Он любил драму и кофе

На каждое его восклицание хотелось закатить глаза и проигнорировать, ведь очередной урок превратился в балаган, где его настойчиво донимали, где вместо конструктивного диалога получалось что-то совершенно невообразимое и глупое. Владимир относился совершенно лояльно к ученикам, проявляющим инициативу и задающим вопросы, как Дмитрий, например, или Виктория, но Константин… Сложно было описать эмоции, которые вызывал этот вроде бы умный, но совершенно невоспитанный юноша. Конечно, с одной стороны, Владимир не мог отрицать, что ему нравился интеллект Соколова и то, как мастерски он порой оперировал фактами, как анализировал и превращал общедоступную информацию в шутку. Не каждый человек на такое способен, это показывало, что он действительно читал, пускай даже краткий пересказ. А с другой стороны, как же это раздражало. За всю недолгую карьеру его раздражала лишь пара нижегородских семиклашек, решивших, что пытаться подкатывать к нему — это хорошая идея. Но это были ещё совсем мелкие девочки, они даже не ведали, что творили. А здесь одиннадцатиклассник, ему совсем скоро будет уже восемнадцать. Он взрослый, в меру осознанный человек, и он зачем-то лез к нему, чтобы познакомиться? Понравиться? Все действия Соколова так или иначе напоминали именно подкаты, хотя Владимир всем сердцем старался не акцентировать на таком внимание. Очевидно, Константин не был человеком, которого привлекали люди… своего же пола, да и походило это больше на обычное издевательство, переходящее все допустимые границы. Иногда Владимиру не хватало чуть больше коммуникативных навыков и эмпатии, чтобы лучше понимать людей. Они для него частенько были как белый экран, пускай он не считал себя настолько уж ограниченным. Когда звонок наконец-то прозвенел, Владимир мысленно поднял руки к небу, благодаря за это чудо, ибо громкое общество Соколова уже становилось невыносимым. Он по привычке начал складывать учебники на столе в ровную стопку, краем глаза поглядывая на Константина, собиравшегося очень медленно. Это не сулило ничего хорошего. — Владимир Александрович, я хочу поучаствовать в конкурсе по русскому языку, — сказал Дмитрий, подошедший к столу. — В прошлом году я тоже участвовал, я занял второе место по стране. Владимир, несколько удивлённо оглядев Дмитрия, медленно кивнул. Он ожидал, что этот ученик талантливый и способный, но всё же такой результат весьма… впечатляющий, стоит признать. — Хорошо, Дмитрий. Я учту. — И по литературе я тоже хочу, — продолжил ученик. — Без проблем, — кивнул Владимир. — Спасибо. До свидания, Владимир Александрович. — До свидания. Владимир проводил взглядом Дмитрия, невольно думая, что мозг ученика представлял собой компьютер — для своих лет он был не только умным, настоящим вундеркиндом, но ещё и совершенно замкнутым и некоммуникабельным человеком. На самом деле, в этом классе все были распределены по группкам, здесь отсутствовала общая дружеская атмосфера, и Владимир лишний раз убеждался, что соединять классы из трёх имеющихся — А, Б и В — идея всегда провальная. В его бывшем классе, когда он ещё учился, тоже никто ни с кем нормально не общался. «А» являлся слишком зашуганным, «Б» — слишком чсв-шным, а «В» было так мало, что они почти не отсвечивали. Конечно, заниматься попытками подружить детей Владимир не собирался. Ему, увы, за это не платили. — Владимир Александрович… Он, вздохнув, взглянул на подошедшего Константина, не представляя, что в этой голове сейчас творилось. Ученик смотрел на него нечитаемым взглядом, точно не предвещавшим ничего хорошего. Владимир надеялся, что ему не собирались преподнести очередные конфеты. — Я слушаю тебя, Константин. Глаза Соколова расширились, он излишне резко повернул голову в сторону, будто на него разом нахлынуло много противоречивых эмоций. Без сомнений, он смутился. Уже в который раз, когда Владимир обращался к нему по имени. — Я хотел просто узнать, ну, э-э, как у вас дела? Владимир приподнял бровь, не веря, что его и правда спрашивали о таком обычном пустяке. Соколов не переставал удивлять своими будничными вопросами, свойственными для друзей, но точно не для учителя и ученика. — У меня всё хорошо, — произнёс Владимир, обрывая разговор и не продолжая, не задавая вопрос в ответ, чтобы поддержать диалог. Константин замялся, переступил с ноги на ногу и бросил быстрый взгляд на дверь, вероятно, испытывая желание закрыть её и снова создать ситуацию, где в классе не будет никого, кроме него и учителя. — А как Черныш? Владимир аккуратно поправил стопку тетрадей, хотя они лежали идеально ровно. Выдержал паузу и медленно выдохнул через нос, считая про себя до пяти. — Я имею в виду, — начал Константин и облокотился на край учительского стола, вторгаясь в личное пространство так нагло, словно имел на это полное право. — В порядке он? Мне кажется, коты такие милые. Можно вам... отправлять видео с котиками? Или картинки. Владимир посмотрел прямо в глаза Соколову, рассчитывая найти хотя бы намёк на издевательство. В здравом рассудке никто не будет спрашивать у него про Черныша. Или предлагать отправлять картинки и видео с котами. Это сильно выбивалось из привычного уклада жизни. — Он в порядке, — зачем-то отреагировал Владимир. Губы Соколова растянулись в лёгкой улыбке, и Владимир, сглотнув, несильно сжал пальцы, молчаливо ожидая, что ещё сделает его ученик. Вероятно, дверь всё же стоило закрыть. — Мне нравится ваш суровый вайб, Владимир Александрович, — неожиданно выдал Константин, выпрямляясь. — Точнее, даже не суровый. Серьёзный? Владимир моргнул. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — сухо оборвал Владимир, хотя внутри всё сжалось. Что за сленг? Что за панибратство? Константин ничуть не смутился. Он продолжил стоять, и Владимир с неожиданной отчётливостью осознал, что его ученик ниже его. На голову где-то. Обычно это ускользало от внимания, не имело значения, а сейчас... Тоже не имело, однако деталь почему-то бросилась в глаза. — Улыбнитесь, Владимир Александрович. — Что? — выдохнул Владимир, где-то в голове неприятно запульсировало. — Улыбнитесь, — повторил Константин и сам улыбнулся, отчего ещё отчётливее складывалось впечатление, что они приятели, а не учитель и ученик. — Вы пробовали ещё конфеты, которые я вам принёс? И, кстати, вы видели мои вчерашние сообщения? Я их удалил, если что, но... Вы видели? Владимир, не имея ни малейшего понятия, о чём речь, медленно провёл пальцами по гладкому, холодному столу. Он терял контроль над ситуацией, а язык впервые его подводил. Он впервые не знал, что сказать. — Константин, — начал он максимально ровным тоном, — у тебя есть ко мне какой-то вопрос по предмету? Улыбка на лице Соколова не исчезла. — Нет. Кстати, а вы всегда такой закрытый? Или только с теми, кто вам не нравится? — Я не обсуждаю с учениками свои личные качества. — А с кем обсуждаете? — живо поинтересовался Константин. — С коллегами? С друзьями? Может быть, с девушкой, если она у вас есть? Или с Чернышом? Он слушает ваши монологи? Резко заболело в висках. Владимир приоткрыл губы, пытаясь справиться с напряжением, — у него это не вышло, наоборот, он ощутил лёгкую дрожь, выбивавшую из равновесия. Всё было прямо как тогда, когда Соколов его поцеловал. Он медленно выдохнул. Как же хотелось заставить этого человека замолчать. Он бы точно это сделал, если бы не открытая дверь. Если бы... не обстоятельства. — Ты вообще... — начал Владимир и осёкся. Что «вообще»? Что он мог сказать этому нахалу? «Ты нарушаешь мои личные границы»? Слишком интимное признание. «Отстань от меня»? Слишком по-детски. «Я вынужден пожаловаться директору»? Он что, в пятом классе? Константин склонил голову набок, рассматривая учителя с неподдельным интересом — как на диковинную зверушку в зоопарке. — Что «вообще»? Не успев никак отреагировать, Владимир повернул голову в сторону, наблюдая директора в строгом синем костюме и с красным галстуком. Виктор Дмитриевич, доброжелательно улыбнувшись, вошёл в класс и закрыл за собой дверь. — О, Костя, привет, — сразу же поприветствовал сына директор. — Владимир, здравствуй. Я не отвлекаю? Он опять что-то натворил? Владимир покосился на Константина, неожиданно стушевавшегося и растерявшего весь свой прежний флёр самоуверенности. Тот сильнее сжал лямку рюкзака — у него даже побелели костяшки. — Нет, — ответил Владимир, стараясь звучать убедительно. — Всё в порядке. Мы просто обсуждали один вопрос. — Надеюсь, насчёт репетиторства? Владимир, с недоумением глядя на директора, чья борода была всегда неизменно подстрижена и имела одну форму, медленно сглотнул. Он снова покосился на Соколова — тот уже был куда более испуганным, будто боялся гнева учителя. Значит, когда Соколов поднял эту тему, когда получил чёткий отказ, то всё равно не бросил эту идею и решил вмешать сюда отца, чтобы поставить его, Владимира, в настолько невыгодное положение, что повторно отказаться будет куда сложнее. Как же это подло. Владимир перевёл взгляд с испуганного Константина на доброжелательное лицо директора и обратно, прикидывая, о чём думал Константин. Судя по всему, он совсем не планировал это. Возможно, Соколов хотел, чтобы всё произошло без его присутствия? Не исключено. Но теперь он будет в этом замешан, и Владимир не мог избавиться от внутреннего злорадства. — Нет, мы не разговаривали об этом. — Интересно, — произнёс Виктор Дмитриевич. — Ладно, Владимир, я здесь по делу. Косте нужно углублённо подтянуть литературу и русский перед ЕГЭ, и он предложил в качестве кандидата тебя, да, Кость? — Виктор Дмитриевич поправил галстук. — Я, признаться, был удивлён, но я не сомневался в твоих силах. Владимир сглотнул — видимо, за сегодня это стало уже постоянной реакцией на весь творившийся беспредел. Он снова покосился на Константина, ища в его глазах хоть что-то осознанное, но Соколов выглядел слишком напряжённым. Он кусал свои губы и посматривал на него с какой-то... мольбой? Но мольбой о чём? Чтобы не выдал? Чтобы согласился? Чтобы прекратил этот фарс? — Виктор Дмитриевич, честно говоря, я не планировал брать репетиторство. Подготовка к ЕГЭ требует много времени и… — Да, я понимаю прекрасно. Время — деньги и всё такое. — Кивнул директор. —  Но ты не беспокойся, оплата будет соответствующая. В конце концов, Костя уже знает тебя, а ты — его. Да и его неожиданное желание учиться хотелось бы поддержать... Ему не помешает толчок. Владимир похолодел, вдоль спины пробежали мурашки. Ему следовало чётко отстоять свои границы, заявить, что это ужасная идея, и её нельзя реализовывать, ведь Соколов — неадекватный юноша, который будет вести себя в уединённом месте ещё более развязно. Владимиру всего лишь стоило рассказать про всё сотворённое этим учеником его отцу, чтобы он основательно занялся воспитанием чада и пояснил, как надлежало себя вести в цивилизованном обществе. Но если Владимир начнёт, ему зададут вопрос: «Что вы сделали, из-за чего вас поцеловали?» Ему зададут много вопросов: «Почему вы не сообщили ранее?» «Почему вы нарушили субординацию?» «Зачем переписывались в мессенджере, если вас поцеловали?» — Пап, я, ну, э-э, давай потом… — вдруг подал голос Константин. — Я передумал. Владимир Александрович, наверное, занят. Да и вообще, фигня это. Виктор Дмитриевич удивлённо обернулся к сыну. — Как это «передумал»? Ты ведь сам предложил. Константин покраснел так сильно, что даже уши и шея стали пунцовыми. Поразительная метаморфоза. Теперь перед ним стоял не наглый, самоуверенный юноша, говоривший сущую ерунду, а застигнутый врасплох мальчишка, чей хитроумный план рушился на глазах. — Виктор Дмитриевич… Владимир взял паузу, надеясь выиграть время. Ситуация, конечно, была патовая. Отказать директору в присутствии его сына, который только что сам дал заднюю, значило, подвести Виктора Дмитриевича, возлагавшего на него большие надежды. А согласиться… это значило обречь себя на регулярные личные встречи с Константином, у которого появится куда больше рычагов давления. Отвратительно. Просто отвратительно. — Я подумаю, — наконец, выдавил Владимир. — Мне нужно сверить своё расписание, оценить нагрузку. Я дам ответ на следующей неделе. Лицо Виктора Дмитриевича просветлело. — Отлично! Вот и договорились. «Мы не договорились», — хотел поправить Владимир, ведь он не дал точного ответа и навряд ли его даст, будет оттягивать как может, чтобы не принимать в этом дурдоме участие. Однако Владимир промолчал. Видимо, терпеть — это так по-русски. — Как у тебя в целом дела? — поинтересовался Виктор Дмитриевич. — Никто не обижает, всё получается? — Да, конечно. — Если будут возникать проблемы, пожалуйста, не бойся обращаться, ладно? — Хорошо, благодарю. При всём уважении к директору, он не поймёт. Виктор Дмитриевич всегда будет на стороне своего сына, пускай сам Владимир был знаком с ним предостаточно и ещё при школьной жизни пользовался его благосклонностью. Однако у всего есть предел, и ситуация с Соколовым — является этим самым пределом, после которого все заслуги, всё уважение испарится, как по щелчку пальцев. — Хорошего дня, Владимир, — сказал Виктор Дмитриевич, направляясь на выход. — Не опаздывай на урок, Костя. — Угу, — тихо отозвался Константин, последовав за отцом. — До свидания, Владимир Александрович… — До свидания, — сухо ответил всем Владимир, наблюдая, как оба покинули класс и прикрыли за собой дверь. Её пришлось закрыть целиком, чтобы остаться хотя бы ненадолго в относительной тишине. И без посторонних глаз. Владимир медленно вернулся к столу и опустил на него дрожащие руки, отказываясь верить, что всё происходящее — реально, а не какой-то второсортный любовный романчик или сон при высокой температуре. Он посмотрел на стопку идеально ровных тетрадей, на разложенную аккуратно канцелярию и попытался проанализировать только что произошедшее. Голова тут же разболелась. Владимир провёл ладонью по лицу, чувствуя сильнейшую усталость. Как же ему сказать директору «нет»? Как объяснить, что его сын, возможно, испытывает к нему чувства, выходящие за рамки приличий? Это казалось чем-то нереальным. Конечно, навряд ли после отказа Виктор Дмитриевич его резко возненавидит, осудит и уволит, но что будет делать сам Константин? Он может обидеться и ещё сильнее испортить жизнь, придумать ещё что-то совершенно дурное. А с репетиторством… Будет ли у Владимира возможность хотя бы немного его контролировать? В конце концов, это протянется всего лишь до лета, а потом Владимир сможет его заблокировать, ведь Соколов уедет в другой город и будет сосредоточен на иных проблемах. Владимир снова провёл по лицу. Это звучало абсолютно ненадёжно. Телефон на столе пиликнул, и он, достав его, увидел сообщение от Соколова. @sokol_xer — Простите. Я не хотел, чтобы так вышло. Даже с точкой. Потрясающе. Владимир фыркнул. Если бы он действительно не хотел, то не стал бы проворачивать этот спектакль и приплетать сюда родителей. Но он хотел, поэтому оба получили то, что получили. @sokol_xer — Вы злитесь на меня? — Владимир Александрович? Владимир убрал телефон, не желая отвечать и потакать очередным играм Соколова. Кажется, ему пришло ещё одно сообщение, но, если честно, было глубоко наплевать. Он просто откажется и всё. Он должен отказаться, ведь спокойствие куда важнее… всего остального. Владимир тяжело вздохнул. Ему опять нужен был кофе.

***

— Ты стал слишком много сидеть в телефоне, — заметил Толик, поворачиваясь к Соколу, мониторившему чуть ли не каждую секунду ответ Владимира Александровича, который так и не приходил, хотя уже прошло два урока. Сокол отмахнулся от Толика, стараясь прикрыть экран и сделать вид, что всё под контролем, он просто рубится в беспонтовый Бравл Старс. Только вот телефон не был повёрнут горизонтально, и он не держал его двумя руками ни до этого, ни сейчас. При всём желании, даже слепой не поверит в эту чушню. — Ты общаешься с классным руководителем, не так ли? Сокол тут же моментально заблокировал экран, с вопросом поворачиваясь к Толику, сохранявшему весьма невозмутимый и оттого раздражающий вид, вызывающий желание въебать ему с колена. Заниматься таким Сокол, разумеется, не планировал. — Чего? — После того случая в толчке ты только и делаешь, что остаёшься на переменах и сидишь в телефоне, — скучающе пояснил Толик. — Я вижу, как ты смотришь на него, и вижу, какую хуйню ты творишь. Сокол, ощутив жар на щеках, намеренно нахмурился, чтобы показать негодование от такого возмутительного и вовсе не правдивого обвинения. Он повертел головой, очень надеясь, что никто их не подслушивал — благо, спереди и сзади никто сейчас не сидел, а на первом и втором рядах всем было похуй, что творилось на третьем. — Что за хуйню ты несёшь, валенок, блять? — агрессивно спросил Сокол. — Блять, у меня ощущение, что это ты хуйню творишь, наблюдая за мной, а не я. — Ладно, — только и ответил Толик, откинувшись на спинку стула и взяв в руки телефон. Сокол, молчаливо наблюдая за действиями одноклассника, не врубался в ситуацию ровным счётом нихуя. То есть правильно ли он понял, что его только что обвинили в пидорасне, он отказался, и от него тут же отстали? Блять? Конечно, это параша! Толик определённо сделал какой-то свой умный вывод, и такой исход Соколу совсем не нравился. Толик должен уяснить, что ничем его одноклассник не занимается. Он нормальный. — И это всё, блять? — А что ты хочешь от меня? — уточнил Толик, возвращая своё царское внимание Соколу. Он замялся, искренне желая выдать что-то резкое и дерзкое, дабы Толик раз и навсегда забыл о своих подозрениях и понюхал траву на улице, а не сталкерил его и всякие… действия… тупого характера. Но язык будто прилип к нёбу, ведь оправдываться хуёво и палевно, да и продолжать обсуждать щекотливую тему тоже тупо. Господи, какая же просто безвыходная ситуация. — Ничего я не хочу, — буркнул Сокол, отворачиваясь и утыкаясь в тёмный экран телефона. — Просто нехуй выдумывать, ок? — Ага. Сокол кожей чувствовал, как Толик наблюдает за ним, может, ищет какие-то скрытые подтексты в его охуенно-невъебенных реакциях. Благо, через минуту пидорас отвернулся, и Сокол с облегчением выдохнул, усаживаясь так, чтобы точно никто не смог заглянуть в его сокровенный экран, где не было ни одного сообщения от Владимира Александровича. Очень грустная новость. Сокол пролистал диалог вверх, перечитывая свои последние позорные сообщения, которые были прочитаны и успешно проигнорированы. Это, наверное, самое печальное: куда проще понимать, что сообщения не прочитали, ведь можно вообразить, что человек занят, но обязательно ответит, когда освободится. А здесь… Блять, а здесь тотальный игнор. Сокол уже не надеялся, что учитель как-то прокомментирует ситуацию с отцом, а неведение, какие эмоции испытывал по этому поводу Владимир Александрович, вызывали у Сокола панику. Его уже даже не волновало, что учитель мог рассказать всю правду отцу. Больше всего его волновал именно отказ, ведь тогда не останется шанса законно остаться с учителем наедине. Если, конечно, только не упрашивать на дистанционное репетиторство, чтобы хотя бы слышать голос и, может быть, даже видеть его лицо. Блять, блять, блять… Сокол сжал телефон в руке так сильно, что стало очень больно. В груди начало медленно разрастаться мерзкое, липкое чувство, похожее на то, когда падаешь в пустоту. Он ведь правда не желал ничего плохого. Не намеревался вредить Владимиру Александровичу. Отец появился внезапно, и Сокол просто не успел ничего сообразить, не успел предупредить, не успел попросить Владимира Александровича подыграть или сделать вид, что они уже обо всём договорились. Всё пошло по пизде так быстро, что он даже рта не раскрыл, а когда попытался дать заднюю, было уже поздно. Владимир Александрович его в тот момент возненавидел. Он его осудил. Он… «Я подумаю», — сказал тогда учитель, и Сокол, сжимая челюсти до боли сильно, отлично догонял, что это значит. Это значит «нет». Это значит, что Сокол просто напоролся на хуйню и облажался, как свинья. Владимир Александрович теперь вообще не захочет с ним разговаривать. Он больше никогда не примет его подарки, даже плюшевого котика… и ручки с котиками… и другие котячьи приколы он не примет. Сука. Блять! Зачем он вообще поднял эту тему с репетиторством, зачем он выпердел свои мысли отцу, зачем предложил ему пообщаться с учителем, зачем надоедает, зачем вообще чувствует эту уебанскую потребность оказаться наедине, зачем… — Кость? Сокол поднял испуганный взгляд на Машу, поставившую руки на парту и напоминавшую в данную минуту рыжего ангела, вытащившего его из потока говяных и разрушительных мыслей, убивавших в нём всю здравость. — О… — тупо протянул Сокол, хмурясь. — Что такое? — Слушай, ты можешь ко мне сегодня прийти в гости? Сокол, открыв рот от удивления, теперь стал выглядеть ещё более ошарашенно. Чего, блять? Какие нахуй гости? — Чё? — Я хочу скачать одну игру, но я уже целый день мучаюсь и, ну, не получается у меня никак, — заключила с печалью Маша. — И ещё мне кажется, что я вирус поймала, и мне страшно родителям говорить, ведь это мастера нужно вызывать, переустанавливать Виндовс, а у меня там столько важной информации… Я не знаю, к кому ещё обратиться. Сокол моргнул, рассчитывая переключиться с панических мыслей о Владимире Александровиче на внезапную просьбу Маши. Разрыв был такой, будто его только что выдернули из одной реальности и швырнули в другую, где ему впаривали какую-то херотень. Он ничего не понимал. — Ты серьёзно? — Ну да. — Маша пожала плечами, и её рыжие волосы упали на лицо, из-за чего ей пришлось их заправить за уши. — Мы же вроде друзья, да? — Ага, — механически согласился Сокол, уже не уверенный в том, кто ему друг, кто враг, а кто так… — Ладно. Давай после уроков. Наверное. — Спасибо! — Маша просияла и уже хотела отойти, но задержалась. — Только, э-э, лучше не сразу после уроков, лады? Я тебе напишу. — Ок. Маша, постояв ещё пару секунд, вернулась к своему месту, где сидел обдристанный Димочка. Сокол покосился на Толика, даже не заинтересовавшегося речью Маши, и ощутил во всей ситуации какой-то лютейший такой подвох. Он покусал ноготь, прокручивая в голове диалог с одноклассницей, но он не казался странным, пускай Маша прежде никогда к нему за таким не обращалась. Возможно, Сокол просто накручивал себя из-за отца и Владимира Александровича. Возможно, нет. Однако он уже пообещал прийти, поэтому ему ничего не оставалось, как помочь Маше, что бы она там не хотела.

***

— Ты когда-нибудь брал репетиторство? Александр Павлович, пытаясь вслушиваться в слова Владимира, терпел сокрушительное поражение. Он уже который рабочий день не мог отвязаться от мысли, что новый образ учителя русского и литературы был… впечатляющим, хотя ничего экстравагантного в его одежде не наблюдалось, как и вызывающего. Это просто обычный брючный костюм с пиджаком и свитером, и почему-то вся эта одежда так красиво сидела на Владимире, что не разглядывать его не получалось. Это было настоящее издевательство. — Репетиторство? — глупо переспросил Александр. — Да. Репетиторство. — А-а… да… — Александр прокашлялся, стараясь сохранять лицо специалиста. — Да. — Что «да»? — невозмутимо уточнил Владимир, скрещивая руки на груди и закидывая одну ногу на другую. Александр сглотнул, сжимая в руке ручку, которая была в шаге от того, чтобы вдребезги разломаться на две половинки. — Я беру репетиторство. А что такое? Ты хочешь этим заняться? Владимир пожал плечами, и Александру показалось, что его коллега был чем-то опечален. По крайней мере, он сильнее обычного хмурился, поджимал губы — и дело вовсе не в том, что Александр внимательно изучал его реакции в смутной попытке понять, что на самом деле чувствовал этот человек. Просто… Ладно, он действительно изучал. Ему это было жизненно необходимо, правда. — Уточняю, — сухо ответил Владимир, глядя на закрытую дверь класса информатики. — Тебя волнует вопрос денег или свободного времени? — Спокойствие, — сказал он, поворачиваясь снова к Александру. — Мне кажется, это приведёт к плохим последствиям. — Почему? — Слишком много неприятных факторов, — абстрактно поделился Владимир, сощуривая серые глаза. Александр, искренне делая вид, что он осознаёт, о чём идёт речь, только поправил очки. Он снова оглядел шею Владимира, частично скрытую чёрной тканью, считая подобную одежду слишком греховной для человека с такой бледной кожей и особенно с таким худым лицом. Александр опять поправил очки. Ему было нервозно, пока он находился рядом, при этом и не находиться тоже не мог, нуждаясь в компании Владимира — даже в кратковременной. — Тогда почему ты об этом думаешь? Если понимаешь, что много минусов. — Мне интересно, — тихо ответил Владимир. — А интерес — это непрофессиональная реакция. Александр приоткрыл рот, раздумывая над тем, что бы сказать или спросить. Он смутно осознавал, почему интерес — это плохо. На его сугубый взгляд, наоборот, лишь интерес позволял открывать новые горизонты, изучать доселе неизвестную информацию, делиться ею, поддерживать диалог, хорошо преподавать, знакомиться… Александр почувствовал лёгкий жар на щеках, когда снова оглядел такого серьёзного, неприступного коллегу, напоминавшего характерного кота. — О, — медленно выдал Александр, язык совсем его не слушался. — Интерес к чему? Владимир бросил на него быстрый взгляд, и Александру показалось буквально на короткий миг, на эту злосчастную миллисекунду, что в серых глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но, наверное, это была обычная галлюцинация. Желаемое, которое принималось за действительность. Сущий пустяк и бред. — К человеческим возможностям, — выдохнул Владимир и поднялся со стула. — Ладно, мне пора. Благодарю. Александр тоже встал, слишком резко, отчего стул громко проехался по линолеуму. Он не знал, зачем повторил за Владимиром, но ему не хотелось сейчас терять с ним эту установившуюся связь. Александр должен был ещё немного пообщаться с ним, узнать о мыслях, переживаниях, о его личности... — Ты не ответил. — Я и не собирался. — Владимир уже направился к двери, сохраняя свою идеальную осанку, словно он робот, а не человек. — Просто забудь. Это не твоя проблема. — А если я хочу, чтобы она стала моей? Странный вопрос, вышедший против воли, повис в воздухе. Владимир долго смотрел на Александра, и тот под этим пристальным взглядом ощущал себя так, будто его раздели догола и выставили на всеобщее обозрение. Жар снова появился на щеках, Александр сглотнул, пока внутри всё кипело от странного стыда. — Не стоит, — произнёс Владимир и вышел. Дверь за ним закрылась, отгораживая Александра от шума детей, толпившихся в коридоре. Он медленно опустился обратно на стул и уставился на собственные дрожащие руки. Александр снял очки и помассировал переносицу, не понимая, почему так реагировал на дистанцию от Владимира, безумно интересовавшего своим хладнокровием и тайной, витавшей вокруг него. Александр не мог поверить, что Владимир всегда сохранял равнодушие, что-то ведь должно вызывать у него эмоции. И, кажется, эта ситуация с репетиторством очень беспокоила Владимира, терзала его. Александр, поставив локти на стол, прикрыл лицо руками. Он просто надеялся, что рано или поздно ему наконец-то доверятся, впустят в свою жизнь, и Александр сможет помочь, что бы эта помощь вообще ни значила.