Он любил драму и кофе

Александр Павлович смотрел на тему презентации, пытаясь воспринимать всю ситуацию адекватно и не относиться предвзято к столь… нетипичному докладу. В конце концов, он ведь сам дал свободную тему ученикам, когда немного… пострадал. За ту ситуацию до сих пор было жутко стыдно, ведь в таком виде его застал ещё Владимир, а это… Боже, какой же это позор. Александр не представлял, как после того инцидента у Владимира находились силы с ним общаться так, словно ничего не произошло. На субъективный взгляд Александра, случился конец света, ведь теперь Владимир никогда не посмотрит на него… без воспоминаний… о том случае… Хотелось просто провалиться сквозь землю. С другой стороны, с того момента, насколько мог судить Александр, общение с Владимиром стало менее напряжённым. Конечно, он по-прежнему плохо понимал, что из себя представлял этот человек, чем увлекался и какие взгляды имел на жизнь... Как ни крути, а Владимир совсем не любил делиться личной информацией и всегда держался особняком, даже когда Александр пытался создать наиболее комфортную обстановку для общения. Сам он, разумеется, тоже был таким себе собеседником и часто ощущал себя подростком, пытающимся навязаться к тому, кто ему приглянулся. Наверное, это тоже влияло на восприятие Владимира, и тот находил его нелепым. — Наша тема, — гордо начал Константин Соколов, стоя возле белого полотна, пока Анатолий Пруссин убито подпёр лоб рукой и глядел куда угодно, но только не на слайд, — это: «Влияние фурри, или почему люди переодеваются в животных и рисуют всякую дичь». В классе раздались смешки — оно и понятно: на экране было нарисовано синее человекоподобное существо с мордой зверя, и это вот нечто сидело на белом туалете. Александр, стоически сохраняя лицо и относясь к этому буднично, спокойно взирал на слайд, изо всех сил надеясь связать фурри и туалет. Выходило плохо, и Александр ощущал, что над ним просто издеваются... особенно вкупе с недавней ситуацией. Но навряд ли Константин знал про неё. Наверное, это всего лишь обычный туалетный юмор, и не стоит акцентировать на нём внимание. — Что ж, это весьма… необычно, — скромно ответил Александр, поправляя очки. — Это улёт, Александр Павлович! — с энтузиазмом поделился Константин. — Вы ща офигеете. — Честно признаться, я уже, — отметил Александр. — Думаю, вы можете начинать. — Отлично! Толик, следующий слайд. На этом «следующем слайде» отобразилось — или точнее, пафосно влетело благодаря базовым эффектам PowerPoint — изображение человека в полный рост, облачённого в костюм то ли волка, то ли лисы. Внизу была надпись: «Фурри — это моя жизнь!» Ага... Александр Павлович моргнул. Потом ещё раз. Ему начинало чудиться, что он переживал какой-то бред и сейчас ловил галлюцинации, хотя всё было реально, и он не спал. Интересно, Владимир тоже выслушивает такие нетривиальные доклады от своего ученика? Или на литературе и русском Константин вёл себя более прилично? Анатолий, чья сгорбленная поза всем видом выражала глубочайшее отчаяние, негодование, злость и прочие негативные эмоции, лишь тихо вздохнул и сменил слайд. На следующем был представлен график, который поднимался вверх, и заголовок: «Рост популярности фурри в XXI веке». Почему-то Александр сомневался, что эти самые фурри вообще существовали в двадцатом веке. Или, не дай Бог, в девятнадцатом. Да уж, тяжело представить аристократию в костюмах… животных. — Итак. — Константин Соколов важно прошёлся вдоль доски. — Многие думают, что фурри — это какое-то извращение. Типа, как и всякие хоббихорсинги и прочая дичь. Но, на самом деле, это не извращение. Толик, дай новый слайд, пж. Анатолий нажал на мышку, и теперь всему классу предстало нелепое изображение волка во врачебном кабинете. Александр на долгую секунду прикрыл глаза, а кто-то среди одиннадцатиклассников снова засмеялся. — Психологи считают, что стремление переодеваться в животных — это архетипическая потребность человека в единении с природой и освобождении от социальных масок, — очень по-умному пояснил Константин. — Ведь что сейчас представляет наш мир? Сплошной стресс от кучи факторов. Однако, когда ты надеваешь костюм, ты становишься другим человеком. Типа, очень крутым. Как Бэтмен, но фурри. Наверное, Бэтмена тоже можно посчитать за фурри… Надо будет проверить. Александр Павлович очень хотел спросить, где именно Константин нашёл этих загадочных психологов, но сдержался. В конце концов, главное, что ученики подготовили презентацию и даже проявили некую… креативность. Убивать талант из-за своего несколько ограниченного разума всё же не совсем педагогично. — Короче, особый интерес, — продолжал вещать Константин, сменив слайд на коллаж из странных рисунков, где антропоморфные коты и собаки играли на гитарах, — представляет собой субкультура с точки зрения творчества. Люди рисуют, пишут рассказы и даже шьют костюмы, прикиньте. — Константин, — осторожно начал Александр Павлович, чувствуя себя обязанным внести хоть каплю академичности в этот безудержный поток сознания. — А ваш доклад как-то соотносится с тем фактом, что на первом слайде было изображено существо на туалете? Или это хаотичный подбор картинок? — Нет, вы что. Каждая картинка имеет глубокий смысл. — Константин скрестил руки на груди. — Это символизм, Александр Павлович. Чистый символизм, сечёте? В конце концов, не зря же туалет считается самым интимным местом в доме. Или в школе... — Прошу прощения за вопрос, а как туалет и фурри связаны между собой? — Всё предельно просто! — сказал ученик, но Александр не видел в этом ничего простого. — Фурри — это аналогия тому, что даже в моменты полного уединения и уязвимости человек остаётся верен своей внутренней звериной сущности! Или наоборот: сущность не оставляет человека, даже когда он… Ну, на толчке дристает. Повисла пауза. Александр Павлович, тяжело вздохнув, понял лишь то, что окончательно запутался и потерял общий смысл этого поразительного доклада, зацикленного на туалетах. Анатолий Пруссин, выглядя устало, уже почти полулежал на столе, подпирая при этом подбородок. Ему, интересно, поясняли суть презентации или он остался в стороне? Маловероятно. Они, насколько запомнил Александр, вместе сидели и что-то обсуждали. — Что ж. — Александр кашлянул в кулак. — Подобный символизм… это весьма интересный подход. Продолжайте, Константин. Мне… мне действительно очень любопытно, к каким выводам вы в итоге пришли. Константин, окрылённый отсутствием немедленного запрета, кивнул Толику. Следующий слайд с эпично выкатившейся надписью гласил: «Фурри и фетиши», и Александр, приоткрыв рот, с удивлением наблюдал причудливую картину, где подобие волка… или собаки было изображено очень огромным. Как будто даже беременным. Ладно, это… выходило за рамки допустимого. По всем мыслимым и немыслимым законам, Александру стоило мягко попросить пропустить часть этого доклада. И вместе с тем он боялся, что так поступать всё же неправильно: дети ведь старались, пускай и выбрали не самую подходящую тему. В конце концов, Александр дал им полную свободу. И ею воспользовались. — А вот тут, короче, самое мясо, — сказал Константин, и Александр Павлович внутренне содрогнулся, услышав это сочетание слов применительно к изображению на экране. — Чё мы с вами знаем про фетиши? Фетиши это такая стрёмная штука. Вот кто-нибудь из вас читал «120 дней Содома»? В классе раздались перешёптывания и смешки, а Александр, ошарашенно глядя на ученика, хотел было спросить, к чему вдруг упоминание этого нетипичного романа, но замолчал. Боже, этот урок уже точно напоминал сон при высокой температуре. У Владимира происходил такой же бедлам? Или он держал их в ежовых рукавицах? — Мне кажется… хм… такое вам лучше обсудить с Владимиром Александровичем, — неловко предложил Александр, а потом осознал, насколько абсурдно это звучало. И двусмысленно. — Он по части… литературы. — Владимир Александрович не хочет такие книги обсуждать, но не суть, — махнул рукой Константин. — Короче, фетиши бывают разные: адекватные, неадекватные, больные на голову и просто тупые. Толя, давай дальше. Анатолий неохотно сменил слайд. Теперь на нём красовалась очередная необычная картинка с фурри, которую сложно было описать как-то культурно, поскольку это — новый фетишисткий арт, не имеющий ни смысла, ни художественной ценности. — В общем, — Константин деловито сложил перед собой руки, — тут всё сложно. Как и в любом комьюнити, есть свои подгруппы и направления. Но мы решили не закапываться слишком глубоко, потому что там такой мрак ваще. Понимаете? Анатолий издал звук, похожий на сдавленный хрип, и уткнулся лбом в сложенные на парте руки. Александру показалось, что он молился всем богам, чтобы земля разверзлась и поглотила его прямо сейчас вместе со стулом. — Понимаю, — сказал Александр Павлович, хотя от этого понимания у него было только одно слово. Он лихорадочно соображал, как перевести эту беседу в более безопасное русло, чтобы прекратить обсуждать злополучную тему фетишей. В голове неожиданно всплыл образ Владимира, пьющего кофе, и Александр выдохнул, жалея, что коллеги сейчас не было в классе. Он бы точно… приостановил этот бедлам. — Но, короче, мы хотим донести главное, — продолжил Соколов, явно войдя в кураж. — Это не про изврат! Это про самовыражение! Люди создают фурсону — типа, своё звериное альтер эго, которое может быть круче, смелее и вообще лучше, чем эти фриковатые челики в реальной жизни. Кстати, по идее, «Зверополис» это тоже фурри, да. Так что фанаты фурридрочеры. В классе кто-то возмутился. Кажется, это было со стороны Савелия. — Константин, — предупреждающе начал Александр. — Давай без таких выражений, пожалуйста. — Так это чистая правда, — недовольно отозвался ученик. — Это я ещё мягко. — Это всё равно неэтично, — возразил Александр. — Ладно. Без «б». Толик, давай следующий слайд. На экране появились радостные ростовые фигуры с огромной головой — эффект зловещей долины прям. Они все были в ярких костюмах, обнимались на фоне какого-то мероприятия, где позади тоже находились им подобные существа. — Во, смотрите. — Константин указал на картинку. — Они тусуются, общаются, находят друзей. Это, стоит признать, целая культура. То бишь со своим языком, искусством, даже музыкой. Фурри-музыка звучит хайпово, да? — Херня, — вмешался Онисим, за что получил одобрительный свисток от Виктора. — Сам ты херня, — возмутился Сокол. — Вот посмотрим, как ты запоёшь, когда станешь фанатом фурри. — А ты чё, тоже этот фурриёб? — уточнил Виктор. — Давайте мы не будем выражаться непристойно в классе, хорошо? — вмешался Александр. — Больше уважения. — К фурриёбам нет уважения. — Виктор… — Сам ты фурриёб, клоун педальный, — огрызнулся Сокол. — В жопу тебя. — В жопу только фурриёбы посылают, — парировал Виктор. — Ты точно фурриёб. Александр, сняв очки, легонько сжал переносицу, выслушивая этот спор и давая себе обещание, что больше никогда в жизни не даст этому классу свободную тему, чтобы впредь таких ситуаций больше не возникало... никогда. Александр, вернув очки на лицо, почувствовал, как у него начинало немного звенеть в ушах — верный признак приближающейся сенсорной перегрузки. Как же хотелось тишины и покоя. — Константин, — снова вмешался он, когда спор немного поутих. — Давай ближе к сути. — Да-да. — Константин попросил снова переключить слайд. Какая длинная презентация. — Ещё, короче, это комьюнити любит писать всякое разное. Мне кажется, переписать «120 дней Содома» под фурри будет кайфово. Александр подавился воздухом от этой зацикленности на романе и прикрыл глаза, пытаясь собраться с силами. Он снова невольно представил Владимира Александровича, который вступил в диалог и нашёл более изящный и жёсткий способ пресечь данный полёт мысли. И от этой фантазии стало одновременно грустно и немного завидно. — Продолжай, — обречённо произнёс Александр Павлович. Следующие несколько слайдов были посвящены «фурсьютам» — тем самым цветастым костюмам, немного пугавшим своей абсурдной формой. Рассказ Константина о материалах, стоимости (неподъёмной, как выяснилось) и технологии изготовления сопровождался фотографиями людей, занимавшихся данным непростым и весьма экстравагантным делом. Александр уяснил, что это, пожалуй, самая адекватная часть презентации. Ну, шьют люди странные костюмы и шьют. В конце концов, на праздники иногда и ростовых кукол приглашают... Спустя небольшое время на экране появилась надпись, выполненная каллиграфическим шрифтом с завитушками: «Фурри — это не просто хобби. Фурри — это семья». Под надписью эффектно вылетело изображение двух пушистых антропоморфных созданий, держащихся за лапы на фоне солнца, как в «Телепузиках» — в середине тоже имелось лицо ребёнка. Человеческого. Не животного, к сожалению. В классе повисла тишина, которую тут же взорвал выкрик Виктора: — Слащаво-то как! Это чё, твой семейный портрет? Грянул хохот. Константин нахмурился и закатил глаза, скрестил руки на груди, выглядя очень недовольно и даже зло. — Пошёл в жопу, — выпалил он. — Да-а, точно семейный портрет, лол. Ну и шляпа. — Так. — Александр Павлович, осознавая, что ещё немного, и этот цирк перерастёт в травлю, наконец-то нашёл в себе силы встать с места и выйти к доске. Теперь на нём отображалась сладкая парочка на фоне солнца-ребёнка, которое светило ему прямо в глаза. — Большое спасибо, Константин и Анатолий, за столь… развёрнутое сообщение. Вы проделали большую работу и задействовали многие функции PowerPoint. Это хорошо. Вылетающие картинки... показатель вашего умения владеть программой. — Эффектов должно было быть больше, но ваш комп бы не выдержал. — Да, охотно соглашусь. Можете садиться. Александр проводил их взглядом и мысленно обрадовался, что не придётся больше слушать про этот бред. Теперь ему оставалось только просмотреть ещё парочку презентаций и всё, он будет временно свободен и сможет даже снова навестить Владимира. — Следующие. Он украдкой взглянул на часы, садясь обратно на место и пропуская Машу, Кристину и Нику. Ладно, втроём делали так втроём... Они включили презентацию, где на приветственном слайде красовался заголовок: «Азиатский бум: почему девушки так любят корейцев». Александр, подавив страдальческий стон, тяжело вздохнул. До перемены оставалось ещё пятнадцать минут, но он очень опасался, что не сумеет до неё дожить.

***

— Брысь отсюда! — крикнула Маргарита Михайловна, ещё одна учительница русского и литературы, махая чёрно-белой собаке, забежавшей в школу. — Ну же, брысь! Дети, носясь по первому этажу, смеясь и гогоча, как ненормальные, вызывали у Сокола, спустившегося с Толиком за его младшим братом, непреодолимое желание их заткнуть нахер. Сокол, наблюдая за тем, как бедная собака шарахалась ото всех и не находила себе места от этой громкой вечеринки, скучающе повернулся к Толику, поправлявшему Тимуру — тому самому брату из третьего класса — ворот рубашки, торчащий во все стороны. — Ну и срань ведь, — поделился наблюдениями Сокол, видя, как собаку взял за холку Сергей Валерьевич — учитель истории и обществознания — и потащил её, сопротивляющуюся, на выход. — Не выражайся так, — упрекнул Толик и обратился к Тимуру: — А ты не запоминай. — Вообще-то, я уже взрослый! — возразил ребёнок. — Ага, очень взрослый. — Не спорь со старшими, — наставительно добавил Тимур, копируя интонацию кого-то из взрослых, и Толик лишь устало покачал головой. Сокол проводил взглядом собаку, которая на прощание всё-таки тявкнула на Сергея Валерьевича и попыталась его даже укусить, а затем усмехнулся: — Меня дико упарывала реакция информатика. Такой мем просто. — Ага. — Толик оторвался от брата и с упрёком посмотрел на Костю. — Это было ужасно, и я говорил тебе: давай возьмём что-нибудь нормальное. Но ты меня не послушал. — О-о-о, какой ты скучный! — искренне возмутился Сокол. — Ты вообще не проникся, Толян. Я там такие мысли выдавал! Это было реально круто! — Ты выдавал пошлятину и картинки с беременными собаками, которые с школой вообще не сочетаются, — мрачно перебил его Толик. — Это ни черта не круто. Тимур, услышав слово «собака», резко оживился и дёрнул брата за рукав: — А где собаки? Та, которую учитель вывел? А можно мне собаку? — Нет, — отрезал Толик. — А почему? — Потому что я сказал «нет». — А когда у нас будет собака? — Никогда. Иначе батя нас прибьёт. Сокол взглянул в сторону дверей младшего звена, и заметил Олега Юрьевича — учителя Сокола в начальных классах, — который помогал одному мелкому школяру, уронившему крупный рюкзак, отчего все учебники и тетради посыпались на пол. — Я ща. — Сокол, минуя орущих придурков, быстрым шагом направился к учителю, чтобы его поприветствовать. — Олег Юрьевич! Здрасьте! Сокол запомнил его как очень комфортного чела, который всегда помогал со всеми предметами, никогда не ругался, не повышал голос и вообще являлся чилловым мужиком. Ему сейчас было, наверное, под шестьдесят пять — хуй знает, но Сокол надеялся, что этот святой человек с охуенной рыжей бородой и в чётких очках с бусинками проработает здесь до самого конца. Но не до смерти, конечно. Сокол не желал ему зла. Олег Юрьевич, собрав все вещи в зелёный рюкзак с динозавриком, повернул голову к бывшему ученику и тепло ему улыбнулся. — О, Костя, здравствуй. — Учитель, застегнув портфель и поставив его на лавочку, поднялся на ноги. — Как у тебя дела? Сокол расплылся в довольной улыбке, ощущая себя почти ребёнком, которому дали конфету. Рядом с Олегом Юрьевичем всегда было спокойно, даже несмотря на то, что сам Константин в начальной школе устраивал тот ещё извечный дебош. И даже за это его не ругали. — Да норм всё, — бодро отрапортовал Сокол. — А вы как? Всё так же пашете? — Пашу, — добродушно поделился учитель, поправляя очки. — Вон, видишь, спасательную операцию пришлось организовывать. — Он кивнул на третьеклашку с галстуком-бантиком. Какой деловой. — Это Степан. — Привет, Степан, — поприветствовал Сокол, протягивая ребёнку с большими карими глазами руку. Его коричневые волосы так нелепо торчали в стороны, что напоминали рожки. — Чё как ты? Третьеклассник, приоткрыв рот, протянул в ответ дрожащую маленькую ручку, выглядя очень неуверенным, чуть ли не зашуганным. Сокол решил для себя, что этот ребёнок просто несколько... некоммуникабельный. Может быть, он не из благополучной семьи. Или просто стеснительный. — Х-х-хорошо... — с заиканием ответил Степан. — Круть! — Сокол легонько сжал ладонь ребёнка. — Ты милый, Степашка. Сразу видно, что ты маленький гений. Скажите ведь, Олег Юрьевич? — Да, он действительно молодец, — мягко согласился учитель, помогая жутко смутившемуся ученику одеть зелёную курточку. — Пора домой, Степан. Будь аккуратен, хорошо? — Д-да... Ребёнок, бросив на Сокола ещё один настороженный взгляд, схватил свой огромный рюкзак и пулей умчался в сторону турникета, едва не врезавшись в компанию десятиклассниц. — Зашуганный какой-то, — заметил Сокол, наблюдая за тем, как Степан прикладывал пропуск, который тоже не срабатывал. — Его не обижают? — Нет-нет, что ты. — Олег Юрьевич покачал головой. — Он довольно стеснительный, но очень одарённый. — Типа... все контрохи пишет на пять? — Да. Ему интересно учиться, хотя он очень волнуется отвечать на публику. — Жесть, — резюмировал Сокол, прищуриваясь и замечая уже Владимира Александровича, спустившегося с лестницы вместе с Александром Павловичем, что-то активно рассказывающим. Так, что это за хуйня. Классрук не должен тусоваться с этим обдристанным информатиком. — Было приятно пообщаться с вами, Олег Юрьевич! Пока! — До встречи, Костя. Сокол, махнув на прощание, шустро кинулся к Владимиру Александровичу, остановившемуся вместе с коллегой при виде ученика. Учитель тут же одарил его таким неебическим взглядом, что Сокол ощутил, как вдоль позвоночника пробежали мурашки. Ух, блять. Как же охуенно всё-таки сидел этот пиджак на нём, Сокол ебал. В смысле, не пиджак. И не учителя, а... Ай, в пизду, короче. — Здрасьте, Владимир Александрович! И Александр Павлович тоже, давно не виделись... — Надеюсь, ты не сбегаешь с последнего урока, — отметил Владимир Александрович, скрещивая руки на груди и вызывая у Сокола очередной приступ восхищения, перемешанного со злостью. Ебучий классрук. — Вы за кого меня принимаете? — За человека, который рассказывает непотребства на уроках. Сокол, переводя внимание то на Александра Павловича, то обратно на Владимира Александровича, испытал пиздецки сильное недовольство. Конечно, заебись, что классрук общался с физиком — коллеги там, все дела. Но чтобы со сраным, сука, информатиком, который ещё побежал жаловаться на доклад Сокола... Вот же блядство, следовало больше картинок с туалетом забабахать, или специально в нейронке сделать их всех обосранными — маленькое напоминание-месть. Серьёзно, это невероятно бесило! Почему Владимир Александрович вообще с ним общался? Терпел? А сейчас ещё прогуливался с ним, как... блять, как лучшие друзья нахуй! Это что за херня? Соколу такое совершенно не нравилось. — Константин, — голос Владимира Александровича прозвучал ровно, и Сокол, похолодев, чуть не сдох на месте. — Ты идёшь на урок или планируешь дальше стоять в коридоре? — Иду, конечно. — Сокол скрестил руки на груди, пытаясь принять позу максимально расслабленную. Если бы ещё вокруг не шумели тупые дети, то было бы куда лучше. — Мне просто, э-э, интересно стало: вы теперь с Александром Павловичем на пару гуляете? Типа, литературно-информативный кружок? Александр Павлович, услышав это, поправил очки, пока Владимир Александрович, сузив глаза, стал выглядеть до одурения строгим. И красивым. — Сомневаюсь, что вопросы по организации досуга педагогического состава тебя касаются, Константин. — Ну да, — неохотно согласился Сокол, почесав голову. — Но я вообще-то хотел спросить, вы ведь видели нашу презентацию, да? Александр Павлович открыл рот, закрыл, потом снова открыл, напоминая рыбу, выброшенную на берег. Владимир Александрович же чуть наклонил голову — в его взгляде мелькнуло что-то такое, что Сокол не мог описать. Но это, блять, точно был интерес. — Видел, — сказал он коротко. Сокол замер. Мимо прошли какие-то девочки в широченных брюках. — В смысле? Прям видели или слышали? — Информация распространяется быстро, — уклончиво ответил Владимир Александрович. — Нас кто-то снимал, что ли? — Нет. Щёки почему-то начали гореть, и Сокол понял одно: информатик реально побежал жаловаться, сливать детали и рассказывать про весь произошедший пиздец. Но почему? Неужели они действительно тесно общались? Блять, только не говорите, что это пошло после ситуации со слабительным. Сука. Сука! Сокол нахмурился, глядя только на Владимира Александровича и чего-то от него дожидаясь. Классрук же, сохраняя молчание ещё несколько секунд, очень спокойно и даже лениво произнёс: — Не опаздывай на химию. Сокол моргнул, а Владимир Александрович с совершенно непроницаемым лицом развернулся и направился дальше, отчего информатику пришлось тоже ускориться, чтобы его догнать. Сокол замер, смотря им вслед. Резко пропали злость и недовольство — в голове осталась только одна мысль: «Что за хуйня?» Он сжал руки в кулаки, стоя посередине шумного коридора, где каждый занимался своими делами: кто-то галдел, кто-то бегал, а кто-то сидел в телефоне или уже собирался домой... Сокол нахмурился, ощущая острую, зудящую потребность достучаться до правды. И если не в жизни, то в личке. Да, он точно должен написать ему. Это хороший план. Просто заебенный. Сокол стиснул зубы от боли внутри груди, от непонимания, почему с ним не хотели проводить время, почему его подарки не принимали, почему его игнорировали, зато с другими спокойно общались... Как же это раздражало. Сердце быстро застучало — его шум, отдававший в виски, перекрывал собой все другие звуки. Сука. Сокол провёл ладонью по лицу. Он был готов поклясться чем угодно, что этот информатик точно не будет тусить с Владимиром Александровичем. Хуй там плавал. Сокол не позволит, потому что он — его. И уделять внимание классрук должен только ему, а не всяким ебучим информатикам, срущим за километр. И с физиком Владимир Александрович тоже не будет тусить. Ни с кем, кроме него. Сокол, фыркнув, скрестил руки на груди, а потом, вернувшись к Толику, двинулся с ним на химию, когда наконец-то раздался звонок.