Он любил драму и кофе

Сокол нередко бывал в других городах — преимущественно, в курортных, куда он с родителями каждое лето выезжал. Раньше ещё везло с мамой выбираться перед Новым Годом в Сыктывкар — в столицу Республики Коми, где приходилось посещать врачей до определённого периода — у Сокола был порок сердца, который официально сняли относительно недавно, в четырнадцать лет. Мама любила рассказывать по вечерам, при тусклом свете от вытяжки, как она, только родив сына, держала его на руках и не могла нарадоваться очаровательному тёмному чубчику на голове Сокола, вызывавшему тогда улыбку. Отец в такие моменты тоже присоединялся и делился своими эмоциями от первого вида Сокола, часто с теплотой и какой-то особенной заботой. В Сыктывкаре, как и в Усинске, были однотипные виды, хотя это свойственно всей России или даже всему миру, ведь рядом с крупными постройками всегда соседствовали полуразвалившиеся дома. Но в Сыктывкаре эти виды особенно поражали, ведь даже в центре очень часто встречались деревянные, убитые дома, которые уже давно подлежали сносу. Однако их не сносили, видимо, забив огромный хуй на благоустройство города. В Усинске такого, стоило отдать должное, не было. Здесь встречались только пятиэтажные хрущёвки и девятиэтажные брежнёвки — особенно они, ведь их наблюдался прям передоз, и в районе, где жил Сокол, который буквально находился рядом со школой и ебейшей деревянной церковью, этих уродских оранжевых домов было до пизды много. Они создавали клетку, купол, напоминавший загон или даже муравейник, вызывавший лишь панику. Их даже разместили по-дерьмовому странно, отчего ощущение клетки не казалось преувеличением: эти ебучие брежнёвки располагались так, что сзади, спереди и по бокам они закрывали тебя, пока в центре этого пиздеца находились всратая и переделанная миллион раз детская площадка, уже превратившаяся в парковку для машин, и детский сад, выглядевший как очередная, но разукрашенная в жёлтый, тюрьма. Хотя как тюрьма выглядела ебучая серая школа. От неё был такой мразотный вайб, что не хватало только проволоки, чтобы почувствовать себя зеком, а не учеником одиннадцатого класса. Гении ебанизма ещё зачем-то покрасили в розовый… или в пурпурный — в хуйню какую-то — стыки школы, из-за чего это смотрелось более нелепо и уёбищно. Это как добавить гирлянду с хуём в туалет, стоящий на пустынной земле, где происходили взрывы. Тупо, короче. Сокол, переходя дорогу по пешеходке, а потом ещё одну, уже без пешеходки, поравнялся со своим домом, пока глядел на оранжевое недоразумение с другой стороны, откуда, из первого подъезда, выходили люди, вытаскивавшие огромный диван. Заебись веселуха. Сентябрь в Усинске был холодным, как и, преимущественно, лето. Всё же это северный город, построенный на болотах, что прекрасно иллюстрировали ебучие комары, с особой силой атакующие летом и не позволяющие даже нормально выйти вечером. Лишь к сентябрю эти кровососущие пидорасы пропадали, только данный факт не особо радовал. Точнее, радовал, но блять. Летом тоже хотелось жить нормально, а не сидеть дома из-за страха, что ебучая летающая хуйня обкусает тебя. В общем, Сокол не особо жаловал место, где родился, и в основном видел минусы. При этом он нихера не знал, где хотел бы жить сейчас, ведь это надо обживаться, перевозить вещи и пиздострадать в одиночестве. Работать, по правде говоря, тоже особо не хотелось, как и сидеть на шее родителей. Ну просто хуйня. Добравшись до металлической двери, покрашенной в оранжевый, Сокол потыкал кнопки на обшарпанном механическом замке, который нельзя было даже специальной магнитной приблудой открыть, и зашёл внутрь плохо освещённого подъезда, сразу же слева, под лестницей, замечая разбросанные небрежно велосипеды. На нижней ступеньке виднелась блевотня, и Сокол скривился, не понимая, как можно срать там, где живёшь. Мама часто рассказывала, что в их подъезде, на девятом этаже, живут алкоголики, которые то срут, то блюют, то ссут, отчего воняет пиздец, то кровью истекают после поножовщины. Сейчас эти чуваки, вероятно, решили просто облеваться, и витавший кислый запах вызывал омерзение и рвотные позывы. Обойдя эту хуетень, Сокол проигнорировал доску новостей, где висели открытки и должники, а ещё всякие новостные херни, которые никто в жизни не читал — Сокол в этом ни разу не сомневался. Он достал ключи и открыл сначала первую дверь — и закрыл её, а потом и вторую, попадая домой, где в нос сразу же ударил запах свежеприготовленной еды. У него, после физры и этого адского нервняка, особенно разгулялся аппетит, и он готов был поклясться, что сожрёт целую курицу, если ему дадут. А в прикуску захавает макароны или гречку. Рис он совершенно не любил, хотя он нравился ему в роллах. Ну и в плове тоже недурно. Но именно белый рис с какими-нибудь котлетами — не, отстой. — Привет, мой милый! — радостно сказала мама, выглянувшая из зала. — Как у тебя дела? Что нового в школе? Эльвира Игоревна Соколова была очень броским человеком, и дело не в том, что она одевалась как-то ярко, нет. По характеру она такая, что иногда немного раздражало Сокола, хотя он любил свою мать и радовался, что та не ограничивала его, как некоторые долбоёбки, готовые жопу сыну подтирать. Эльвира Игоревна же давала полную свободу Соколу, нередко потакая всем его хотелкам. Возможно, единственный ребёнок в семье сыграл свою роль, ведь всё внимание было сосредоточено лишь на нём. Соколу это нравилось, и он бы ни за что не принял своего потенциального брата или потенциальную сестру — ни тот, ни другая ему не всрались совершенно, и это добавит слишком много проблем, причём не только в духовном плане, а и в материальном. Маленькие дети это лютейшей пиздец, и он честно не знал, как его выходили и не прибили в процессе. Ему часто рассказывали, что он был пиздецки проблемным ребёнком. Как будто сейчас что-то изменилось. — Меня сегодня достал классрук, — ляпнул Сокол, снимая обувь и вешая куртку. — И дебил с математики. — Почему? — спросила Эльвира, проходя на кухню. — Будешь есть? — Ага, спасибо, — кивнул Сокол, оставаясь в коридоре. — Я со всеми просрался чёт. — А классный руководитель у вас это тот, о котором Витя говорил? — уточнила мама, беря из шкафа белую тарелку, а из холодильника кастрюлю. — Да. Тот самый дебил. Ну, он тоже, кстати, с математиком сегодня посрался, потому что математик клоун педальный. Какую-то херотень нёс, я ему заявил, чтобы рот свой заткнул… Ну, не так, конечно, мягко. А он позвал классрука и отчитал нас обоих. — О-о, насыщенный денёк, — с улыбкой ответила Эльвира и в шутку добавила: — Родителей к директору не позвали? — Ха-ха. Очень смешно, мам. Я сейчас вернусь. Сокол, подобрав рюкзак, удручённо пошагал в свою комнату. У них была по современным рамкам нихуёвая такая квартира — трёхкомнатная, доставшаяся от бабки по материнской линии, со свежим ремонтом, всё такое хорошее и пиздатое до тошноты. Даже была отдельная зона для мамы, где находилась её охуенно огромная библиотека, и два балкона, один из которых был специально утеплён и сделан под рабочий мини-кабинет отца. Самое ироничное, его балкон находился так, что он постоянно видел свою любимую школу через дорогу, а рядом эту плешивую церковь, откуда постоянно раздавались колокола. Просто прелесть, какая богоугодная хуйня. Зайдя в комнату, Сокол кинул на игровое кресло, выпрошенное на прошлый Новый Год, рюкзак и быстро переоделся в более привычный комплект домашней одежды: шорты и чёрная футболка с логотипом Mortal Kombat. Он задумчиво глянул на телек и плойку, выпрошенную уже на прошлый день рождения, прикидывая, чем следует ему заняться. Домашку, конечно, делать он не собирался — ну, по крайней мере, сейчас. Возможно, перед уроком что-нибудь нахерачит, но это не точно. Сокол привык действовать методом «меня не ебёт до тех пор, пока не возьмут за жопу», поэтому да. Домашка чаще всего откладывалась в долгий ящик. Единственное, он хотел всё же настрочить сам, даже без ИИ-шки, совершенно рофляное, в стиле тех ебливых фанфиков у Машки, сочинение про котят и сдать эту парашу Владимиру Александровичу. Сокола прямо-таки разрывало от желания показать, что он вообще-то нихуёвый такой ученик, просто пиздабол немного. А, с другой стороны, какие к чёрту котята? И причём здесь Владимир Александрович, который успел выбесить знатно? Мало того, что этот уёбок взял за подбородок, так и пидорские фразы бросал, ещё сильнее доказывая свою голубую сущность. Пусть, сука, с физиком развлекается, а не с учениками. Сокол выдохнул, прекрасно понимая, что сучий случай с подбородком до сих пор не оставлял его в покое. Гадство. Это пиздец как раздражало. Он пытался убедить себя, что ему глубоко похуй — и до этого ведь было совершенно похуй на учителя, только и делавшего, что кривившего рожу и всё. Но блять. Ебанина прокля́тая. Нарушение личных границ обезоружило Сокола, никогда не сталкивавшегося с подобным. Да, Толик мог приблизиться, мама с папой обнять, однако точно не учитель, который поправил одежду, а потом взял за подбородок. Это ведь уже совсем другое дело. Он был так близко. Сука, этот пидорас находился очень близко, и Сокол не мог избавиться от картинки в мозгу, от серых глаз Владимира Александровича, который всегда смотрел до странного безжизненно. И сука. Почему-то очень хотелось, чтобы в этих глазах появился интерес. И чтобы учитель снова нарушил личное пространство, даже если просто поправить одежду. Может быть, намеренно прийти растрёпанным? Не застегнуть пару пуговиц? Что стоило сделать, чтобы этому пидорасу, ебущемуся с физиком, снова стукнула в тупую башку идея нарушить личные границы? — Кость, иди есть! — позвала мама. — Еда же остынет. Сокол, встрепенувшись, поджал губы, прогоняя все тупорылейшие мысли и желая лишь одного: нажраться до отвала и засесть в компе. Но сначала надо будет написать сочинение — всё равно Ворон, наверное, не в сети. А потом, если его игровой товарищ, орущий, как ебучая чайка, задержится, то Сокол, так уж и быть, вернётся к любимой книге Владимира Александровича. На крайняк, посмотрит ебейший краткий пересказ на Ютубе или в ТикТоке, чтобы выглядеть до пизды умным и эрудированным и сразить наповал своим невообразимым интеллектом ебаната, являющегося его классным руководителем. Да, план пиздец как надёжен. Надёжнее только правление лысого и ботоксного ебаната, никак не уходящего с поста президента. Сука, ну вот надо же было назвать ребёнка «Владимиром». Интересно, учителю норм, что его имя сокращалось до уебанского «Вовы»? Типа… «Эй, Вова, чё как?» — просто херня же мирового масштаба. — Костя! — Я иду! — крикнул Сокол, выходя из комнаты и шагая по светлому, бежевому коридору в сторону кухни. — Ну и чего ты так долго? — спросила мама, глядя на сына. — Да я просто задумался. — О чём, если не секрет? — поинтересовалась Эльвира, заново подогревая еду. — Ну… — Сокол, взяв вилку, сел на своё место, рядом с вязаной маленькой корзинкой, где были покиданы конфеты и различные печенья в пакете. — О том, что классрук всё же странный. В смысле… предыдущей училке было плевать, что мы делали. А этому нет. И вообще, разве не тупо, что он, хрен с горы, сразу ведёт одиннадцатый класс? — Твой отец считает его очень хорошим и грамотным человеком. Ты же знаешь, он не разбрасывается комплиментами. — Ага. Точно. Мама поставила тарелку, затем выключила чайник и, налив себе чай, подсела за стол к сыну, доставая пачку овсяного печенья. При всей своей любви к сахару и углеводам, она сохраняла удивительную фигуру и, возможно, всё дело в том, что она ходила в спортзал и следила за собственной внешностью. Она вообще была как с обложки журнала, как и Владимир Александрович… Сука, опять он. — Знаешь, мне кажется, у вас просто разный характер, поэтому тебе сложно найти общий язык, — предположила Эльвира. — Но, Кость, тебе бы по-хорошему чуточку серьёзнее к этому относиться. Ты уже нашёл репетиторов? — Я не искал. — Время идёт. Я не сомневаюсь, что ты сдашь. Но немно-ого надо этому подсобить, понимаешь? Литература это не физика, но там нужно зубрить и понимать. Ты способный, я верю в тебя, и всё же… Поищи, а? Разговоры об экзаменах всегда убивали Сокола и невыносимо раздражали, и он готов был каждый раз выть от злости. Он не хотел искать никаких репетиторов и уж тем более сдавать эти самые экзамены. Это не имело смысла. Экзамены — тупая и пафосная залупа, лишний нервняк, который нахуй никому не сдался. Это не «Единый государственный экзамен», а «Единый грёбаный экскремент». Полная хуйня. — Слушай, ты читала «Цветы для Элджернона»? — спросил неожиданно Сокол, тыкая вилкой в макароны с фаршем. Мама, удивившись, вот-вот собираясь откусить от овсяного печенья, замерла с этим самым печеньем, выглядя теперь ещё до кучи озадаченной. — Да. А что? — О чём эта книга? Типа… она реально крутая? — Ну, она поднимает многие социальные темы. Одиночество, любовь, человечность… Тебе понравилась эта книга? — Я её начинал, но там он, э-э, так в начале тупо пишет? — Так это ведь специально, Кость, — заметила Эльвира. — Ты наблюдаешь за тем, как человек с ограниченными возможностями становится гением. Это очень интересный приём. — Чем она может зацепить? — Тебе для чего-то это нужно? — тут же спросила Эльвира. — Обычно ты не проявляешь интерес к книгам. — Ну, наткнулся просто. Интересно. — Это философский роман, Кость. То есть тебе не следует ожидать там эпика или каких-то сражений, — поделилась Эльвира, всё же откусив печенье. — Но, знаешь, есть философские романы откровенно нудные, а в случае «Цветов для Элджернона» — нет. Преимущественно, это хорошо работает за счёт первого лица. Мне кажется, даже не эмпатичный человек в итоге погрустит. Сокол, уплетая еду, медленно кивал, соглашаясь с тем, что пока не особо понимал. Лучше бы эта книга была тем самым сентиментальным романчиком, так было бы проще. А сейчас ничего не проще, стало очевидно, что Владимир Александрович не только в работе душный, но и как личность тоже душная, раз ему нравились такие произведения. Печально. — Понятно, спасибо. — Я могу дать тебе книгу, если хочешь. У меня она есть. — Да, давай. Будет супер, — бросил Сокол и зачем-то добавил: — Эту историю, кстати, любит классрук. Он утверждал, что это хороший, э-э, аргумент для сочинения. — О, милый, это правда. Там много можно проблематик вытащить. — Точняк. Эльвира, понаблюдав за сыном, почти доевшим макароны по-флотски, сделала небольшой глоток чая и задала тревожащий душу вопрос: — Тебя что-то волнует? Сокол, тут же вскинув голову, с вопросом посмотрел на мать, активно размышляя: умеет она читать мысли или нет? Если бы умела, то сейчас бы точно отчитывала его за весь пиздец, который творился в мозгу. А так... Кажется, ей, слава Богу, было ничего неизвестно. Заебись. — Нет, всё хорошо. Я просто немного устал. — И снова начал есть в надежде быстрее расправиться с порцией. — Ну, а у тебя как дела? Ты типа... отдыхаешь сейчас? — Можно и так сказать. Мне хотелось встретить тебя. — О. Это мило, — неловко отреагировал Сокол, отводя взгляд в сторону. — Кстати, а можешь слабительное дать? — У тебя... — Мама! Нет! — вскрикнул жутко смутившийся Сокол, предполагая, что сейчас пойдёт. — Просто можешь его дать, пожалуйста? Желательно, самый ядрёный. Может быть, у тебя даже есть, э-э, порошок? — У тебя что, запор? — всё же произнесла Эльвира, и Сокол страдальчески застонал. — Да ладно тебе, это же естественно. — Мне... нужно... пж... — прошептал могильным тоном Сокол, ловя лютейший приход кринжа. — Ладно-ладно, ты уже как помидор, — засмеялась Эльвира. — Я думаю, в аптечке завалялось. Я вечером поищу, хорошо? — Хорошо. — Ты только не перестарайся с дозировкой, иначе, боюсь, у тебя уже будет не запор, а понос, — поддела Эльвира, улыбнувшись. — В школе. Позор на всю жизнь. — Ты ужасна, — пролепетал Сокол, неловко доедая последние макароны. — Яблоко от яблони... Сокол закатил глаза и неуверенно взял мини-сникерс, уставившись в уже пустую тарелку. Действительно ли он планировал пробраться завтра в учительскую и устроить поносную вечеринку всем учителям, а особенно Владимиру Александровичу, или всё же он возьмётся за ум и будет прилежным учеником? Ха. Ха-ха-ха-ха. Он клал хуй на прилежность и прочую парашу: если Сокол задумал, то он доведёт свой план до конца. Главное, чтобы в процессе не возникли непредвиденные обстоятельства, ведь тогда они точно всё к чертям испортят. А пойти к отцу, то бишь к директору, и объясняться за свой отстойный поступок совсем не хотелось. В конце концов, он же не скажет, что планировал вызвать диарею у одного ебаната, верно? Его просто не поймут. — Ладно, спасибо, — проговорил Сокол. — Было очень вкусно. — Оставь посуду, я помою. — Да не... Я сам помою. Спасибо. Сокол поднялся и быстро сполоснул тарелку, не желая быть окончательно долбоёбом и бытовым инвалидом. Конечно, да, он тот ещё долбоёб, однако напрягать мать мытьём собственной посуды, из которой он жрал, как-то не очень круто. Поблагодарив ещё раз за еду, Сокол направился в свою комнату, где написал Ворону и спросил, пойдёт ли он играть. Тот ответил: «Чуть попозже, я пока занят», и Соколу ничего не оставалось, как начать писать неебическое сочинение для Владимира Александровича. Он был уверен, что тот охуеет от способностей своего ученика и пожизненно наградит его званием «Самый главный ебанат в классе». А, может, нет. Посмотрим.

***

Закрыть дверь. Дёрнуть ручку. Проверить стык. Снова дёрнуть — и ещё раз, чтобы наверняка убедиться, что дверь и правда закрыта. Да, теперь он дома. Но надо ещё раз удостовериться. Вдруг он, на самом деле, не закрылся, и тогда ночью к нему проберутся воры. Украдут вещи. Навредят. И где тогда жить? Владимир Александрович, тяжело вздохнув, уткнулся лбом в холодную поверхность, с усталостью роняя сумку, где хранились все важные вещи, в том числе и ноутбук, который он практически всегда таскал с собой. Возможно, ему стоило относиться к нему более мягко, ведь техника — хрупка и непостоянна, но он так вымотался за сегодняшний день, что совсем ничего не хотелось. Только есть. И спать. Да, этого даже больше, чем есть. Раздавшееся мяуканье вывело его из коматозного состояния, и Владимир, моментально забыв про усталость, обернулся и увидел чёрного, с серо-коричневой грудкой, кота, очаровательно смотревшего на хозяина своими жёлтыми глазами. Владимир, поджав губы от приступа умиления, улыбнулся и прижал ладонь к груди, чувствуя себя капельку лучше, чем минуту назад.  — Милый мой, сладкий, привет. Ты скучал, солнышко? — тут же понизил голос до сюсюкающего Владимир и опустился на колени прямо в брюках, принявшись во всю чесать жутко пушистого кота, начавшего охотно и громко мурчать. — О боже, какой же ты сегодня любвеобильный, Черныш. Да, ты любвеобильный, лапушка моя. Ты ведь лапушка? Конечно, ты лапушка. Мой маленький котёнок. Зрачки кота расширились, он начал ходить туда-сюда и обтираться о хозяина, даже подставлять попу, чтобы по ней, в зоне спины рядом с хвостом, похлопали. — Как ты провёл свой день, малыш? — спросил Владимир, чувствуя, как кот уткнулся мокрым носиком ему в руку. — Да, ты, сладкая булочка. Моя ты маленькая прелесть, ну какой же ты невероятный. Черныш протяжно мяукнул, как будто зевая, и Владимир обхватил его за пушистые щёчки и чмокнул в голову, а затем ещё раз и ещё под недовольное фырканье Черныша. — Хорошо, хорошо, радость моя, не буду больше. — Владимир ещё раз быстро чмокнул Черныша, когда тот осторожно коснулся лапкой его колена, привлекая к себе внимание. — Хотя нет, буду. Черныш снова принялся ходить возле Владимира, который гладил его вдоль спины, а иногда делал кольцо из сложенных пальцев, чтобы кот сумел просунуть туда свою пухленькую мордочку, — Черныш по странным обстоятельствам очень это любил. В конце концов, Черныш просто повалился на спину и растянулся во всю длину, подставляя светло-серое пузико и позволяя Владимиру докоснуться до этого священного места. Тот, конечно же, охотно этим воспользовался, не в силах оторваться от своего кота, всегда встречающего его после работы — так было и в Нижнем Новгороде, и здесь, в Усинске. Черныш был единственным созданием, скрашивавшим будни и одиночество, продолжающееся, кажется, вечность. Владимир не знал точно — он просто чувствовал, что никогда не мог быть своим, даже если вокруг находились хорошие люди. Это вгоняло лишь сильнее в тоску, тоже ставшую постоянным спутником в жизни Владимира. Он поднялся, когда понял, что потратил слишком много времени, хотя сюсюкаться с Чернышом было довольно приятно. И это точно лучше, чем возвращаться в серую, депрессивную реальность, где нужно обязательно решать бытовые, однотипные дела: разобрать продуктовый пакет, переодеться, сложить вещи, почистить лотки кота, чтобы ему было комфортнее ходить в них, покормить его же, самому поесть, пропылесосить — Черныш линял каждый раз так, словно его никогда не вычёсывали, убрать шерсть с кровати, подготовиться к урокам в среду, и только потом заняться своими делами, если будут силы. Ведь в основном, к сожалению, их не оставалось. Их не было уже в моменте, как Владимир приходил домой, но он не мог позволить дому зарасти грязью. Его пугали потенциальные тараканы, которые всегда здесь ползали, когда ещё были живы мать и отец. Те, конечно, совсем не следили за порядком. Но Владимир, особенно после ремонта, следил за ним. Тщательно. Очень тщательно. — Ты проголодался, булочка моя ненаглядная? Хочешь кушать? — таким же нежным тоном спросил Владимир, и Черныш, уже поднявшись, мяукнул, начав медленно перебирать передними лапками. — Боже, какой же ты сладкий. Сейчас, дай мне немного времени. Владимир, взяв продуктовый пакет, понёс его на кухню. Он вытащил кошачий корм, газировку, сок, мясо, полуфабрикаты, крупы, молоко и конфеты с печеньем к кофе, хотя предпочитал в основном жевать это без ничего — всухомятку, когда нервы брали вверх. Он быстро высыпал макароны и рис в опустевшие ёмкости и поставил всё в шкаф, соблюдая порядок и эстетику — всё должно не просто лежать на своих местах, а красиво лежать. Затем он пересыпал сухой корм в специальный контейнер, а мокрый разложил в деревянном органайзере. Убрал продукты в холодильник, где тоже царил завидный порядок, в ёмкость перетащил конфеты из целлофанового пакета, а печенье, запакованное, положил в вязанную неглубокую корзину, чтобы и на столе тоже стало нормально, не захламлено. Когда и с этим было покончено, Владимир быстро переоделся в домашний комплект — обычные чёрные штаны и тёмно-синий бесформенный свитер в стиле Ван Гога, повесил на вешалку все вещи, прикидывая, когда лучше постирать, и подумал, что до конца недели надо будет обязательно прийти в пиджаке в качестве разнообразия. Разобравшись с некоторыми делами, Владимир выдавил Чернышу, нетерпеливо тянущемуся к миске, мокрый корм, а сам направился в туалет — выбрасывать непригодный наполнитель и подсыпать новый. В идеале, сегодня следовало ещё вынести мусор, но… Он так устал. Может быть, завтра? Обязательно, иначе могли завестись тараканы. А тараканы это плохо. Черныш будет бояться. Он заболеет. Владимир, вздохнув, вновь вернулся к холодильнику, вытащил оттуда кастрюлю с остатками плова и положил в тарелку, а саму кастрюлю помыл — как и все миски Черныша, за исключением миски с сухим кормом — там пока он ещё оставался. Владимир поставил тарелку с едой в микроволновку и, пока та разогревалась, включил робот-пылесос и принялся активно убирать чёрные клочки шерсти сначала с пледа, затем — с покрывала. Он не спал под одеялом, считая это не только неудобным, так ещё и бесполезным. Когда порядок, по мнению Владимира, наконец-то наступил, он вернулся на кухню — снова подогревать еду, которая уже немного остыла. И так эти ритуалы повторялись каждый день. Каждый. Божий. День. Владимир уже чувствовал себя истощённым. — Как-то не очень, да, милый? — спросил Владимир, наблюдая, как кот, убежав из комнаты из-за робота, примчался к хозяину. — Понимаю, Черныш. Он и правда шумный. Кот сел на попу, и Владимир под короткое мяуканье взял Черныша на руки и поцеловал в мокрый носик. — Ты ж моя крохотулька, — произнёс он, явно понимая, что его кот вовсе не крошечный, а довольно здоровый кабан. И всё же Владимир всегда будет считать его маленьким котёнком, любящим спать на подушке совсем рядышком, как человек. — Солнышко моё, да? Когда раздалось пиликанье от микроволновки, Владимир, отпустив сопротивляющегося Черныша на пол, вытащил еду и сел. Кот тем временем, не теряя ни минуты, запрыгнул на соседний стул, а оттуда — на стол и по-королевски улёгся, смотря на хозяина. Тот не прогонял его, пускай нередко из-за этого и страдал — кошачья шерсть была везде. С другой стороны, мурчащее общество Черныша хотя бы немного скрашивало время, и Владимир не чувствовал себя слишком одиноким. До момента, пока не начинали завладевать спонтанные мысли, доводящие ещё больше до апатии. Он вообще не помнил, когда в последний раз испытывал радость. Кажется, никогда. Даже с антидепрессантами всё было просто терпимо. Но не хорошо. А сейчас так вообще… Включив на телефоне обзор очередного российского трэшака, Владимир тихо вздохнул, наблюдая за котом, который тоже поглядывал на двигающуюся картинку на экране. Владимир потрепал Черныша за ухом, пока звук чужого голоса создавал иллюзию присутствия, будто в комнате не только он и кот, а ещё один живой человек. Это тоже повторялось из раза в раз: вот так приходить домой, искать подходящее видео, включать его и есть. Это был настоящий день сурка, от которого не получалось сбежать. Однотипность убивала, хотя Владимир считал себя консерватором и к новшествам относился предвзято. И всё же однообразие вгоняло в уныние. Закончив с едой, Владимир помыл посуду и убрал ковры в ванной, чтобы пылесос не застопорился на них снова и не начал звать на помощь. А уже затем он, взяв сумку с ноутбуком, прошествовал в комнату, к своей рабочей зоне, отделанной в светло-серых и белых оттенках. На пустой стене висел чёрно-коричневый гобелен с картой Таро «Император», и иногда Владимир думал, что его следовало всё же снять. Потом передумывал и откладывал дело на потом, не считая его таким уж важным. Да и сил не было серьёзно размышлять и ломать голову, как поступить с декорацией, делающей помещение не похожим на психиатрическую больницу. К тому же смотрелось неплохо. Очень даже… стильно. Черныш, следуя за хозяином, как хвостик, моментально запрыгнул на длинный стол, где для него находилась специальная лежанка. Владимир погладил его животик, и Черныш замурчал, подставляя и мордочку, и шею для новых почёсываний. Прелесть. — Алиса, включи музыку, — сказал Владимир, подпирая рукой подбородок и открывая ноутбук. Заигравшая музыка была не особо приятной, но это, по крайней мере, лучше, чем ничего. А ещё, к сожалению, Владимиру было лень переключать на что-то менее унылое. Алиса всё равно подбирала довольно паршивенькую музыку, подходящую разве что для фона. Начав просматривать презентации к завтрашним урокам, он вносил некоторые корректировки, чтобы отсутствовали даже мельчайшие косяки и всё было идеально. Возможно, Владимир сам придумывал себе проблемы, однако он не мог прийти на урок плохо подготовленным — это сразу отнимало уверенность и вызывало лёгкое негодование. Или, скорее, даже не лёгкое… Когда он осмотрел необходимый материал и остался довольным качеством, Владимир принялся перечитывать методические пособия, освежая память и прикидывая, о чём вообще говорить. С русским, ему казалось, чуть полегче, хотя и по литературе он помнил каждое произведение, его проблематику и даже биографию авторов. Было бы наоборот странно, если бы всё это вылетело из головы. Когда вопрос с работой получилось решить, часы уже показывали почти восемь вечера. Негусто. Владимир откинулся на стул, скучающе глядя на чёрные обои ноутбука и полагая, что стоило оптимизировать процесс, чтобы быть быстрее и эффективнее. А это он ещё не почистил робот-пылесос… Утомительно. Нажав на папку, где хранились наработки собственного текста, Владимир открыл вордовский документ и, прежде полный решимости продолжить мысль, с поражением понял, что ничего он не продолжит. Все немногочисленные силы, имевшиеся в его теле, в итоге по одному щелчку пальцев исчезли. И неважно, что весь рабочий день он постоянно думал о том, как вернётся к сцене, как продолжит её развивать. Уже который день. И уже который день он снова встречался с этим состоянием, когда просто не хотелось ничего. Когда голова не соображала и не формулировала адекватно предложения. Всё казалось не таким, кривым, сухим, неправильным. Это безумно выматывало. — Не идёт опять, Черныш, — прошептал больше для себя, нежели чем для кота, Владимир, кладя голову на предложенные руки и устало смотря на Черныша, приоткрывшего глаза. — Не идёт… Он чувствовал неутихающее раздражение на себя и свою немощность. Владимир не понимал, как, целый день грезя о писательстве, он, наконец-то заполучив свободный часик, был не в состоянии ничего написать. Его огорчало, что желание, сохранявшееся ранее, в нужный момент просто исчезало. Это не укладывалось в голове и очень сердило. Владимир искренне ненавидел свою жизнь. Но больше всего он ненавидел, что ничего не мог с этим поделать. Даже оборвать эту самую жизнь не получилось — зачем-то спасли, хотя он этого не просил. Зато потом… потом всё стало каким-то слишком пугающе привычным. Терпимым. Безразличным. Владимир, поднявшись со стула, подобрал телефон, который специально отложил, чтобы не отвлекаться на информационный мусор, и замер, когда увидел уведомления в Телеграме, где отображался ник, подозрительно напоминавший фамилию его ученика. А ещё виднелась половина сообщения. Владимир вздохнул, ощущая, как сердце стало колотиться быстрее, пока множество предположений — одно хуже другого — атаковало его, доводя до странной, неприятной паники. Он вроде закрыл возможность искать по номеру телефона, если контакт не добавлен. Так как ученик мог его найти? Ему кто-то дал юзер? В Телеграме у Владимира ничего не было — пустой профиль с фотографией Черныша на аватарке, однако он точно не хотел, чтобы человек, который его сегодня особенно донимал, продолжил донимать и после работы. Владимир до сих пор не мог объяснить себе, зачем взял этого крикливого, раздражающего подростка за подбородок. Возможно, он его просто довёл? Своим несерьёзным поведением, своими глупыми шутками, вечными опозданиями — всем тем, из чего себя представлял Константин Соколов, наивно мыслящий и узко смотрящий на мир. Пожалуй, он выбесил своей абсурдной манерой. Своей потребностью привлекать внимание. Наверное, Владимир всё же немного перестарался, когда позволил себе нарушить учебную этику. За такое могли выгнать со школы, особенно если Соколов удумает рассказать об этом отцу или кому-нибудь ещё. Это серьёзно подорвёт и авторитет, и навсегда лишит его возможности устроиться в школу — ну, в теории. Всё зависит от общественного резонанса, а учитывая нынешние законы, ему ещё вдобавок ко всему могли впаять статью за пропаганду нетрадиционных ценностей, хотя он совершенно об этом не думал, когда действовал. Всё произошло слишком спонтанно. Черныш, поднявшись с лежанки, с любопытством обратил внимание на хозяина, не находящего в себе силы открыть мессенджер и более детально прочитать сообщение от ученика. И всё же как он нашёл его? — Я знаю, Черныш, я оплошал, — сказал Владимир, гладя кота по голове. — Крупно облажался. Он сомневался, что Соколов и правда расскажет кому-то об инциденте на литературе. Он не создавал впечатление ябеды и, кажется, даже наслаждался вниманием к своей персоне, что неудивительно. Любая провокация этого подростка всегда была направлена на одно — покрасоваться своим необычайным интеллектом, который просто отсутствовал. Владимир не занимался эйджизмом, но в случае Соколова, увы, всё было предельно ясно. Открыв Телеграм, Владимир обнаружил ник «Сокол» со смайликом кости в конце и аватарку с мемным миньоном, держащим магнитолу. Он закатил глаза, понимая, что это не сон и галлюцинации, а его печальная и суровая реальность. Даже не читая сообщение, он удалил чат и для себя, и для собеседника, не желая участвовать в этом бреде. Достаточно с него общения в школе, дома ему хотелось обычного спокойствия. Владимир, отложив телефон, пошёл чистить робот-пылесос, а когда вернулся, то снова увидел сообщение. Он раздражённо фыркнул. Стоило отдать должное, в упёртости Соколову нет равных, но лучше бы он изучал так литературу и русский. Пользы было бы намного больше. Раздумывая заблокировать ученика, он открыл с ним чат, пробежался по короткому сообщению, где не обнаружил ничего интересного. Обычное приветствие и высказанное недовольство тем, что переписку с ним удалили. Действительно, очень грустно. Быстро написав, чтобы Соколов прекратил донимать его, он почти моментально получил следующий ответ: @sokol_xer — Владимир Александрович сорян у меня есть вопрос оч важный Считая это новой провокацией, Владимир вышел из чата, но буквально через пару минут ему снова написали: @sokol_xer — Я не шучу Владимир Александрович пж не игнорьте И скинул странный, неуместный и совершенно абсурдный стикер с Шаманом, где красовалась надпись: «Ну почему я такой сексуальный». Закатив глаза уже во второй раз, Владимир помассировал виски и лёг в кровать, с тоской оглядывая ноутбук с открытым вордовским документом. Черныш, не теряя времени, тут же спрыгнул на пол и добрался до хозяина, начав активно обтираться мордочкой о руки человека и утыкаться мокрым носом в пальцы и телефон, отчего Владимиру пришлось переключиться на кота, чтобы он не толкался так сильно. — Сладкий, я тоже тебя люблю. Подожди, пожалуйста, хорошо? Мне надо разобраться с проблемой. Черныш, громко мурлыча, дотронулся пару раз лапкой до хозяина, и Владимир вновь почесал его, потрепал по шёрстке, прежде чем полностью сконцентрировался на переписке. @averad — Я не хочу общаться в сообщениях, Соколов. Пожалуйста, будь любезен обсудить всё в школьное время. В противном случае я тебя просто заблокирую. @sokol_xer — ух душните Владимир Александрович, но ладно. Короче, вопрос такой, вы любите конфеты??? Черныш, улёгшись на кровать и прижавшись бочком к телу человека, продолжал мурчать, пока Владимир периодически его почёсывал, раздумывая над довольно личным вопросом. Зачем Соколов этим интересовался и чего добивался своим вызывающим поведением? Это пошло после литературы, и Владимир всё охотнее начинал верить в то, что его ученик, запланировав совершенно абсурдный план мести, теперь собирал больше информации, чтобы после использовать её против него. Собственно, именно поэтому Владимир не стал подыгрывать. Он просто заблокировал контакт Соколова, мысленно пожелав ему вылечить голову. Владимир, полежав совсем немного в темноте, которую рассеивал лишь слабый свет от экрана ноутбука, собрался с духом и насильно заставил себя подняться. Он включил ночник — проекцию ночного неба, — отчего освещение преобразилось и стало более приятным, и снова сел за стол. Что ж, пора писать. Ну или, по крайней мере, безудержно пытаться.