Он любил драму и кофе

Когда он жил на съёмной квартире, точнее, в съёмной комнате вместе с пожилой женщиной и молодой девушкой Настей, он думал, что после того спонтанного поцелуя больше такое не произойдёт никогда. Но теперь он стоял напротив своего ученика, который только что попытался его поцеловать, и кроме ужаса Владимир не чувствовал больше ничего. Он ошарашенно смотрел на Соколова, впервые в жизни не в состоянии отреагировать на дерзость человека, переступившего все границы дозволенного. Слова просто не находились, в голове была устрашающая темнота и громкий писк, как от неработающего телевизора. Владимир сглотнул, коснулся пальцами своего стола, пытаясь собрать все крупицы контроля, вдребезги разрушившегося из-за одного маленького случая. Он снова покосился на камеры — так, будто они всё записали и теперь являлись уликой, чтобы посадить его в тюрьму за совращение малолетних, хотя он ничего не делал. Он ничего не делал. — Владимир… Александрович, я не… простите… Я правда… вы можете не… Владимир перевёл внимание на бормочущего Соколова, глядя даже не в лицо, а сквозь него, ощущая такую дикую усталость, что хотелось упасть на кровать и провалиться в сон в надежде, что всё произошедшее — это обычный кошмар, который исчезнет к утру. Только, к сожалению, Владимир находился в школе, и это — его реальность, с которой теперь придётся как-то справляться. — Вы можете не… не говорить никому, пожалуйста… — пролепетал Соколов, поджимая губы. — Я не… это случайно вышло, ладно? — Нам нужно к директору, — наконец, выдавил из себя Владимир, когда язык более-менее подчинился мозгу. — Нет! — Соколов дёрнулся к нему и тут же замер, испугавшись. — Не надо. Это же… Не надо, чтобы он знал. Владимир Александрович, пожалуйста, я не буду больше! Владимир хотел зачитать целую нотацию и сказать в ней даже не про то, что произошедшее — неправильно, ведь ученик не может трогать учителя, мужчина не должен целовать другого мужчину. Первое, о чём он подумал в данный миг — это о безопасности. Если кто-то их увидел, если бы кто-то заглянул сюда, то это принесло бы миллион проблем. Необдуманно — так поступать. Необдуманно так действовать, не подчиняться логике. Это совсем не соответствует тому, к чему привык Владимир, чувствующий лёгкую дрожь в теле — ему не нравилось, когда что-то становилось непредсказуемым, выходящим за привычные рамки. Владимир ненавидел терять контроль. Он ненавидел, когда всё шло под откос, когда ничего от него не зависело. Он ненавидел в данную секунду своего ученика, нарушившего хрупкий баланс, и так держащийся на соплях. — Владимир Александрович, пожалуйста, вы… вы же понимаете, что это… Я не специально. — Чем ты думаешь, когда что-то делаешь, Соколов? — холодно спросил Владимир, наконец-то сконцентрировавшись на ученике. — Мы пойдём к директору, чтобы тебе доступным языком объяснили, как вести себя в школе. — Нет! — истерично крикнул Соколов, отходя назад и дыша как-то слишком быстро. — Идите вы к чёрту! — И это тоже надо будет обсудить с твоим отцом. Что за неподобающее поведение? Ты в школе, а не на улице. — Да посрать! Это вы сраный фрик, а не я! Вы ненормальный! Это всё из-за вас! — добавил Соколов, показывая средний палец. — Нахуй вас! Я ничего не сделал! Нахуй! Владимир, не успев должным образом среагировать, увидел, как Соколов вышел из кабинета и хлопнул дверью, наверняка привлекая внимание детей, сидящих за пределами класса. Что они, интересно, подумали? Навряд ли что-то хорошее. Они все могли услышать что-то нежелательное, и тогда это точно отразится на будущем. Ужасно. Оставшись совсем один, Владимир медленно, на автомате, осел на стул, погрузившись в гробовую тишину, нарушаемую лишь нарастающим гулом в ушах. Голова опять начала болеть, самочувствие резко пошло под откос. Он запустил холодные, резко одеревеневшие пальцы в волосы, ошарашенно глядя на идеально разложенные предметы на столе. Дрожь, кажется, усилилась, и это отчётливо напомнило Владимиру прошлое, когда все руки были в крови из-за неудачной попытки совершить суицид, а он стоял в ванне и не мог пошевелиться из-за дикого, первобытного страха. Наверное, тогда Владимир впервые испугался смерти. Он тихо выдохнул, пытаясь угомонить бешеное сердцебиение через дыхание, всё время сбивавшееся. Владимир переместил руки на колени, сжимая ткань брюк и закрывая глаза. Он представил себе клетку — серую, тесную, с отвратительным запахом сырости, — сглотнул ком, вставший в горле, и подумал, что обращаться к директору — это огромный риск. Что Владимир скажет Виктору Дмитриевичу, когда тот будет уточнять подробности? Что он, Владимир, снова взял ученика за подбородок? Что этот ученик, сын Виктора Дмитриевича, поцеловал его? Как это всё можно объяснить? Никак. При любых обстоятельствах его обвинят в педофилии и разврате, и его уволят, даже если поцеловал не он. Без сомнений, поверят Соколову, особенно в такой ситуации. Учитель домогался до ученика. Владимир посмотрел на канцелярский нож, спрятанный за карандашами в органайзере. Учитель нарушил всю этику. «Гляньте на эту мразь», — будут говорить они. Владимир шумно выдохнул, стиснул до боли зубы, когда паника с новой силой подобралась к нему, когда негативных мыслей стало много. Слишком много. «Учитель, имея нетрадиционные наклонности, поцеловал ученика. Разве наше общество настолько отстало, что мы позволяем этим ненормальным трогать наших детей?» — будут писать в новостях. Владимир сильнее сжал ткань брюк, открыл рот, теряя последние остатки самообладания. Он перевёл внимание на стол, сделал рваный вдох, не представляя, как теперь быть. Это просто маленькое, непримечательное с первого взгляда происшествие. Незначительный поцелуй, на который Владимир не ответил. Он не ответил и даже не хотел. Почему же он так боялся? Боже, почему было страшнее, чем раньше? Владимир не хотел в тюрьму — это было несправедливо. Он не хотел, чтобы его и без того никчёмную жизнь испортили ещё сильнее, чтобы превратили в Ад. Он не сделал ничего запрещённого. Он ни в чём не виноват. Нога затряслась, когда Владимир приподнял носок и оторвал пятку от пола. Он вспомнил о Черныше — о своём маленьком лучике света, который терпеливо ждал его дома. Что будет с ним, если Владимира заберут? Выкинут на улицу, где дети будут издеваться над ним? Где он будет голодать, где его могут разорвать собаки? Сердце сжалось так больно, что он невольно согнулся, обхватив себя руками. Никто не встанет на сторону Владимира. Никто и никогда. Он чувствовал себя загнанным зверем, воздуха катастрофически не хватало, и это отчётливо походило на подступающую истерику. Владимир сделал глубокий, судорожный вдох, представляя, как придёт домой и возьмёт Черныша на руки, как поцелует его в сладкий носик, пока тот будет утыкаться ему в щеку. Лёгкая улыбка появилась на лице от фантазий о коте, но тут же ему стало мучительно стыдно за свою беспомощность и за то, что он позволял страху брать верх, что невоспитанный и дерзкий школьник, творивший сущий беспредел, так пагубно на него влиял. Владимиру было стыдно за ту секунду оцепенения, когда губы Соколова коснулись его, и он не оттолкнул ученика мгновенно — эта задержка теперь казалась ему вечностью и доказательством какой-то мнимой вины. Владимир поднял руки и посмотрел на них — они всё ещё слегка тряслись. Глупо. Как же всё это глупо — паниковать и терять лицо перед другими. Надо быть сильным, невзирая ни на что. Надо уметь контролировать себя, даже если всё плохо. Надо справляться со сложностями с гордостью. Но пока Владимир походил на побитого и испуганного кота, и он не имел ни малейшего понятия, что с этим делать и как вернуть себе привычное хладнокровие, чтобы провести следующий урок. Возможно, ему нужен кофе. Снова. Возможно, этот кофе легче запустить ему в вены, чтобы он постоянно циркулировал. Или чтобы наконец-то умереть из-за него. Владимир не знал, какой вариант лучше. Он ничего не знал и не хотел даже узнавать. У него очень сильно разболелась голова, и его ощутимо подташнивало. Это было ужасное состояние, и Владимиру резко захотелось списаться с Александром Павловичем, только ему и без постороннего общества было плохо — тоже из-за Соколова. Да и, если честно, рассказывать о случае коллеге нерационально, наивно и опасно. А ещё никому не нужны его терзания. Всем плевать: было, есть и будет. Одиночество его верный и постоянный спутник — печальная правда жизни. Владимир запустил пальцы в волосы, поставил локти на колени и очень пожалел, что вернулся в этот город, когда-то и так причинивший ему много боли.

***

Сокол проходил мимо шумных подростков, голосивших на весь коридор. Раздражение от них, от которого и так колбасило не по-детски, пробивало всевозможные пределы, и Сокол мечтал взять и прикончить кого-нибудь собственными руками. Он не верил, что сделал. Он отказывался в это верить. Сокол не мог поцеловать учителя, который являлся мужиком, даже не молодой девушкой. Сука. Это был такой пиздец, что он хотел разъебать себе тупой мозг лопатой, ведь осознанно так поступить невозможно. Невозможно захотеть поцеловать ебучего пидораса, выглядящего как заднеприводный обсосник. Он ведь не привлекал Сокола, ему не нравился этот ебанат с большой буквы, так какого чёрта он только что сделал? Эта непонятная фиксация его уничтожала. Непонятное поведение учителя — тоже, ведь он снова взял его за подбородок. Боже, он находился так близко, ужасно близко, и Сокол отключился от реальности, когда зациклился на его губах. Блять. Эти губы были просто нереально манящими, этот голос уничтожал все здравые частички разума — ему хотелось внимать, он гипнотизировал похлеще чувака с дудкой, который устраивал танцы со змеёй. Так, сука. Что за пидорская херня? Сокол стиснул зубы, прогоняя всратые образы и ловя с себя лютейший кринж. Он точно вёл себя как долбоёб, и это было пиздецки странно. Невыносимо странно. И нелепо. И вообще, он адекватный, во всём виновато это уёбище, которое, сука, какие-то свои флюиды испускало и… Сокол себя мысленно ударил. Господи. Что за бред? Он прошёл мимо одноклассников, напрочь забыв, как те вообще выглядели и даже не узнав их, и его ожидаемо окликнули: — Костя. Эй, Кость! Сокол резко остановился, повернулся и заметил Машу, подошедшую к нему. Её рыжая шевелюра всегда вызывала неподдельный восторг. Интересно, какими средствами она пользовалась? — Ты в порядке? Куда ты пошёл? У нас же химия. — Да. — Ты весь бледный… — Она коснулась его лба и нахмурилась. — Что с тобой? — Всё норм. Сокол, протерев глаза, попытался улыбнуться, но даже вымученно не получилось. Нихуя ничего не получилось. Говно, как же стыдно за тот долбоёбский поцелуй. Теперь учитель наверняка считал его пидорасом последним и отбросом общества. Если это чмо реально расскажет обо всём бате, то будет хана. Комп и плойку точно отберут на дохуя дней, может быть, на целую вечность. И обязательно проведут воспитательную беседу, чтобы добить окончательно, будут мониторить каждый выпад нафиг, чтобы, не дай Бог, не случилось больше ничего подобного. Боже. Как же стыдно. — Ты не хочешь… Хм. — Маша задумалась. — Мне кажется, тебя что-то тревожит. Я бы, ну, с удовольствием тебя… — Чё с тобой? — спросил подошедший Толик, перебив Машу. — Я видел классрука после информатики. Это он тебя дожидался? — А зачем ему дожидаться? — спросила Маша. — Бля, я хуй знает. Это надо у нашего гения спрашивать, — фыркнул Толик. — Ты снова был с ним наедине? Сокол встрепенулся, с недовольством взирая на Толика, который так в открытую, при Маше, говорил о всякой дичи, обсуждаемой прежде наедине. Блять, ну что за друг-то, ёпт твою мать. — Что происходит? — уточнила Маша, переводя внимание то на нервного Сокола, то на Толика. — Что значит «наедине»? — ЕГЭ обсуждаем, — быстро ответил Сокол, косясь недовольно на Толика. — И как обсуждение проходит? — парировал Толик. — Заебись. — Да что здесь творится? — повысила голос Маша, прерывая гляделки одноклассников. — Всё хорошо, Маш, — сказал Сокол. — Серьёзно. Толик фыркнул и скрестил руки на груди, а Маша лишь сильнее нахмурилась, кажется, не доверяя ни единому слову. Сокол бы тоже улавливал подвох, если бы оказался в ситуации, когда два долбоёба, зная что-то, кидались странными фразочками. Чёртов Толик. Целестина Викторовна, одетая в безупречную зеленоватую блузку и в чёрные брюки, подчёркивающие её худые ноги, появилась в коридоре как гром среди ясного неба. Цокот от её каблуков заставил Сокола отвлечься от болтовни и посмотреть на учительницу химии: она, открыв дверь, вошла внутрь, и все одноклассники тоже медленно поплелись за ней. Перебросившись с Толиком новыми недовольными взглядами, Сокол зашёл в класс и сел на своё место, оглядывая кабинет, где на высоком столе, почти как на физике и биологии, стояли стеклянные пробирки на штативе. Рядом с Соколом, на стене, висела огромная таблица Менделеева, чтоб его в жопу трахнули, пидораса такого, придумавшего сущую херотень. Сокол, вытащив несчастную тетрадь и ручку, под люто бесящий шум одноклассников прикрыл глаза, невольно снова вернувшись к совсем недавнему происшествию. Точнее, вернувшись к эмоциям Владимира Александровича, который… отреагировал не так, как Сокол… хотел? Тот выглядел до странного испуганно, и Сокол не думал, что сможет снять эту про́клятую маску хладнокровия и получить в итоге это. С другой стороны, а на что он вообще надеялся? На ответный поцелуй? Блять, как же по-пидорски. Сокол точно сделал это не потому, что ему захотелось адекватной реакции от учителя. Это был обычный стратегический приём, да. Ничего такого. Сука. Как же жалко звучало. — Алло. Сокол, дёрнувшись, покосился на Толика, всё это время следившего за ним. Из-за его пристального и стрёмного взгляда Сокол чувствовал себя полным долбоёбом, и это пипец как ухудшало и без того дерьмовое состояние. Блять, вот зачем он вообще рассказал ему подробности из своей жизни? — Чё? — Что с тобой творится? — уточнил Толик, сощурив глаза. — Ты уже задавал этот вопрос, я в норме. — Слушай, Кость. Ты меня за кретина не держи. — Почему ты вообще ко мне прикопался? — огрызнулся Сокол, стараясь не повышать сильно голос. — До недавнего времени ты относился ко мне иначе. — До недавнего времени ты и не вёл себя как в жопу ужаленный. Прозвеневший звонок на урок ознаменовал лишь одно — эту тему они либо обсудят потом, либо хуй знает. Но Толик казался очень заинтересованным в этом вопросе, поэтому Сокол не сомневался, что этот уебан ещё неоднократно спросит его о состоянии и классруке. Такое повышенное внимание к себе очень напрягало, ведь оно буквально появилось на ровном месте. Прежде Толику всегда было насрать: на Сокола, на учёбу, на окружающий его мир. Но только стоило Соколу вляпаться в говно с классруком — Толик сразу же за это зацепился. Где была логика? — Мы изучим сегодня тему, — сказала Целестина Викторовна, вышедшая из мини-комнатки, где она часто тусовалась, и зашла за свой длинный и мощный стол, где открыла книгу, — а уже через, возможно, урок, как пройдём атомы, проведём небольшой теоретический тест. Сокол закатил глаза, проклиная свою жизнь ещё сильнее, ненавидя творящийся пиздец всей душой. Как же ему хотелось просто домой. Сука. Как же хотелось домой... Целестина Викторовна опустила белое полотно и включила проектор, затем и презентацию, и Сокол, уставившись на экран, понял, что не может прочитать ни слова — буквы плясали и сливались в нечитаемые каракули. Его мозг, продолжавший цепляться за одно и то же, просто не воспринимал какие-то сложные учебные штуки, которые он и без того ни черта не понимал. Сокол подпёр голову, честно стараясь вслушиваться в тему урока, но нихуя. Перед глазами мельтешили губы учителя — он до сих пор, кажется, ощущал его одеколон, отдававший чем-то древесным и цитрусовым. Что сейчас чувствовал Владимир Александрович? О чём он думал? «А что, если он прямо сейчас у директора? Что, если батя придёт сюда и отведёт в свой кабинет для воспитательной беседы?» — внезапно пронеслось в голове, и сердце бешено заколотилось о рёбра. Жаркая волна стыда накатила с удвоенной силой. Он покраснел и тут же опустил голову ниже, надеясь спрятаться в этом сраном классе, где всем было на него похуй. Тем не менее, складывалось впечатление, что все как будто видели его насквозь, читали каждую ебливую мысль. Сокол боялся, что Толик вот-вот повернёт к нему голову и громко спросит: «Ты реально целовался с классруком? Ну ты и гомик!» Сокол нацарапал в тетради какую-то хуйню, списанную с доски, даже не вникая. Он уже начинал думать, что сейчас, вот прямо сейчас, в класс зайдёт либо Владимир Александрович, либо батя, и тогда всё, точно пизда. Он же ещё классрука нахуй послал. Боже. Ну что за сраньё. За такое его сто процентов не простят. За такое его нахуй в ответ пошлют. Сокол посмотрел на часы на стене и осознал, что до конца урока ещё дохера. Господи, что за мучение. Он закрыл глаза, надеясь проснуться в своей кровати и без кучи мыслей об одном и том же, только вместо темноты в голове возникла новая ебучая картинка, иной сюжет, где Владимир Александрович ему всё же отвечает на поцелуй. Бля-я-я-ять. Он резко открыл глаза и судорожно схватился за уголок тетради, а затем начал спонтанно разукрашивать клеточки синей ручкой, рассчитывая подавить панику внутри груди и забыть про весь творящийся пиздец. Хуй там плавал. Сокол не понял, как досидел до конца урока и вообще выжил с этим вихрем эмоций, но как только спасительный звонок раздался, он тут же молниеносно собрал вещи в рюкзак и торопливым шагом направился по коридору к лестнице — на первый этаж, чтобы наконец-то свалить из этой ебучей школы домой. Почти оказавшись на втором этаже, Сокол, конечно же, как по закону сраных сериалов, столкнулся с блядским учителем русского и литературы. Сука. Он замер на одном месте, взирая в серые, спокойные глаза напротив, уже привычно ничего не выражавшие: ни прежнего шока, ни страха — ни-че-го. Владимир Александрович просто глядел на Сокола, покрывшегося и мурашками, и покрасневшего, как помидор, и ловившего кучу флэшбеков за раз. — В-Владимир Александрович... — Сокол сглотнул противный ком в горле, не в силах ни попрощаться, ни свалить — он тупо пялился на лицо классрука, прекрасно отыгрывая роль конченого придурка. — Кость, пошли, — неожиданно произнёс Толик, догнавший одноклассника и положивший руку ему на плечо. Он с прищуром изучал учителя. — До свидания, Владимир Александрович. — До свидания, — сказал учитель и, пропустив своих учеников, направился дальше по лестнице. Сокол, подгоняемый Толиком, спустился на первый этаж, где галдели все, кому не лень. Он остановился напротив раздевалки для младшеклассников и отпустил Сокола, с недоумением на него посмотревшего. — Это просто пиздец, — нарушил молчание Толик. — Что? — Твоё поведение пиздец. — Да чё не так-то? — уточнил снова Сокол. — Вот что это сейчас было? — Ничего! — Кость, не еби мне мозги. — Толик засунул руки в карманы и наклонился ближе, понизив голос до шёпота. — Ты прямо сейчас был готов на месте сгореть. Ты, блять, как сука в течке. Что с тобой? Сокол почувствовал, как по спине пробежали новые мурашки, он отвёл взгляд в сторону, зациклившись на переобувавшихся детях. Вот же ироды счастливые, чтоб их. — Да ничего. Я в норме. — Кость. Я всё больше начинаю думать про пдф-наклонности. Сокол, нахмурившись, разозлился на этот высер, снова повторившийся. Не было у учителя такой хуйни, это Сокол хернёй страдал. Но не говорить же об этом Толику, верно? Тот окончательно посчитает его долбоёбом. — Хватит, блять, ок? Просто возник конфликт из-за ЕГЭ, — соврал Сокол, неожиданно заинтересовавшись своими туфлями. — Я туплю, а времени мало. Вот и всё. — Ага, — протянул Толик с нескрываемым сомнением. — И из-за ЕГЭ ты на него так пялишься? — Я никак не пялюсь! — Сокол схватил Толика, даже не дрогнувшего, за ворот рубашки. — Что за пиздёж?! Толик, не ударив в ответ и никак не отреагировав, лишь поджал губы и фыркнул: — Ты даун. Сокол разжал пальцы и закатил глаза. Да, пожалуй. Он не просто даун, он полоумный кретин, творивший полнейшую ерунду ради неясно каких целей. Но в это говно точно никто не должен больше лезть, он разберётся сам. Это, сука, его проблема. — Иди в задницу. — Сокол показал ему средний палец и направился в раздевалку, чтобы наконец-то уйти отсюда и забиться в своей комнате в гордом одиночестве и просидеть остаток дня в поганых видеоиграх. А потом, уже завтра, снова прийти на урок литры и высрать очередную хрень, чтобы Владимир Александрович в очередной раз понял, какой его ученик долбоящер в квадрате. Или даже в кубе, что вероятнее всего.