Он любил драму и кофе

Сокол тёр ладонь, панически смотря на раковину. Владимир Александрович опёрся о стол, пытаясь справиться с участившимся сердцебиением. Сокол сделал воду ещё холоднее, чтобы она была обжигающе ледяной. Владимир Александрович взял листок с сочинением и скомкал его, а затем выбросил в мусорное ведро. Сокол агрессивно, до побелевших костяшек, сжал раковину, широко открытыми глазами взирая на слив, куда стекала вода. Владимир Александрович медленно осел на стул и запустил пальцы в волосы, думая о том, что ему очень не хватало именно сейчас кофе. Сокол, схватившись за голову и согнувшись, решил, что больше ни за что не откроет свой рот. Он плеснул воду в лицо, надеясь, что холод хотя бы немного успокоит и приведёт в чувства, но он лишь сильнее ощутил, как горел от жуткого стыда и неверия, что осознанно сказал своему учителю и классному руководителю, мужчине, блять, что тот горячий, сука. Это было настолько ужасно, что хотелось вырвать тупой мозг, чтобы он прекратил вновь и вновь прокручивать момент этой странной... близости. Или скорее напряжения, дошедшего до грандиозного пика. Он ведь даже пялился на его губы. Сука, Сокол нихера не знал этого гандона, он был знаком с этим дебилом от силы вторую неделю, но уже хотел узнать о нём как можно больше. Чем он занимается после работы? Что ест на ужин? Что смотрит? Любит ли он фильмы или сериалы? Сокол ещё раз плеснул себе в лицо воду. Что за пиздец творился с его башкой? Почему он вообще так отчаянно сконцентрирован на этом сраном пидорасе, когда до этого забивал огромный хуй? Что, блять, изменилось? Ничего же. Ни-че-го. Кроме одного момента, когда его взяли за подбородок. Именно после этого всё стало не просто плохо, а хуёво плохо. Сокол ассоциировал себя с макарониной в кастрюле, которая ещё покрылась вонючей плесенью и источала зловоние на всю комнату. Он не мог собраться с духом и выйти из туалета, из которого хотя бы не несло говнищем, как вчера. Но нюхать дешёвый цветочный освежитель тоже было не по кайфу — слишком приторно, от этого запаха начинала кружиться голова. Впрочем, не исключено, что всё дело именно в сильном волнении, из-за которого дрожали даже руки. Странно, что он вообще переживал, ведь сказанные слова не несли никакого смысла и ничего не значили. Он... Блять, да кого он обманывал? Осознанное признание, что чувак горячий — это то же самое, что сказать: пиздец какой ты сексуальный, давай поебёмся. А в тот момент ебанный Владимир Александрович и правда был охуеть каким сексуальным уёбком, особенно когда находился снова близко; особенно когда смотрел с лёгкой ухмылкой, как тварь дрожащая и право имеющая. Особенно когда так тихо и уверенно говорил, и неважно, что именно. Важно, как учитель это делал. Ну это просто пиздец. Сокол ударил себя по голове, презирая за поток пидорских и мерзких, блевотных, отвратительных мыслей, от которых затошнило. Ему глубоко похуй, насрать, просто поебать на Владимира Александровича, он не считает его действительно горячим или сексуальным. Это спонтанная попытка послать его в жопу, чтобы прекратил болтать... так... странно. Сокол стиснул зубы, искренне боясь, что сюда может кто-нибудь зайти. Тогда хуй он объяснит своё безумно нестабильное состояние. Блядский классрук. Как же он его ненавидел. Сука, посмевшая помыкать. Пидорас, посмевший нарушить личные границы. Эмоциональный фрик, не способный на нормальные чувства. Сокол тяжело выдохнул и повторно стукнул себя по виску, задержав дыхание от безудержного потока мыслей. Он отошёл от раковины и добрался до окна, положил руки на подоконник и запустил пальцы в волосы, глядя на пустынную площадку, где когда-то приходилось по кругу гонять на лыжах. Сомнительное времяпровождение. У него по-прежнему имелось с собой слабительное, отданное ему мамой. Но отсутствовали мозги, если учитывать, что он лишь сильнее захотел насолить Владимиру Александровичу. Ну, или другим, ведь всё же не факт, что именно классрук выпьет это адское месиво. На самом деле, с огромной вероятностью, лишь один человек испробует этот напиток, а вот кто им будет — это уже большой вопрос. Возможно, воду и вовсе выльют, ведь у неё будет неприятный вкус, как рассказала мама, пообещавшая, что нужно потерпеть горечь ради быстрого эффекта. Что ж, не все планы были гениальными, иногда они бывали очень тупыми, а у Сокола они все поголовно тупые. Ну вот прям тупейшие. Ему лучше не думать, хотя он и так это делал — не думал, отчего и выходило говно. Херня какая-то. Может, ну его нахуй? Сокол мотнул головой, всё же желая попробовать — эта идея не покидала его, и плевать, какой будет результат. Главное, процесс. Реально, что за херня? Сокол нахмурился, когда прозвенел звонок, и опустился лбом к серо-белому подоконнику, где бактерий обитало ещё больше, чем на ободке туалета. У него возникло непреодолимое желание вернуться в кабинет русского и литературы и… Ладно, он понятия не имел, ради чего. Извиниться? Он не считал себя виноватым. Обосрать? Это можно и потом. Какая-то прям патовая ситуация, а впереди ещё сраный английский, который сейчас совершенно не в тему. На нём, конечно, отсутствовали странности от учительницы — эта маразматичка вообще была вполне себе нормальной на фоне других, но, очевидно, Сокола это не особо прельщало. Ему хотелось, чтобы в мозгу прекратили крутиться сцены из совсем недавнего прошлого. Ему хотелось, чтобы Владимир Александрович его разблокировал. Кстати, у него стоял на аватарке кот, сфотканный так, будто это домашняя фотография, а не нейронка или картинка, взятая с инета. Неужели у учителя есть домашний питомец? Почему-то эта новость вызвала не только интерес, а и непонятную радость, когда Сокол представил, как этот чмырь ебанный сюсюкается с котом. Почему-то это очень умиляло. Сука-а-а. Сокол закатил глаза. В задницу этот трэш, он насрал на всё, что так или иначе связано с этим уебаном. Пусть у него будет хоть двадцать котов — это даже угарно, ведь такой имбецил только и мог иметь котов и нихуя больше, он бездарен. Сокол застонал и ударил кулаком дверь кабинки, отчего на ней остался очень заметный след. Боль тоже напомнила о себе, и Сокол застонал повторно, презирая всё и вся. Но Владимира Александровича особенно, как же иначе. — Да блять, — ругнулся вслух Сокол, сжимая лямку чёрного рюкзака. — Я ебал это всё. Он вышел из туалета на негнущихся ногах. Ему казалось, что управлял телом не он, а какая-то сущность в виде гномика или крысы, хотя всё это, конечно, херня, и на деле он жёстко стрессовал из-за параши. Лютейшей такой параши. Ебать её нахуй просто какой параши. Пытаясь сохранять невозмутимый вид, он всё равно выглядел как человек, шедший на эшафот, а не на урок английского. Это было очень грустно, хотелось заболеть вот прямо сейчас и всё, не париться ни о чём и ловить волну, как бы наркомански ни звучало. Добравшись на третьем этаже до нужного класса, находящегося рядом с закрытыми дверьми коррекционной школы, он постучался и вошёл, чувствуя, как каждый его одноклассник обратил на него внимание, словно узнав каким-то магическим образом про каждого демона в больной башке и особенно про его слова, сказанные, на минуточку, неосознанно. Это была лишь тактика, чтобы обезоружить. Ничего более.  В воздухе повисло неприятное молчание, нарушаемое только монотонным жужжанием ламп, и атмосферка, конечно, не располагала на что-то положительное. Сокол не очень любил этот класс из-за его маленьких размеров, где они все, как шпроты, чуть ли не сидели на головах друг друга. Хотя куда хуже, если бы класс не разделили на две группы — у разных учителей. Тогда это были бы не шпроты, а братская могила. — Опоздал, — сказала Эла Николаевна, не отрываясь от журнала. — Садись. И будь тише. Сокол кивнул и поплёлся к своему месту, пошатываясь — да так, будто сейчас находился не в классе, на уроке английского, а на палубе корабля во время шторма. Так себе ассоциация. Ну, хотя бы пол — это не лава. Толик, пристально глядя на него, ситуацию не улучшал. Складывалось впечатление, что он — местный Чарльз Ксавьер, пробравшийся в мозг и уже узнавший обо всех грязных секретах. Его лысая голова под светом блестела, худые ключицы торчали из мешковатой рубашки, делая его похожим на облезшую собаку, пережившую зимний голод. Почему Владимир Александрович не поправлял у него одежду, когда типарь явно выглядел более неряшливо, вопрос очень хороший. Сокол устало рухнул на стул, бросив рюкзак под ноги с таким грохотом, что учительница подняла голову с очень недовольным видом. Да, эта дама обожала тишину. Склонившись над учебником, Толик подпёр подбородок, скользнул взглядом по грызущему ногти Соколу, ища в нём подсказки такого странного и нервного поведения. Сокол же только хрипло выдохнул, уставившись в раскрытую тетрадь. Буквы плыли, сливаясь в чёрные, бессмысленные кляксы. Он понимал, что Толик за ним наблюдал, отчего становилось хреновее. Ксавьер больше не казался шуткой, ведь Толик отлично подходил на эту роль. Он бы её без кастинга прошёл. — Ты в норме? — прошептал Толик безумно тихо, чтобы учительница его не обосрала за шум. — Ну, скорее нет, чем да. Или скорее абсолютное да, чем нет. Он по-прежнему помнил, как его вштырило в туалете. Такой опыт так быстро не забыть. Учительница заговорила по теме — ровно, спокойно и до одурения скучно. Ей было лет шестьдесят, наверное, — Сокол никогда не обращал на это внимания. Он ловил обрывки речи Элы Николаевны, но мозг отказывался воспринимать это как цельные предложения. Он снова вернулся в недалёкое прошлое, в тихий кабинет русского и литературы, где Владимир Александрович очень недовольно о нём высказывался. Блять, ну сколько можно. Сокол сильно стиснул ручку, надеясь разломать. Его по странным причинам подташнивало, и очень хотелось снова вернуться в туалет, чтобы умыться. Возможно, стоило там проторчать до конца урока. Или лучше вовсе отпроситься на целый день. Сейчас даже подсыпать слабительное отшептало. Ему экстренно нужно было отвлечься, но как это сделать в школе? Да никак. — Эла Николаевна! — поднял руку Толик. — Косте не очень хорошо, можно отвести его к фельдшеру? Учительница поправила круглые очки, смерив недоверчивым взглядом и Толика, и Сокола, сжавшего от удивления губы — это было очень необычное поведение для Толика, тем более если учитывать, что вчера они, кажется, разошлись на не самой приятной ноте. Наконец, оставшись, видимо, удовлетворённой своим коротким наблюдением, учительница неспешно кивнула, и Толик, намеренно схватив недоумевающего Сокола, специально придерживая его, чтобы подчеркнуть проблемное состояние, увёл в коридор, где отпустил. Они прошли в напряжении почти до самого туалета, прежде чем Сокол, не выдержав, спросил: — Что ты делаешь? — Ничего, — ответил Толик, потирая нос. — Меня твоё состояние напрягает со вчерашнего дня. — Ты меня бросил вчера, держу в курсе. — Мы не договаривались ни на что, держу в курсе, — скопировал манеру Толик. — А с чего вдруг такая щедрость? Типа… Что за внимание? — Тупой вопрос, Кость, — сухо отозвался Толик и открыл дверь в туалет. — Чё за фигня у тебя творится? — Ничего у меня не творится, — буркнул Сокол, входя за одноклассником с жуткой неловкостью. — Я в норме. — Слушай, ты меня за тупицу не держи, ок? — произнёс Толик, проверяя кабинки на отсутствие людей и поворачиваясь к однокласснику. — Ты после вчерашней литературы как в жопу ужаленный ходишь. Плюсом, ты мне прямо сказал: тебя тронули за подбородок. Сейчас ты после русского весь бледный и в таком состоянии, словно тебя там выебали. Чё за дичь? Этот пидор до тебя домогается? Соколу, резко выпрямившемуся, стало очень мерзко и противно, будто это его обвинили в домогательствах, а не учителя. Помимо недовольства, почему-то ещё накатила обида, что Владимира Александровича посчитали... таким, хотя сам Сокол тоже не раз его поносил и оскорблял. Но одно дело, когда оскорбляешь ты, и совсем другое, когда это делает кто-то. — Нет! Блять, нет! Нет! — крикнул Сокол, гневно смотря на вздрогнувшего от резкости Толика. — Нет! — Тогда что? — спросил он. — Ты не в себе именно после уроков с классруком. И если это не домогательства, в чём я очень сомневаюсь, то, не знаю, ты втюрился, что ли? Сокол, задохнувшись от возмущения, отшатнулся к раковине, снова почувствовав холод фарфора, который ни черта не отрезвлял. Слова Толика, сказанные с таким невозмутимым спокойствием, порождали лишь новый приступ раздражения и негодования, это звучало пиздецки стрёмно и блевотно, а ещё совершенно не правдиво. Сокол всего-то злился на уёбка, нарушившего личное пространство. И сейчас пытался вернуть себе контроль. И всё. — Отстань, — прошипел он. — Я просто устал. — Отчего? — Толик просунул руки в карманы мешковатых штанов и очень напоминал следователя, не собирающегося сдаваться ни при каких обстоятельствах. — Ты можешь мне нормально объяснить или нет? Я не собираюсь делать ничего за тебя, но эта вся херня меня реально напрягает. Ты — меня напрягаешь. — Я спизданул херню, ладно? — Сокол выпрямился, отвёл взгляд в сторону. — И мне теперь пиздец тошно от этого. — И что ты мог ляпнуть? — Да ничего. Толик, оттолкнувшись от подоконника, приблизился к Соколу, по спине которого пробежали противные мурашки. Когда одноклассник поравнялся с ним, он наклонил голову набок, заглядывая прямо в глаза. Это пугало, и Сокол, задержав дыхание, пялясь на странного Толика, сильнее сжал раковину. — Что ты ему ляпнул, придурок? — Я не… я… — Сокол, не выдержав давления, отвёл взгляд. — Ничего. — Что ты ему, — Толик, уже тотально нарушая личные границы, схватил Сокола за плечо, — ляпнул? — Я не... Что… Блять. — Он вздохнул и прикусил губу, ненавидя себя. — Что он горячий. В туалете тут же воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только водой, равномерно текущей из неисправного бачка. Сокол смотрел в грязный слив, пока всё его лицо, шея и уши горели от стыда. Он совершенно не врубался, нахера такие откровения, если он с Толиком даже нормально не дружил и тот при любом удобном случае мог посчитать его ебланом и опозорить на всю школу. Хотя навряд ли он будет так делать, и всё же свой базар стоило фильтровать, ведь такое не говорят просто так. За такое могут подвести под статью. За такое обычно унижают. — Пиздец, — наконец, произнёс Толик, отпустив Сокола. — Что ж, это… Хм… Это удивительно. — Я не в том смысле сказал, блять, — попытался оправдаться Сокол. — Это просто… отвлечение внимания! Он отцом мне угрожал… типа… за моё поведение, и я… Блять, Толян, я пошутил, ладно? Я нормальный, сука. Последнее предложение он проговорил шёпотом, ощущая невероятное отвращение к себе. Зачем он вообще поднял эту тему? Почему не придумал что-то другое? — Это была шутка. — Сокол вытер нос, по-прежнему не находя в себе силы взглянуть на замолчавшего Толика. — Я нормальный. Он тяжело дышал, отгоняя прочь усиливающуюся панику из-за полного непонимания, что испытывал по поводу всего происходящего сам Толик, на которого вывалилось какое-то запутанное дерьмо. Он сейчас пойдёт жаловаться директору, да? Или другим учителям? Или он обзовёт его пидорасом и выставит посмешищем перед одноклассниками и другими ебланоидами в школе? А вдруг его, Сокола, поставят на учёт и будут промывать мозги какими-нибудь всратыми психологами? А вдруг его отца уволят? Или маму? Боже. Толик, тихо вздохнув, медленно отошёл и прислонился к стене рядом. Он скрестил руки на груди и начал взирать на потолок, лишь спустя томительные пару минут выдав: — Жесть. Полная жесть. Сокол не ответил, загоняясь по поводу происходящего лишь сильнее. Столько было вариаций его ближайшего будущего, и везде происходил так или иначе тотальный пиздец. Может быть, он и правда фрик? Без друзей, со странными загонами и с помешанностью из-за вчерашнего дня. Это же просто идеальное описание для изгоя. Вот же блядство. Какая дичь. — Мне похуй, что ты говорил, честно. Или что ты думаешь на самом деле. — Толик перевёл взгляд на него. — Мне не похуй, что этот человек, который является учителем, нарушил этику. А вдруг он педофил? И он пристаёт к другим людям? Помладше тебя, Кость. Это всё не шутки. — Нет! — отрезал Сокол так быстро, что сам испугался своей реакции. — Он бы тогда не обращал внимания на… мои выпады. Мне кажется, я просто, ну, довёл его? Я не знаю. Он видел непонимание в глазах Толика, скривившего лицо. Говно. Как объяснить то, в чём сам не разбираешься? Как объяснить, что всё, ну, нормально? А нормально ли вообще? Походил ли Владимир Александрович на педофила? Да блять, что за хуйня. Нихера он не педофил, сука. Почему же он его защищал? — Я-я… я чувствую потребность утвердиться, наверное. Ага. Ну... Мне хочется, чтобы он воспринимал меня всерьёз, а не как еблана, который опаздывает на уроки. — Пиздец, — снова отреагировал Толик. — Блять, Кость, у меня нет слов. Это у тебя началось из-за вчера? Из-за литры парашной? — Ну... Я не знаю. Наверное. Хз. Толик вздохнул, потёр переносицу. — Пиздец. — Ага. — И что теперь? Ты в курсе, что это очень по-пидорски? — Я не пидорас, блять. — Ты чуть ли не кричишь о том, что тебя взяли за подбородок, тебе это понравилось, и теперь ты хочешь утвердиться, — хмыкнул Толик, хмурясь. — Это пиздец как по-пидорски. — Я не пидорас. — О'кей, но ты уже который раз намеренно остаёшься после уроков, чтобы побазарить с этим имбецилом. Ты вчера все уши мне прожужжал с этим классруком. — Да я не пидорас, — огрызнулся Сокол. — Тебе всё же надо сообщить о нём. — Это могут быть мои загоны. Я не собираюсь из-за этого портить кому-то жизнь. Очень противоречиво для того, кто всеми силами желал выгнать учителя из школы и угрожал даже ТикТоком. Сокол не мог объяснить эту потребность никому не рассказывать о превышении полномочий, ведь он мечтал самостоятельно довести Владимира Александровича до белого каления, без помощи других учителей, директора или каких-то иных… структур. Это была личная война, и в ней не должны участвовать люди, которые обвинят классрука пидорасом и посадят, а самого Сокола отправят на лечение, наверное. Он не знал, что с ним могут сделать. — Ладно. Похуй. Твои тараканы. — Толик махнул рукой. — Но если будет какая-то лютейшая хуйня, то я сообщу директору, без обид. Сокол неловко кивнул, жалея, что всё же поделился с Толиком тяжестью, тревожащей его. В конце концов, её не стало меньше. Наоборот, было ещё хуёвее. — М-да. — Толик оттолкнулся от стены. — Пора на урок. В медпункт надо или не? Сокол, открыв кран, плеснул в лицо ещё воды, надеясь, что этот сильный жар, вызывающий головную боль, исчезнет. Сокол просунул руку в карман, нащупав пакетик со слабительным. Да уж, план по-прежнему был очень тупым. Опасным. Возможно, самоубийственным. Однако Сокол не мог отказаться от этой идеи, безумно его беспокоившей. Как и беспокоил сам Владимир Александрович, даже не подозревающий, какой бедлам творился в башке его ученика. — Я сам схожу, — произнёс Сокол, вытирая лицо рукавом. — Можешь, ну, сообщить, что меня там задержали. — Лады. — И если, э-э, звонок прозвенит, то возьми мои вещи, ок? — попросил Сокол. — Ок. — Спасиб. Они вышли из туалета в совершенно пустой бежевый коридор, хорошо освещённый благодаря крупным окнам и длинным лампам. Сокол проводил Толика взглядом, а сам поплёлся в противоположную сторону — в учительскую, искренне надеясь, что она будет открыта, и там никого не окажется. Иначе будет весьма грустно. Чем он, блять, вообще занимался? Сокол не имел ни малейшего понятия, но ему точно хотелось подпортить свою жизнь. И жизнь Владимира Александровича — тоже. По крайней мере, хотя бы слабительным, чтобы он дристал за километр. И это, к огромному сожалению всех людей в школе, не предвещало ничего хорошего.