Он любил драму и кофе

«Работа Константина Соколова. Сочинение на тему «Котята — это очень круто». Он был простым школьником по имени Костя, а она была пушистым комочком с глазами. Их взгляды встретились у ржавого забора, где было отстойно и где приходилось постоянно бегать на физре. Ну, за этим местом, точнее. Короче, не суть важно. — Мяу, — сказала она. — Да, — ответил Костя, чувствуя, как в его душе, до этого заваленной дошираком и кайфовой чебупиццей, что-то ёкнуло. Это была любовь. Или гастрит. Он всегда их путал. Он протянул руку, забыв про урок литературы. В этот миг его мир сузился до размера забора... Типа, мир стал не забором, а мир сконцентрировался на заборе. Да блин, шляпа какая-то. — Соколов! Опять?! Теперь над ним, как демон в строгом жилете, возвышался ОН... Владимир Александрович, материализовавшийся буквально из пустоты. Наверное, он и был демоном. Его взгляд скользнул с дрожащего и невинного котёнка на Костю. — Я тут спасательной операцией занимаюсь, — гордо сказал Костя. — Серьёзно? — Учитель присел на корточки. Он пристально посмотрел на котёнка. — Интересно. Он взял котён... Нет, не взял. Это слишком скучно для него. Его длинные, изящные, невероятные пальцы, берущие учеников за подбородки, обхватили пушистое тельце с такой профессиональной нежностью, что у Кости отвисла челюсть. Но она не отвисла на самом деле! Это тонкий творческий приём. — Слышьте, я нашёл первым её! — запротестовал Костя. — Нет. Котёнок доверчиво ткнулся носом в его идеально выбритую щеку. — Она мурлычет, — констатировал учитель. — Да ладно. Пара-па-пам. Где-то раздалась барабанная дробь. — Я думаю, — начал учитель и не продолжил. — Я тоже думаю. Ну вот и думайте. Шляпа реально, фигня тупая. Ладно. Писать мне нельзя. P.S. Короче, дальше у меня фантазии не хватило, Владимир Александрович. Мне стало жутко лень всё это развивать и пофиг. Но чтобы всё связать, я напишу очень важную мысль. ОЧЕНЬ важную! Спасение котят — это круто, но ещё круче, если вы разблокируете меня в тг, вы ЧЁ СОВСЕМ. Где мне по домашке инфу ЛИЧНО уточнять, не в МАКСЕ же. Ну правда. Ну разблокируйте :(» Владимир Александрович, стоя в своём кабинете, рядом с рабочим столом, перечитывал это перечёрканное, скомканное несколько раз недоразумение, пытаясь понять: это обычная безобидная шутка или издевательство? Как ни странно, но всё указывало на второе. Он серьёзно посмотрел на Соколова, разместившегося на своём привычном месте, рядом с Анатолием, искренне жалея, что сейчас русский у одиннадцатого, а не у восьмого класса. Видеть Соколова, конечно, было выше его сил. Собравшись с духом, Владимир подвинул стул и сел. Отложив измученный листок бумаги, он поставил локти на стол, сомкнул пальцы и уткнулся подбородком в получившуюся пирамиду. Так называемое сочинение теперь лежало перед ним, как улика, и он, кажется, перечитал текст уже в десятый раз, пока Соколов всё это время самодовольно наблюдал за ним. Чудесная компания. В первый раз у Владимира была просто раздражённая усталость от очередной клоунады. От очередного трёпа, призванного скрыть лень и наплевательское отношение. Потом Владимир прочитал текст повторно, и его взгляд зацепился за особенную деталь, которую в первый раз из-за негодования проигнорировал. «...пальцы, берущие учеников за подбородки...» Владимир сместил руку на волосы, не веря, что Соколова и правда до сих пор не отпускал этот момент. Он чувствовал в этом вызов и попытку восстановить контроль. Глупую, инфантильную, но всё же попытку, которая очень могла навредить. Владимир помассировал переносицу, ощущая лёгкое недовольство и от начала рабочего дня, и шума, стоявшего в коридоре и классе. Он снова взглянул на Соколова, не сдвинувшегося с места и напоминавшего куклу, а не человека. Да уж, Владимир жалел о вчерашнем дне. Ему всегда был присущ холодный расчёт, однако именно вчера что-то свернуло не туда, и теперь он читал сочинение, которое написано, стоило признать, достойно, пускай все эти перечёркивания очень сбивали с мысли. Пожалуй, Соколов мог что-то делать и даже адекватно, без ярко выраженной грубости, формулировать мысли. У него имелся хороший, даже отличный потенциал, который тот безрассудно пускал на самотёк. И пускай он издевался — это было со вкусом, хотя упоминание Телеграма явно лишнее. Владимир в очередной раз обратил на него внимание, глядя достаточно серьёзно, отчего Соколов даже стушевался. Прекрасно. Ему не нравилось, что ученик нашёл его в месте, являющемся для него слишком личным. Ну, не прямо-таки личным — Владимир никогда не выставлял свои фотографии в социальных сетях и никогда не делился фрагментами из своей реальной жизни. Но всё же существовали вещи, о которых никто не должен узнать. — Владимир Александрович? Отвлёкшись от сочинения и вечного переглядывания с Соколовым, он, повернувшись в сторону двери, увидел учителя информатики — Александра Павловича. Он вроде был старше на два или три года — честно, Владимир не запомнил, хотя компания Александра оказалась довольно приятной, и он не чувствовал себя странным, как при общении с Харитоном и другими учителями постарше. Однако Никифор Серафимович являлся среди всех «взрослых» коллег всё же огромным исключением из правил, ведь учитель физики нравился ему и раньше, когда Владимир обучался в школе, и сейчас. Он, невзирая на консервативные убеждения, воспринимался как добродушный человек и часто напоминал дедушку, которого у Владимира никогда не было. — Что-то случилось? — отозвался Владимир, складывая листок бумаги с сочинением и убирая его под книги. Мимо Александра Павловича прошли общающиеся Мирослав и Онисим, поздоровавшиеся с учителем информатики и зашедшие в кабинет русского и литературы. — Здравствуйте, Владимир Александрович! — чуть ли не хором отозвались братья, с поразительной синхронностью направляясь к своему месту. — Доброе утро, — сказал он и поднялся, идя в сторону Александра Павловича, вышедшего в коридор. — Всё хорошо? Учитель информатики имел приятную наружность — у него было по форме квадратное лицо с выраженными скулами и в меру пушистые, отдававшие на свету серым, растрёпанные волосы, прикрывающие лоб. В общем, довольно интересный образ, не вызывавший отторжения. — О, вы сегодня иначе уложили причёску? — Александр Павлович улыбнулся, поправив очки. — Вы выглядите как всегда отлично. — Благодарю, — невозмутимо отозвался Владимир Александрович. — Я, на самом деле, не по рабочему вопросу. Мимо прошли ещё школьники, спешащие на первый урок. В коридоре стоял невыносимый шум, очень давивший на мозги. Владимир жалел, что отказался от кофе из-за этого сочинения, выбившего его из привычного распорядка дня. И сделать себе напиток он тоже не успеет — до звонка оставались считанные минуты. — Да? — с непонимание уточнил Владимир, немного хмурясь и разглядывая озадаченное лицо учителя информатики. — Я слышал про весь сыр-бор, который у вас произошёл вчера. Ну, с Харитоном Серафимовичем. Он только об этом и говорил. Вы... в порядке? А, вот оно что. Неудивительно. Владимир представлял, что Харитон так просто не отступит и будет до победного мурыжить эту тему, и всё же было неприятно знать, что и другие учителя волей-неволей стали свидетелями этого незапланированного конфликта по вине уважаемого Константина Соколова. Этот человек принесёт ему ещё немало проблем. — Я не обращаю внимания на мелочи, которые мешают моей работе, Александр Павлович, — чётко ответил Владимир, сохраняя осанку. — Но благодарю за беспокойство. Учитель информатики, снова улыбнувшись, поспешно кивнул. Странная реакция. — Вы... всегда можете ко мне обратиться, Владимир Александрович. Я буду рад вам помочь. — Хорошо. Благодарю. Александр Павлович махнул рукой и зашагал по коридору прямо в момент, когда раздался звонок. Опаздывающие подростки тут же ускорились, шум усилился, и Владимир, чувствуя нарастающую головную боль, вернулся в свой кабинет. Одиннадцатиклассники, уже достав учебники, до этого спокойно разговаривали между собой, но с приходом учителя — замолчали. По беглому осмотру класса стало ясно, что не все школьники ещё пришли. И если с Никой понятно — её мама написала, что она заболела, то где Матвей, Валентин, Сергей и Ульяна — вопрос хороший. Удивительно, что в этом списке не оказался Соколов. Он даже пришёл достаточно рано. Это нонсенс для него. Вздохнув, Владимир закрыл дверь, и тишина класса, нарушаемая лишь шуршанием страниц, приятно его порадовала. Возможно, он доживёт этот урок без кофе. — Хорошо, на прошлом уроке мы поговорили с вами о пунктуации, но, к сожалению, это крайне болезненная тема, поэтому мы продолжим её сегодня разбирать, — ровным голосом сказал Владимир, обращаясь к классу. — Когда мы с этим закончим, то будет кон... В дверь постучались, а после она открылась, и Владимир, снова подумав о кофе, решил, что всё-таки без него не справится. — Здравствуйте! — крикнул Валентин, позади него стоял Матвей. — Простите за опоздание. — Случайно других не видели? — уточнил Владимир. — Они внизу переодеваются. — Отлично, оставь дверь открытой. И проходите на свои места, пожалуйста. Валентин и Матвей кивнули и пошагали к парте, пока Владимир, скрестив руки на груди, глянул на стопку книг, где лежало сочинение Соколова. Вспомнил строки из постскриптума и уголок губ против воли дёрнулся. Какая же всё-таки наглость. Чудовищная, циничная наглость, приправленная детской, неясно откуда взявшейся обидой. И эта самая наглость была упакована в странную, рваную, но живую оболочку текста. Может быть, заставить его участвовать во всяких конкурсах? Звучало одновременно рисково и интересно. Надо будет поразмыслить как-нибудь на досуге. — Владимир Александрович, простите за опоздание! Типа, здравствуйте! — гаркнул Сергей, и Владимир пожалел, что не смог закрыть уши — звучало для его бедного воспалённого мозга слишком громко. — Я кое-как успел. — В итоге, ты не успел. Пожалуйста, сади... — Здравствуйте, — случайно перебила Ульяна, выглядывая из-за спины Сергея, мимо которого пыталась протиснуться. — Можно войти? — Да. — Спасибо. — А мне? — спросил Сергей. — Да. — Спасибо! Владимир Александрович физически ощущал, как его глаз начал дёргаться. Если ещё сейчас Соко... — Владимир Александрович! — позвал его Соколов, и сохранять самообладание уже становилось невозможно. — Что? — Хотите анекдот? — с коварной улыбкой спросил он и, не дожидаясь, продолжил: — Заходят в бар авторка, блогерка и дизайнерка, а барменка у них и спрашивает: — Вам как всегда — водку? Сергей заржал на весь класс, Кристина лишь фыркнула вместе с Машей, кто-то тоже похихикал, но в основном, кажется, тонкий юмор и вечные споры по поводу феминитивов были успешно проигнорированы или не поняты. Глаз у Владимира Александровича тем временем начал активно дёргаться. — Очень остроумно, Соколов. — У меня есть ещё круче! — Давай сегодня мы не будем отвлекаться на анекдоты, договорились? — А завтра? — Завтра тоже, — с завидным спокойствием ответил Владимир. — А послезавтра? — не унимался Соколов. — Пожалуй, мы вернёмся к уроку. Спасибо. — Владимир выждал паузу, позволяя себе собраться. — Сегодня мы углубимся в раздел, который многих ставит в тупик. Знаки препинания при вводных конструкциях. — Он повернулся к доске, взял мел. — Как вы наверняка знаете, вводные слова выражают наше отношение к тому, что мы говорим. Уверенность, сомнение, чувства. Они напоминают специи в блюде, если выражаться более бытовым языком. Без них — пресно, но перебор — и уже несъедобно. — Как переперчённый доширак, — громко прошептал Соколов, делая вид, что обращается к Анатолию. — У меня от доширака с говядиной такой адище был во рту. Хотя не, морской был хуже. — Жиза! — отозвался Валентин. Владимир, даже не вздохнув тяжело, хотя очень хотелось, проигнорировал комментарии учеников. Он каллиграфическим почерком вывел на доске: «конечно», «возможно», «к сожалению» и «кажется». — Их главная примета — они не являются членами предложения. Их можно изъять, и структура не рухнет, — пояснил Владимир. — Проверим на примере: «Я, кажется, забыл дома голову». Из класса донёсся сдержанный смешок. — Извлекаем вводное слово и получаем: «Я забыл дома голову». Смысл? Остался. Грамматическая целостность? Сохранилась. Вывод? «Кажется» — вводное, выделяется запятыми, — подытожил Владимир. — А если «кажется» — часть сказуемого? «Ему кажется, что он забыл голову». Здесь «кажется» уже работает, как полноценный глагол. Видите разницу? — Владимир Александрович! — Соколов поднял руку, не дожидаясь разрешения. — А если: «Мне кажется, кажется, что вы, кажется, устали»? Как вам такое? Владимир медленно опустил мел, отряхнул руки. Он чувствовал, как где-то в глубине черепа начинает пульсировать знакомая, ненавистная точка боли, и на эту злополучную точку успешно давил Соколов, у которого снова начался словесный понос. День не успел даже начаться, а Владимир уже физически ощущал, как устал. Невыносимо. — Это называется «словесная шелуха». И запятые здесь ставятся по тем же правилам. «Мне кажется» — главное предложение, далее — вводное и придаточное, где снова затесалось ненужное вводное. Это идеальный пример того, как не надо говорить. — Ого, мне кажется, что вы, кажется, правы! — вновь решил добить Соколов. — Звучит, кажется, очень сложно! — Замечательно. Давайте двигаться дальше. — Владимир снова обратился к доске. — Следующая группа — это вводные конструкции, указывающие на источник высказывания: «по мнению кого-то», «по сообщениям прессы», «как говорил...» — А «по мнению моего учителя» считается? — снова откликнулся Соколов под чей-то тяжёлый вздох. — У него, между прочим, очень взвешенное мнение насчёт русского языка. В классе раздался смешок, даже Маша хихикнула. — Если это прямая речь или ты цитируешь своего учителя с отсылкой на его персону — да, — невозмутимо парировал Владимир, не оборачиваясь. — Ну балдёж! Уголок губ Владимира Александровича предательски дрогнул, он выдохнул и, повернувшись к классу спиной, прикрыл глаза, борясь с невыносимым желанием уйти и умыться. Голова начинала болеть сильнее. Ему действительно не хватало кофе. — Перейдём к сложному. Как отличить вводное слово от омонимичного члена предложения? Возьмём слово «однако». Если оно стоит в начале предложения и равно по значению «но» — это союз, запятая после него не ставится. «Однако пора вернуться к уроку». Если же оно в середине или конце и выражает удивление — это вводное. «Вы, однако, меня поражаете». — А если так: «Однако, однако, однако…» — начал бормотать себе под нос Соколов. — Как будто заикание, а? — Нет. Это, — Владимир обернулся и устремил на него ледяной взгляд, — чушь. — Ну блин. — А ещё у нас есть «наконец». — Владимир снова взял мел, красиво вырисовывая это слово рядом с другими. — Если это вводное слово, то есть выражает оценку, нетерпение или завершает перечисление — ставим запятые. — На доске появились следующие примеры: «Можно почитать, послушать музыку или, наконец, просто помолчать», «Да замолчи ты, наконец!» — Если это наречие, иначе говоря, в значении «в итоге» или «после всего», то запятые не нужны. — Владимир быстро написал одно предложение: «Он долго искал и наконец нашёл ответ». — В качестве лайфхака вы можете использовать частицу «-то». Если смысл не изменится, как в данном случае, то это почти наверняка наречие, которое не выделяется запятыми. Очередных глупых комментариев не последовало — к огромной радости Владимира. Когда его не прерывали — всё шло хорошо. По крайней мере, относительно. Но таблетку от головы всё равно придётся выпить, причём, желательно, в кратчайшие сроки и не после уроков — Владимиру чудилось, он просто не доживёт до конца, хотя это явное преувеличение. У него нет выбора. — И самый коварный зверь в нашем списке — «значит». Если оно заменяется на «следовательно» или «стало быть», то является вводным. Например, «Имя его, значит, такое сложное». Здесь мы выделяем его с двух сторон, — спокойно пояснил Владимир Александрович, оглядывая класс и невольно останавливаясь на Соколове, подозрительно улыбавшемся. — Если же «значит» соединяет части сложного предложения и входит в состав союзов «если... значит» или «раз... значит», оно работает как союз. — Владимир мелом вывел на доске: «Раз вы читаете это письмо, значит меня уже нет». — Обратите внимание: в этом случае запятая ставится перед «значит», а вот после него знак препинания не нужен. Это классическая ловушка на экзаменах. — Владимир Александрович, — вмешался Дима, подняв руку, — а как быть с определениями? В примере: «Бороться — значит жить» не нужна постановка запятых. Кроме того, здесь нельзя заменить «значит» на условно «следовательно», иначе потеряется смысл. — Совершенно верно. В данном случае «значит» — это не вводное слово и не союз, а связка между подлежащим и сказуемым. «Значит» здесь выступает в значении «это» или «есть». Перед такой связкой всегда ставится тире, а после неё — ничего. — Владимир быстро написал на доске: «Понять — значит простить» и подчеркнул тире. — Но будьте бдительны: очень важно не смешивать эти случаи с вариантом, когда «значит» является обычным сказуемым-глаголом. Например: «Что значит этот жест?» Здесь никаких дополнительных знаков не требуется. Он перевёл дыхание, обвёл класс взглядом, пытаясь увидеть хотя бы проблески понимания. В любом случае всё равно придётся разбирать на примерах. — Есть вопросы? — спросил Владимир, включая проектор и опуская экран. Соколов поднял руку. Медленно, как под дулом пистолета. Ну конечно, кто ещё в этом классе может быть активным? — Владимир Александрович… А если: «Она для меня, значит, значит очень много»? Владимир Александрович закрыл глаза. В его воображении яркой вспышкой промелькнула чашка чёрного, обжигающего, божественного кофе. Он мысленно выпил её залпом, только почему-то лучше не стало. — Давайте закрепим тему на примерах, — наконец, после паузы сказал Владимир и открыл глаза, посмотрев на наручные часы. Его очень огорчало, что время шло ужасно медленно, ведь такими темпами до кофе он доберётся не скоро.

***

— Владимир Александрович! — позвал его Сокол, когда все ушли из класса, а он специально о-о-очень долго, ну просто обосраться как долго всё собирал. — Что думаете? Учитель русского, в меру своей неебической ограниченной мимики, кажется, был чутка, ну совсем чутка, расстроен, что к нему решил подойти его ученик. Впрочем, Сокола это не огорчало. Ему вообще было насрать три раза. — По поводу чего? — Моего предложения разблокать меня в тг. Владимир Александрович, взявшись за голову, выглядел странно, и Сокол, внимательно его изучая, не мог не признать, что, возможно, перебарщивал. С другой стороны, а кто ему запрещал задавать вопросы после уроков, а? Может быть, он до пизды эрудированный товарищ, который хотел узнать всё про русский язык. А кто ему мог в этом помочь? Правильно! Ебучий учитель русского и литературы. — У меня нет сейчас настроения вести задушевные беседы, Соколов. У меня перемена, и я хочу провести её спокойно. — Понял! — Соколов бросился к двери и резко захлопнул её, погрузив класс в гулкую, давящую тишину. Только вот Владимир Александрович, резко выпрямившись и медленно опустив руки со лба, радостным не стал. Его лицо было не просто недовольным — оно застыло, ни одна мышца не дрогнула, только взгляд стал абсолютно пустым. — И что это значит? — Тишина. Спокойствие. Идеальные условия для задушевной беседы, как вы и хотели. — Соколов развел руки, делая шаг вперёд с противной ухмылкой. — Ну так что насчёт тг? Или вы предпочитаете лично, глаза в глаза, всё обсуждать? Как вот вчера. Он сделал акцент на последнем предложении, надеясь уловить хоть какую-то реакцию. Но нет. Ничего. Любой другой бы дрогнул под этим ледяным взглядом учителя, но Сокол лишь шире улыбнулся, чувствуя неожиданную власть. Владимир Александрович не двинулся с места. Он просто молчаливо смотрел, и эта тишина в кабинете начинала давить физически, собственно, как и мешало напряжение, усиливающееся с каждой секундой. — Ты меня не понял, — наконец, произнёс Владимир Александрович, и его голос по-прежнему был ровным. Он, поднявшись, медленно обошёл стол, взирая на ученика. — Я не намерен участвовать в твоих дешёвых провокациях. У меня десять минут, чтобы прийти в себя перед следующим уроком. И я потрачу их на что угодно, но не на тебя. Открой дверь и выйди. — Ага, щас. — Сокол скрестил руки на груди. — Я не прошу ничего такого сверхъестественного. Чё вы ерундой страдаете? Неужели так сложно пойти на контакт? Сокол намеренно говорил нагло, чтобы вызвать в учителе хоть какую-то ответную реакцию. Он готов был даже услышать, как его сейчас поведут к директору, ведь это тоже будет злость. А злить Сокол и правда умел. И любил. Но Владимир Александрович, слегка склонив голову набок, создавал впечатление учёного, рассматривавшего редкий, шумный и крайне неприятный вид насекомого. — Знаешь, Соколов, твоё сочинение, — начал он холодно, — это любопытное явление. Смесь инфантильной обиды, графоманских попыток быть остроумным и откровенного хамства. Упоминание инцидента с подбородком лишь подтверждает мои мысли. Ты зациклился на этом. Как ребенок, который ушибся и теперь тычет пальцем в синяк, требуя к себе внимания. Он сделал шаг вперёд — совсем как вчера, и Сокол, не отрывая взгляда от его серых глаз, сглотнул образовавшийся в горле ком, ощущая себя почему-то не испуганным. Нет. Он улавливал прилив странной и приятной радости.  — Ты хочешь меня вывести? Полагаешь, что у тебя есть рычаги? — Лёгкая, почти невидимая усмешка тронула уголок его губ. Дежавю лишь усилилось. — У тебя нет ничего. Только твоё воображение, раздувшее мелкий дисциплинарный момент до размеров трагедии. И твоя же глупость, заставившая тебя написать об этом в работе, которая теперь, напоминаю, лежит у меня на столе. Как улика. И она не против меня, Константин. Она против тебя. Сокол, дрогнув от обращения по имени, стоически выдерживал напряжение, никак не реагируя. Он опустил взгляд на тонкие губы Владимира Александровича, спонтанно подумав, что этот тихий и угрожающий голос звучал очень… здорово. — Вы же и перешли черту, — сдержанно проговорил Сокол, вспоминая и сцену с подбородком, и самостоятельного мальчика. — Черту? — наигранно мягко переспросил Владимир Александрович. — Какую? Между учителем и учеником, который намеренно саботирует урок, издевается над предметом и теперь пытается шантажировать надуманными обидами? Эту черту перешел ты. И ты делаешь это систематически. — Он обратил внимание на наручные часы — времени оставалось всё меньше. — И, думаю, твоему отцу пора уже узнать о твоих проблемах с поведением, учёбой и, что куда важнее, с пониманием элементарных границ, — продолжил Владимир, поправляя закатанные рукава рубашки. — А теперь открой дверь. Сейчас же. Его уёбищный и такой необычайно строгий тон не оставлял пространства для споров, пускай Сокол очень хотел послать его нахуй — уже в многомиллионный раз — и сказать, что помыкать им нельзя. Только вот все слова застряли в горле — он не мог избавиться от ощущения, что Владимир Александрович очень горяч, когда такой до пизды строгий, а ещё в этой своей ебанутой жилетке-свитере — именно ебанутой, потому что она, как и другая одежда, охуенно на нём сидела. Блять. Вот бы он чаще обращался к нему по имени. — Нет, — прошептал Сокол, не прекращая смотреть на губы учителя. Блять, блять, блять. — Выйди отсюда, — повторил Владимир Александрович. — Вы сегодня особенно круто выглядите. Хотя вы, ну, всегда круто выглядите, — необдуманно ляпнул Сокол, наконец, найдя в себе силы встретиться с моментально изменившимся взглядом учителя. Он стал… растерянным? — Что? — И вы очень горячий, — прошептал Сокол, мечтая отвернуться, а лучше сразу провалиться под землю. Что за хуйню он нёс? Владимир Александрович, явно впав в ступор, сделал осторожный шаг назад и ничего не сказал, не спросил даже — просто замолчал, чем испугал Сокола, не ожидавшего от себя подобных закидонов. Сука. Сука. Какую же хуйню он только что спизданул. Господи. Как же стыдно-то нахуй. — Я… — Сокол, осознавая весь масштаб пиздеца, задрожал, сжал лямку рюкзака сильнее и криво улыбнулся. — Я-я пойду лучше. Про… простите. И он торопливо, пытаясь не казаться слишком нервным, вышел из класса. Ощущение дежавю его не покидало. Как и не покидало чувство, что он ебучий, сука, аутист, и ему пора лечиться.