороны, ему тоже очень хотелось придушить Харитона Серафимовича или, по крайней мере, травмировать так, чтобы он больше в жизни не пошёл работать в школу и свалил на пенсию. С другой стороны, Сокол ещё не так сбрендил, чтобы осознанно желать кому-то навредить. Но, честно сказать, он был чертовски близок к этому. Особенно с каждым проведённым днём в школе. — Да-а-а, — неловко проговорил Сокол, относясь к этому пацану со странным именем и богатенькими родителями из «Лукойла» весьма настороженно. — Да-а… Онисим, смерив Сокола очень загадочным взглядом, в итоге молчаливо повернулся к нему спиной и прошествовал к своей парте, к Мирославу. Сокол же, оставшись в одиночестве, даже без Толика, снова застрявшего в туалете с сигаретой, достал телефон и разблокировал его, натыкаясь на блевотную иконку Max — эту ебанину заставили установить чуть ли не под дулом пистолета. Сука. Сокол терпеть не мог все мероприятия, проходящие под предлогом добровольно принудительной формы — эта иллюзия свободы его убивала, ведь по итогу: слушать патриотическую хуйню — обязательно. Скачивать сырую патриотическую хуйню — обязательно. Делать видимость патриотизма, чуть ли как не в Северной Корее и поклоняться местному Ким Чен Ыну, — обязательно. Всё — обязательно, а любое действие против системы — и сразу бан. Без разбирательств. Сокол понятия не имел, кем в итоге станут младшие классы с такой уебанской, настойчивой пропагандой. Наверное, долбоёбами. И послушным стадом. Он не желал подчиняться и жить с ограничениями и без нормального будущего, ведь единственное, что его ожидало в дальнейшем, это либо сдохнуть в армии, либо сдохнуть на работе в какой-то пивнушке из-за нищенской зарплаты, основная часть которой уйдёт на жильё — оно с каждым годом дорожало — так говорила мама, мониторившая регулярно Авито. Она и отец вместе копили единственному сыну на квартиру. В такие моменты Сокол чувствовал себя неблагодарным уёбком, ведь вместо того, чтобы не разочаровать их, он делал всё, чтобы разочаровать. Интересная логика, но что-то исправлять он не планировал. Толик зашёл в класс одновременно со звонком. Он, как обычно засунув руки в карманы, медленно, вальяжно, направился к своему месту, будто ощущал себя самым чётким пацаном на всём белом свете. Иногда его чсв поражало. — Информатик с ебанцой какой-то, — неожиданно сказал Толик, садясь на место и глядя на Сокола. — Почему? — Стоял возле двери классрука. Пиздец странная фигня. — Э-э… типа… просто стоял? — Ну да. Я минуты две тоже… стоял. — То есть ты стоял и смотрел на стоявшего возле двери информатика, пялившего на кабинет классрука? — переспросил Сокол, пытаясь выстроить цепочку. — Ну. Да. Сокол посмотрел на Толика как на долбоёба, коим он и являлся. Это настолько тупо и абсурдно звучало, что хотелось заржать, однако Сокол не стал этого делать и просто пялил на лысого ублюдка без каких-либо эмоций. Тот занимался аналогичным делом, и в итоге они глядели друг на друга, как влюблённая парочка из фильма, между которой только-только установилась романтическая связь. Бе-е. — Это бредятина, — наконец, произнёс Сокол. — Я и не спорю. Сокол хмыкнул, перевёл внимание на потухший телефон, почесал голову. Ему пришло сообщение от Маши, он глянул на неё — она была озадаченной. Или напряжённой. Хрен её разберёшь. Вошедшая в класс Таисия Архиповна, худющая, небольшого роста, а ещё одетая в белую пышную блузу и чёрные брюки с кошерным серебристым ремнём, вынудила Сокола убрать телефон. Что ж, не очень-то и хотелось отвечать Маше, тем более после её тупых выкрутасов с подругами. — Привет, ребята! — на такой радости, словно она курнула травки, поприветствовала всех Таисия Архиповна, заходя за свой длинный, как и в классе физики, стол. — Как у вас настроение? — Отлично! — выкрикнул Савелий, кажется, испытывавший особенное удовольствие от биологии — здесь он всегда становился активным. — Огонь! — вторил Серёжа, по вайбу напоминая Савелия, и оба были стрёмными. — Очень здорово! — произнесла учительница биологии. — Хорошо, мои дорогие, предлагаю перед нашим замечательным уроком провести небольшую дыхательную практику. Расслабимся! И словим связь с космосом. — Блять, — тихо ругнулся Толик, массируя переносицу. — Блять, — подтвердил Сокол, разделяя его раздражение. Таисия Архиповна была намного лучше, чем уебанский Харитон Серафимович, однако эта странная женщина уже на протяжении многих лет каждый божий урок создавала впечатление наркоманки, закидывавшейся грибами перед тем, как войти в класс. Её абсурдные идеи настолько обескураживали, что воспринимать здраво это убежище не получалось. Может, она и правда употребляла что-то на пару со своим мужем — учителем истории. Впрочем, возможно, это ошибочное мнение, ведь историк являлся более-менее сносным, даже адекватным на фоне остальных. Хотя иногда тоже хуйню нёс. — Итак, мои милые звёздочки! Вставайте, вставайте — и повторяйте за мной! — Таисия Архиповна вдруг поднялась на цыпочки и раскинула руки, как будто её вот-вот собирался подхватить воображаемый ветер. — Сейчас мы будем медленно успокаиваться через энергетику солнца и силу космоса! Сокол, до последнего пытавшийся не подниматься, думал над тем, чтобы заснять этот лютейший пиздец на камеру, а затем выложить в ТикТок — ему казалось, такая залупа залетит и прославит эту ебанько на полную катушку. — Бля, — прошипел Толик, уже, как и остальные, стоявший на ногах. — Дышим, дышим, давайте! — скомандовала Таисия Архиповна, делая такой глубокий вдох, что её белая блуза надулась, как парашют. — И теперь медленный выдох! Представьте, что вы — сама Вселенная, и вас щекочут звёзды! Класс замер в оцепенении, Сокол видел на лице каждого недоумение. Единственный, кто ловил кайф — это Савелий, охотно повторяющий за сбрендившей учительницей. Достав всё же телефон, Сокол без палева снял всех своих дноклассников, а потом перевёл камеру снова на ебланку, ловившую дзен с так называемым космосом. — Таисия Архиповна, это точно необходимо? — спросила Виктория. — Тс-с-с! Конечно! — бодро ответила учительница, улыбаясь. — И ты сейчас разрушаешь коллективную ауру на семнадцать процентов! — Оу… — протянула отличница, будто она действительно виновата в галактической катастрофе. — Ладно. Таисия Архиповна тем временем начала медленно вращаться вокруг своей оси, напевая что-то на языке, похожем на смесь эсперанто и звуков из «Звёздных войн», словно Чубакка пытался просраться в толчке и попутно блевал от отравления.    Сокол, уже не зная, куда себя деть от кринжа, полагая, что среди всех уебанов-учителей самые адекватные всё же учитель физры и Владимир Александрович, тактично прятался за имбецилами-одноклассниками. Он поглядывал на Толика, который в конце концов решил сесть. Навёл на него камеру — недовольное и худое лицо смотрелось довольно смешно, получил фак за свой выкрутас и снова начал снимать учительницу. — А теперь! — вдруг отозвалась Таисия Архиповна, хлопнув в ладоши так громко, что Сокол чуть не обосрался от испуга и странной ассоциации, что их мухосранск бомбили. — Поблагодарим Вселенную за мир над нашей головой! И начнём же урок… Да, садитесь, всем спасибо! Сокол выключил камеру и с лицом, полным ахуевания, сел за парту. Он, конечно, и раньше, в пятом классе, удивлялся с приколов этой озабоченной, и не раз слышал, что биологи и химики чуть ли не на мир начинали смотреть иначе после открытия третьего очка, но ведь не настолько, чтобы каждый урок придумывать какую-то новую сектантскую хрень. Удивительно, как эту особь ещё не зафорсили в ТикТоке другие — это ведь сразу стыд, позор и увольнение — с огромной вероятностью. А может, обошлось бы и без увольнения, кто знает. Сокол, зевнув, положил голову на руки. Биология — такой предмет в их школе, где показывали всякую дребедень и где не приходилось фактически ничего записывать. Ну, если ты только не сдаёшь биологию — тогда Таисия Архиповна ебала похлеще Харитона Серафимовича. Впрочем, это относилось фактически ко всем учителям, ведь все они одинаково стремились к тому, чтобы ЕГЭ сдали с таким охуительным результатом, дабы учителя после сразу одарили обилием почестей и официально признали самым пиздатым. Толик, игнорируя всё на свете, сидел в своём пережившем не лучшие времена телефоне, где экран был треснут в нескольких местах, корпус поцапан и тоже дышал на ладан. Сокол, одновременно пытаясь заглянуть, что делал Толик, и одёргивая себя от этой мысли, по итогу просто застрял на одном месте. Толик, учуяв неладное, отложил телефон и с недовольством воззрился на Сокола, криво улыбающегося. — Ты чё зыришь? — безумно тихо спросил он. — Пиздуй. — Ничего я не зырю, — ответил таким же тихим тоном Сокол, хмурясь. — Что ты делаешь? — Ничего. Толик убрал телефон, вернув себе очень заинтересованный в биологии вид. Мастак в пиздеже, получше даже Сокола, ведь Толик не устраивал клоунаду — он действительно сохранял чёткий вид, даже если его обвиняли в пиздеже. Но его не обвиняли — он хорошо шифровался. Да. Сокол иногда ему завидовал. Вернув взгляд на презентацию, Сокол, прочитав на слайде про естественный и искусственный отбор, зевнул и снова улёгся на парту. Он глянул на Диму, активно конспектирующего весь материал — он всё же сдавал ЕГЭ по биологии, — а затем остановился на Толике — больше было не на ком. Он с ним не общался никогда нормально, пускай имел его телегу и периодически с ним переписывался. Однако они ни разу не гуляли, как друзья. Ни разу ничем не занимались, как друзья. Даже с Машей Сокол раньше хорошо взаимодействовал, но после девятого стал держаться от неё на какой-то дистанции. На самом деле, Сокол ни с кем нормально не общался и даже не имел толком никаких друзей с инета, хотя существовал один безумно громкий, орущий прямо в микрофон, тип, с которым он рубился в Валорант периодически, иногда — в Лигу и в другие онлайн-игрушки. У него был ник Ворон_в_Трусах, но и с ним у Сокола скорее не дружеские, а приятельские отношения. В общем, пиздец грустно понимать на обосранной биологии с маразматичкой, что людей, с которыми можно потусить, у него нихрена нет. — Да чё ты смотришь на меня? — шёпотом спросил Толик, выглядя чересчур напряжённым. — Рожей твоей любуюсь. — Обосраться, — довольно культурно ответил Толик, показывая фак — это уже не совсем культурно. — Слушай, ты не хочешь, э-э… погулять после уроков? — Чего? — задал вполне себе уместный вопрос одноклассник, смерив Сокола таким возмущённым и удивлённым взглядом, словно тот предложил посетить гей-клуб, блять. — Ну мы типа… общаемся, да, но нормально не пересекаемся вне школы. Это не очень круто, мне кажется. Может… ну… — Кость, не еби мне мозги. Я занят после уроков. — О. Ну… ладно. Сокол, огорчённый не удавшимся предложением, снова глянул в сторону презентации с ужасно скучающим видом и опять зевнул. Он готов был поклясться, что сейчас от тоски и уныния просто отрубится, ему даже в телефоне ничего не хотелось делать — настолько он умирал от безделья. Такое состояние возникало у него, как правило, уже после школы, из-за чего он часа два ещё залипал в телефоне, прежде чем поднимал жопу и шёл за комп. В редких случаях ради того, чтобы сделать домашку, — особенно если напрягала расспросами мама. Да, эта хаотичная гиперопека иногда безумно, безумно бесила. Всё же разложившись на парте, из-за чего снова получил злой взгляд от Толика, Сокол достал телефон. Повертел его в руках, разблокировал, снова выключил и опять разблокировал. Зашёл в браузер и почему-то вспомнил о любимой книге Владимира Александровича. Вспомнил его совершенную невозмутимость перед Харитоном и то ебливое утреннее прикосновение к подбородку. Сука. Он прикусил язык, поразмыслил. Вздохнул. «Ладно, в пизду», — подумал наконец-то Сокол и ввёл в поисковик «Цветы для Элджернона», увидел обложку с мышью и не понял, что за хуйня. Это дополнительная версия Рататуя? Не изданная серия в книге про Микки Мауса? Ущербно. Сокол потыкал на некоторые сайты и не обнаружил бесплатной полной версии — везде или отрывки, или платная параша. Отстой. Не намереваясь сдаваться, он просмотрел ещё сайты, нашёл какой-то документ, и это, как ни странно, оказалось то самое добро под названием «Цветы для Элджернона». Зашибись. Сокол на непонятном похуизме открыл книгу, прокрутил до конца, потом вернулся в самое начало и уставился на первые строчки с лёгкой обескураженностью. Сильный контраст безграмотного, странного, путанного текста вызвал диссонанс и мысль, что написал какой-то дебил, и это говно схавали. Хотя если «120 дней Содома» люди хавали, то о чём вообще речь… Тем не менее, первое впечатление было благополучно испорчено. Поэтому он перечитал ещё раз. Потом в третий. Затем зажмурился, открыл глаза — нескладные слова оставались на месте. Неграмотный уёбок вёл дневник, как будто его учили писать не в школе, а в подвале у ебаната-маньяка, бившем его при каждом удобном случае. Мысль, что Владимир Александрович его жёстко наебал, укрепилась в сознании. А если ещё учитывать, что этот высер он назвал «любимой книгой», то ощущение, что над ним поиздевались, тоже усилилось. Из-за всей суматохи в башке возникло желание подойти к учителю и сказать, что он еблан, и эти шутки несмешные. Сокол, ожидая какой-то невероятный сюжетный поворот, листнул дальше, всё больше впадая в отчаяние и злость от наивности героя — Чарли, — который не только хуёво писал, так ещё на мир смотрел хуёво. Он всегда носил с собой ущербную заячью лапку, и это вызывало не умиление, а раздражение. Он даже лабораторной мыши проиграл. Какой гений. В самых жирных кавычках. Ошибки продолжали сыпаться потоком, и Сокол аж физически почувствовал, как у него внутри всё сжалось от боли за русский язык. Хотя он не любил русский и не считал себя неебическим грамотеем. Скорее так, любителем, ставящим запятые по принципу «Я так вижу». Сокол, озадаченно вчитываясь в сумбурный поток текста, на короткую секунду подумал, что так и задумано, такова мысль данной истории. Он поморщился. Сокол ненавидел, когда учителя говорили: «Это художественный приём», ведь это всегда означало: «Ты не понял, но делай вид, что понял, иначе двойка». Ебучая литра. Он до сих пор не мог врубиться, зачем заставлял себя страдать и вообще открыл книгу, когда привык полагаться на краткое содержание — в лучшем случае. В худшем — на название истории, из-за чего, во время изучения «Мёртвых душ», знатно облажался. Короче, ему совершенно не нравилось, что он пренебрегал своими крутейшими принципами ради уёбка, ведущего себя как чертила без мозгов и с полным чувством вседозволенности. Пидрила. Тем не менее, он всё равно вспомнил слова Владимира Александровича: «Она показывает, что значит быть человеком, даже если ты отличаешься от других», и пока Сокол до этой глубочайшей мысли не дошёл, хотя очень, действительно очень пытался. Всё, что на данный момент он хотел, забить огромный хуй на эту книгу и сосредоточиться… Блять, на биологии тоже не веселее, наоборот — в миллион раз херовее. Сокол находился в безвыигрышном положении, где всё утыкалось в то, что ему нечем заняться. Поэтому он, оглядев класс, тотально игнорировавший инфу про эволюцию, продолжил читать. Сейчас эволюция ему бы точно не помешала. Определённо. Или скорее даже главному герою. — Бля, — сказал он вслух, и Толик тут же обернулся.  — Ты чё?  — Ничего. Толик, нахмурившись, покачал головой и вернулся к своему треснувшему экрану. Сокол же, с тяжёлым вздохом, вновь посмотрел на буквы в электронной книге, ощущая, как с каждой строчкой он то умнел, то снова тупел. К «Атчёту 7» Соколу стало неожиданно интересно — станет ли этот одарённый умным? Или же всё будет только хуже? Куда повернёт сюжет? Пожалуй, чего не отнять у этой истории — это нетипичности, которая напрочь отсутствовала у классической русской школьной литературы, где всё было пиздецово нудно. Выделялся среди этого мрака Салтыков-Щедрин, но читать его высер — это лютейший трэш. Он писал как будто под грибами, а Сокол не привык упарываться перед тем, как открыть великое произведение и вкусить его. Тем более ради Салтыкова-Щедрина. Сокол вернулся к книге. И, к своему удивлению, не закрыл её вплоть до звонка.

***

— Владимир Александрович, можно вас на минутку? Учитель русского и литературы, подходя к кабинету с чашкой кофе — аромат стоял ядрёный, — посмотрел на Сокола с таким лицом, будто тот собственноручно придушил новорождённого котёнка. Судя по всему, его были не очень рады видеть, что немудрено, — за целый день они встретились чаще, чем за всю прошедшую неделю. Шли на рекорд, получается. — Я занят, — сказал Владимир Александрович, но всё же остановился рядом с классом, пока вокруг горланили школьники. — Ну, тогда я быстро… Вы это... э-э… Вы читали «120 дней Содома»? Теперь Владимир Александрович искренне удивился, отчего даже его взгляд изменился, показался более… заинтересованным? Он сделал глоток своей фигни, внимательно изучая лицо ученика, от неловкости потоптавшегося на месте и криво улыбнувшегося. Почему-то Сокол почувствовал себя последним дауном. Неприятненько. — Мне кажется, Соколов, это не входит в учебную программу. И тем более не подходит под твою возрастную категорию. — Да в смысле! Мне семнадцать! И уже в январе восемнадцать будет! — Сокол чуть не топнул ногой, недовольный тем, что его не воспринимали всерьёз. — И вообще, какая разница? Типа, читать про офицера и проститутку это норм, а про «120 дней Содома» — не? Владимир Александрович смерил его ещё одним очень долгим взглядом — уже безэмоциональным. Он снова стал спокойным типом, как будто на антидепрессантах, отчего создалось впечатление, что он с лёгкостью закосплеет чувака из старого игрового мема: «О нет, всё пропало». Реально: учитель выглядел как человек, абсолютно на всё насравший. Да, такого пидораса будет тяжело выгнать со школы. Сука. — Ты сравниваешь глубокую литературу с фетишисткими наклонностями больного человека, совратившего сестру своей жены и устроившего на свободе содомию, — холодно произнёс Владимир Александрович, чуть наклонив голову набок. — Возможно, ты немного не понимаешь весь масштаб событий. — Да всё я понимаю! — сказал Сокол, и к ним снова повернулись зеваки, сидящие возле окна. — Короче, ладно. Пофиг. Я хотел… ну… сообщить вам, что я решил почитать «Цветы для Элджернона». Теперь безэмоциональный взгляд снова стал… эмоциональным? Это что, удивление? Сокол ни черта не понимал, хотя он очень внимательно смотрел на лицо Владимира Александровича, пытаясь уловить на этом бледном пиздеце хоть что-то человеческое. С каждой минутой Сокол всё больше видел в нём закос на Дракулу, а не на человека. — Вау, как замечательно, — равнодушно проговорил Владимир Александрович, и Соколу жёстко захотелось въебать ему с ноги. — Может быть, ты ещё наконец-то прочитаешь заданную литературу? Сокол нахмурился, чувствуя к этому уебану сильнейшее раздражение. Он снова понял, как сильно желал, чтобы этот неебический отличник в прошлом съебал со школы, разочаровался в жизни и суициднулся к херам собачьим от понимания, что всем насрать, какие у тебя там достижения. Хоть изобрети лекарство от рака — тем, кто не болеет им, будет абсолютно похуй. Но на Владимира Александровича будет похуй уж точно всем. — Может быть, вы прекратите вести себя так напыщенно, а? — парировал Сокол, не отводя взгляда, где явственно читалась злость. — Я вам вообще-то душу, считайте, открываю! Владимир Александрович медленно сделал ещё один глоток, давая себе время обдумать ответ. Его лицо оставалось безмятежным, но в глазах мелькнуло что-то неясное, будто он забавлялся. Урод ебанный. — Я веду себя в соответствии с твоим поведением, Соколов. И я рад, что ты начал читать хоть что-то, но это по-прежнему немного не то. Хотя для аргументов неплохое начало, — поразмыслил Владимир Александрович. — Надеюсь, ты не будешь писать про «120 дней Содома». — Да какие аргументы, блин! — недовольно бросил Сокол. — Если захочу, я хоть из порнохаба их приведу. Владимир Александрович вновь отпил кофе, с полным равнодушием слушая эти пустые и грязные речи. Потом, когда Сокол почти решил отобрать кружку и разбить её, он размеренно сказал:  — А твои родители в курсе, чем ты занимаешься? — Да что вы… да какого!.. — Сокол, поспешно оглядываясь, сжал кулаки, чувствуя, как горели щёки. — Я несерьёзно! И речь не об этом… Да блин, я уже не догоняю, о чём речь… Но это неважно! Короче, вы фиговый слушатель. Владимир Александрович с чувством кивнул, и Сокол ощутил небывалую потребность угандошить пидора. Его так даже не бесили тиммейты в игре, хотя они те ещё редкостные долбоёбы без матерей и отцов, как и этот, судя по всему, блядский учитель русского и литературы. — Знаешь, в некоторых моментах ты очень наивен, Соколов, — спокойно сказал учитель. — Тебе следует пойти на физкультуру. Иначе ты не успеешь переодеться и снова опоздаешь. Хотя тебе не привыкать, не так ли? Сокол, поджав губы, безумно сильно захотел послать Владимира Александровича нахуй. Или в грязную от поноса жопу, которая ещё воняет, как хлев со свиньями. Он нахмурился, всем своим видом показывая полное пренебрежение и недовольство, которое, впрочем, учитель вообще не воспринимал всерьёз. Он продолжал тупо смотреть. — Знаете, я думаю, Харитон Серафимович прав, и вы рано или поздно всё же уволитесь, — процедил Сокол, копируя манеру учителя. — Всё рано или поздно происходит. Или ты хочешь подсобить? — уточнил Владимир Александрович. — С радостью бы, — фыркнул Сокол, сжимая челюсти так, будто пытался раздавить между ними грецкий орех. — И уже, знаете, есть прекрасная для этого причина. Я могу спокойно рассказать отцу о том, как вы пренебрегаете учебной этикой. Или даже в ТикТоке. Думаю, там вас точно сразу отменят. Владимир Александрович не дрогнул. Наоборот — нарочито громко вздохнул. Он сделал ещё один глоток кофе, поправил свободной рукой закатанные рукава светло-синей рубашки и, склонив голову, произнёс с ледяной вежливостью: — Как мило, Соколов. Сокол почувствовал, как его начинает распирать от неконтролируемой злобы. Он хотел ответить что-то ядовитое, остроумное, убийственное, но на языке кроме «Пошёл ты нахуй, уёбище» ничего не вертелось. А это определённо не остроумное. — Это очень мило, ага, — выдавил он сквозь зубы. — Вот и славно, — мягко, почти ласково отозвался Владимир Александрович. — Да замечательно! — Действительно. Очень замечательно, — заключил учитель, уже поворачиваясь к двери. — Крайне взрослое поведение для почти восемнадцатилетнего человека. Владимир Александрович зашёл в класс, и Сокол, не успев бросить ответный комментарий, остался стоять напротив огромного окна, открывавшего вид на внутреннюю часть двора. Он, стиснув зубы, бесился из-за этой тупой, взявшейся из ниоткуда, вражды, которой не было ни с одним из учителей. Даже Харитон Серафимович его так не раздражал, хотя этот тип был удивительным долбоёбом. Только ему начинало казаться, что учитель русского и литературы норм челик, как тот умудрялся какой-то совершенной хуйнёй испортить о себе всё мнение. Конченый. Хотелось просто выбросить его из окна или окунуть в унитазе с говном, чтобы понизить самомнение. Сука. Сокол помассировал виски, искренне мечтая испортить жизнь этому пидорасу. Может быть, заваливать его вопросами и срывать уроки? Или подсыпать слабительное в кофе? Где он там его делает, блять? Наверняка в учительской, где они собираются на сходке, есть вся эта зона для чаепития. Вот можно было бы устроить поносную вечеринку. Причём всем... Сокол задумался, посмотрел на Владимира Александровича, засевшего за своим ноутбуком. Фыркнул. Надо будет точно подсыпать слабительное, чтобы не смог сидеть на одном месте смирно. Какое же Сокол испытает удовольствие, когда эта напыщенная морда будет бегать срать каждые десять минут. Заебись приключение. Никому не пожелаешь. Сокол неожиданно поймал взгляд Владимира Александровича, увидел его лёгкую улыбку и замер, решив, что тот прочитал его мысли. Потом он, очнувшись, быстро развернулся и пошёл к раздевалке. Ну и в пизду этого фрика — впереди охуительная физра с вовсе не выдуманными историями от главного клоуна школы. После Владимира Александровича, конечно.