Он любил драму и кофе

Сокол в душе не ебал, что за хуйню выдумала Маша. В смысле, он понимал, что она не очень хорошо разбиралась в компах, но у неё вроде как имелись подружки, помогавшие ей. Ну, по крайней мере, Сокол так думал, он особо в эти тёрки не лез — неинтересно как-то. Но сейчас она почему-то его позвала, и это немного… напрягало. Пожалуй, данное слово лучше всего описывало недовольство Сокола, который лучше бы сходил в гости к Владимиру Александровичу, а не пиздовал почти в центр города, в глубокие ебеня, чтобы добраться до хаты Маши. Вообще, Усинск являлся безумно маленьким городом, где всё было в шаговой доступности, — здесь тупо вызывать такси, чтобы доехать до больнички, или садиться на автобус (удивительно, что они существовали), чтобы добраться от Комсомольской до конца улицы Нефтяников. На самом деле, весь этот маршрут в спокойном темпе можно пройти за двадцать минут. В крайнем случае — за тридцать, если дело зимой и навалило кучу снега. Машину здесь был смысл иметь только в том случае, если ты выезжаешь за пределы города: в посёлок Парма или в село Колва, хотя некоторые отчаянные тоже проходили этот маршрут ногами. Тем не менее, Усинск — маленький город, и поэтому Сокол ещё сильнее хотел узнать, где, сука, жил Владимир Александрович. Было логично спросить об этом отца, но после вопроса с репетиторством… Хуй знает. Возможно, он вернётся к этой теме, когда ему придут приколюшки с ВБ, которые он заказал специально для ебучего классрука. Из-за того, что город находился в жопе мира, и доставка сюда часто занимала много времени, блядский брелок должен был прийти ближе к концу сентября, как и милые ручки с чёрными котиками и ручки, пахнущие кофе. Ну, в теории. Сокол очень надеялся, что всё будет нормально, ведь по отзывам писали, что кофейный запах сносный, даже узнаваемый… Почему-то Сокол решил, что это круто — иметь такие… ручки… чтобы писать… и нюхать… Блять, какой пиздец. Это же так жалко. Он пытался быть адекватным. Он честно пытался не зацикливаться на всём, что так или иначе касалось классрука. Но это не получалось. Соколу так хотелось скидывать ему попадающиеся в ТикТоке милые видео с котиками, которых стало, на удивление, больше из-за того, что он начал их лайкать — специально для того, чтобы всю эту пачку, в один прекрасный момент, вывалить на Владимира Александровича. Ему так хотелось отправлять ему какую-то совершенную тупизну, чтобы веселить его. И было так тяжело постоянно сталкиваться со стеной, через которую с огромным трудом получалось пробиться — и то не целиком. А вот с информатиком общались спокойно. А вот с физиком общались без проблем. А вот… Сокол нахмурился, подходя к панельке и вводя код, — он до сих пор помнил, хотя в последний раз зависал у Маши, наверное, год… или два назад. Он вошёл в подъезд — в довольно облупленный, с блевотными зелёными стенами, от которых была ассоциация заброшенной психбольнички где-то на окраине города, где пытали пациентов и пихали в глазные яблоки иглы. Бр-р. Затем Сокол поднялся на третий этаж, сразу натыкаясь на дверь, где и жила родня Маши. Ну и сама Маша, конечно. Сокол рассчитывал, что родаков дома всё же не будет — и вовсе не потому, что он питал к ним какие-то негативные эмоции. Вячеслав Фёдорович и Светлана Николаевна Ливановы были хорошими людьми, но, объективно, находиться в одном помещении с чужими родаками вообще не вайбово. То ли дело находиться в одной квартире с Влади... Да пошёл он нахуй. Сокол нажал на кнопку звонка, и ему через пару секунд, когда за дверью раздались шаги, открыли. Маша встретила его в растянутых домашних штанах с принтом черепков и в какой-то нелепой оверсайзной футболке с угашенным котом — на него дул нарисованный вентилятор. Владимиру Александровичу такое бы подошло. — О, круть, привет, — сказала она. — Заходи, разувайся. — Ага, хай. — Сокол, пройдя в квартиру, стянул кроссовки, аккуратно приставил их к стене, чтобы не насвинячить в хате. — Я не очень врубаюсь, почему ты к своим ебланкам не обратилась. — Харе их оскорблять. Если ты не нашёл с ними контакт, это не значит, что проблема в них. — Да они же фрикованные долбоёбки. — Как будто ты далеко от них ушёл. — Ну пиздец. Квартира Маши не была какой-то крутой, с евроремонтом, под эти конченые бежевые тренды. Она — совершенно обычная, без излишеств, с цветочными обоями, немного дешевившими пространство. Но сами цветы, стоило отдать должное, были не броскими, а довольно эстетичными. У Сокола здесь всегда возникало ощущение, что он попал в цветочное королевство, где у него внезапно появились крылышки. И вот он сейчас соберёт волшебную пыльцу и полетит к местной королеве, чтобы сделать подношение... Господи, что за бред. — Иди в комнату, я сейчас, — бросила Маша, уходя на кухню. Сокол вздохнул и поплёлся через зал, с уже другими цветочными обоями и огромным шкафом-стенкой, в хоромы подруги, мысленно готовя себя к тому, что сейчас увидит. Комната Маши всегда была отдельным измерением: в последний раз все стены украшали плакаты с аниме дед инсайдами в различных позах, на кровати валялось много игрушек, а на рабочем столе стояло много фигурок — тоже с аниме, где какого-то хуя затесался Майкл Майерс. Это был трэш. Теперь же Сокол, войдя в маленькое пристанище подруги, увидел Толика, лежавшего на кровати, в куче игрушек, которые подложил себе под башку. А ещё... Так, постойте. Какой нахуй Толик? — Чё за шляпа, — возмутился Сокол, смотря на одноклассника, скучающе повернувшего к нему свою лысую голову. — Какого хуя? Сокол думал, что пришёл к Маше, чтобы помочь ей со сраным компом, а в итоге напоролся на своего почти что братка, которого по всем мыслимым и немыслимым законам здесь быть не должно. Они что, встречаются? Или нет? Что за пиздец творился? — Хай, — совершенно равнодушно бросил Толик, будто не видел во всей ситуации ничего такого. Заебись! — Ты чё, блять, тут делаешь? — Тебя ждал. Сокол окинул Толика, вальяжно лежавшего на кровати, новым недоумевающим взглядом. В голову из-за этой... странной позы лезли не самые уместные мысли, и Сокол лишь сильнее нахмурился, борясь с желанием послать всех в жопу и свалить отсюда. — Чё? — переспросил Сокол и повысил голос. — Маша! Какого хуя?! — Хватит орать, — вмешался Толик. — Мы поговорим сегодня о твоём поведении. — Чё нахуй? — И о твоём пристрастии ко взрослым мужикам. Сокол, внимательно разглядывая Толика, испытывая смесь раздражения и злости, приоткрыл рот, пытаясь в этом бреде найти хоть какую-то крупицу адекватности. Не вышло. — Пошёл в пизду. Сокол показал средний палец и развернулся, собираясь свалить к ебеням, однако напоролся на Машу, скрестившую руки на груди. Тогда он сделал осторожный шаг назад, но напоролся уже на Толика. В итоге выходило так, что спереди — Маша, сзади — Толян, а посередине в этом бутерброде Сокол. Заебись игрища. — Вы чё охуели тут? — возмутился он. — Я против тройничков. — Мне кажется, охуел здесь только ты, — спокойно произнёс Толик, кладя руки на плечи дрогнувшему Соколу. — Ты последнее время вообще плывёшь, Кость. — Ах ты сука, — выдохнул Сокол, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Отпусти меня, уебан. — И что затем? — Маша сделала шаг вперёд, и Сокол инстинктивно дёрнулся, сильнее прижимаясь к Толику. — Честно, меня ещё тогда твой вопрос про сочинение смутил, но сейчас я чётко начинаю видеть, что ты мне нагло врёшь. — Я не вру! — рявкнул Сокол. — Вы чё, сговорились? Устроили тут мне допрос? Охуенно вы придумали. — Ты очень палишься, — хмыкнул Толик. — Нет, правда, ты видел себя в последнее время? Особенно когда дело касается классрука. О-о, здесь ты вообще становишься угашенным. Сокол, ощущая себя загнанным в угол, напрягся, надеясь сохранять самый невозмутимый вид, который только возможно в его отвратительной ситуации. Он криво улыбнулся, создавая крайне никчёмную имитацию того, что он совершенно не при делах, и ни о каком классруке он не думает и в помине — ему на него насрать. Соколу, на самом деле, на всех насрать, поэтому все эти комментарии про угашенность — сущий бред, не стоящий внимания. Только вот недавно он купил учителю конфеты и подарил их. Недавно он заказал кошачьи штучки, чтобы его порадовать. Недавно он назвал его горячим и попросил стать репетитором. Это точно выходило за рамки «на всех насрать», и самое проблемное — Сокол это понимал. По крайней мере, той маленькой частичкой мозга, которая ещё могла думать. Но он отказывался принимать то, что всё это безумство пошло из-за ситуации, когда его взяли за подбородок. Это даже звучало нелепо. Тупо. Абсурдно! — Я нормальный, — фыркнул Сокол. — Это вы хуйню городите. Маша вздохнула и опустила руки. Выражение лица у неё сменилось с воинственного на уставшее, словно на неё разом упала куча проблем. Она прошла мимо Сокола и плюхнулась на стул. — Садись. — Не хочу садиться, — возразил Сокол, но Толик грубо его развернул и толкнул вперёд, отрезая путь к отступлению. — Да что ты делаешь?! — Слушай, — начал Толик, помассировав переносицу, — давай я буду прямолинеен: я лично вижу, что ты втюрился в ебаната, которому сколько там? Двадцать шесть? Семь? — Двадцать пять, — автоматически ответил Сокол и тут же захотел провалиться сквозь пол. Блять. Это же была провокация чистой воды. — Двадцать пять, — повторил он, поджимая тонкие, бледные губы. — Ты даже возраст запомнил. Это пиздец. — Это чистая случайность! — Ситуация с сочинением тоже случайность? — поинтересовалась Маша. — Не надо говорить, что тебя попросили, серьёзно. Это было тупо. Это до сих пор тупо. Земля как будто начала уходить из-под ног, а сердце заколотилось как бешеное от этой обескураживающей и такой логичной правды. Сокол прикусил губу, лихорадочно раздумывая, что бы ещё такое спиздануть, дабы не подставлять ни себя, ни особенно Владимира Александровича. Никто не должен знать про… их ситуацию, иначе классрук точно пошлёт Сокола в задницу, испугается и… Блять. Страшно даже представить, что будет, если информация станет более общедоступной. — Почему это тупо? — спросил Сокол, не найдя ничего лучше в качестве достойного ответа. — Наверное, потому что это идиотизм? — съязвил Толик, скрещивая руки на груди. — Рандомных людей не называют так, как назвал ты. — Я никак не… — Ты назвал его горячим, — перебил Толик, не желая слушать очередные оправдания. — Ты никогда в жизни не оставался после уроков, чтобы поговорить со сраным, сука, учителем. Но сейчас… Ты остаёшься почти после каждого. Сомневаюсь, что в тебе воспылала внезапная любовь к предмету. Сокол постоял самые напряжённые в своей жизни десять секунд, переваривая степень своего тотального, охуеть какого позорного провала. Потом тяжело вздохнул и сел на краешек кровати и уставился на ковёр в форме ромашки — отличное дополнение к обоям. Вся квартира Маши была одним большим цветочным пиздецом. — Я не знаю, зачем я это делаю, ладно? — зло сказал Сокол, кусая ноготь — опять вредная привычка дала о себе знать. — Я просто… чувствую… необходимость… так делать… — О'кей, давай иначе, — произнесла Маша. — Что конкретно ты чувствуешь, когда находишься рядом с ним? — Я не знаю! Ничего я не чувствую. Сокол сжал ткань джинсов и прикусил внутреннюю сторону щеки, мечтая отсюда убраться и не затрагивать эти говяные темы, приносившие одновременно боль и радость. Эти эмоциональные качели так его истощали, что он не мог нормально мыслить и существовать, ведь каждую секунду он снова и снова возвращался к Владимиру Александровичу. Вот он улыбается, и внутри становится так хорошо. А вот он смотрит — так строго, так проникновенно, — что подкашиваются ноги. А вот он касается лица, и это сразу взрыв всех эмоций. — Кость, ты можешь быть откровенен с нами, — с мягкой улыбкой приободрила Маша. — Я не собираюсь ни о чём докладывать, как и Толик, но я переживаю за твоё состояние. — Я не знаю… — прошептал Сокол, выглядя наверняка жалко и никчёмно. — Я… хочу, чтобы он общался со мной. И замечал. Выделял? Я начал… хм… я начал готовиться к его урокам, чтобы вызвать реакцию. Наверное. Я не знаю. Но мне так больно, — он взялся за грудь, стискивая в пальцах толстовку, — когда он меня игнорирует. — Даже не знаю, почему так происходит, — с сарказмом отозвался лысый уёба. — Толик, заткнись, а, — очень вежливо попросила Маша и подъехала на стуле к Соколу. Она осторожно взяла его руку в свою, заглядывая в лицо. Сокол отвернулся, чтобы не быть ещё более уязвимым, но Маша не позволила ему убежать — аккуратно накрыла ладонью щеку, вынуждая волей-неволей обратить на себя внимание. — Кость, ты, кажется, влюбился. — Или просто гормоны и прочая хуйня, — фыркнул Толик, — которая не продлится долго. — Даже если не продлится долго — это всё равно влюблённость. — В мужика? — А что тебя не устраивает? — огрызнулась Маша. — Любовь может быть между людьми любого пола. — И возраста, ага? Если бы ему было меньше шестнадцати, ты бы так же базарила? — надавил Толик. — Давай начнём с того, что Владимир Александрович явно к нему не приставал, ок? — Он взял его за подбородок, — напомнил Толик. — И что дальше? Это необязательно должно иметь интимный подтекст, хотя не буду отрицать, что это... неправильно. — Это не «неправильно». Это, блять, уже звоночек. Сокол замер, боясь, что сейчас узнают и про общение в мессенджере, и про Рафаэлло, и про ревность, и заказанные подарочки. Его тогда окончательно посчитают психопатом, а Владимира Александровича обвинят во всех грехах, хотя он не виноват. Он ничего не сделал, Толик не прав, он ошибается, чёрт возьми! Это не может быть звоночком, это вообще ничего не значит, Сокол всего лишь немного перестарался, ведь он... так хотел... понравиться. Но он совсем не влюблён. Он не может быть влюблён в мужика, это ведь такая пидорская чушня! А он не мог быть пидорасом, он не мог быть этим заднеприводным обсосником, который... даёт в жопу... и... блять... блять! Он не может быть пидорасом. — Вы нихуя не понимаете, — глухо выдавил Сокол, отстраняясь от Маши. — Не надо вешать ярлыки. — Мы ничего не вешаем, — спокойно ответила Маша. — Мы сейчас говорим только про тебя. Ты себя видел? — Я прекрасно себя вижу. — Ну-ну, — хмыкнул Толик, отходя к окну и смотря на улицу, где проехала машина. — Кость, ответь себе на один вопрос: ты бы хотел, чтобы на тебя смотрели так же, как смотришь ты? Или чтобы чувствовали то же самое, что чувствуешь ты? Сокол дёрнулся, будто его смачно так ебанули. Рот открылся, чтобы выдать культурное «иди-ка нахуй», но все проклятующие слова застряли где-то в горле, превратившись в жалкий хрип. Конечно, он хотел. Господи, он так хотел, чтобы Владимир Александрович уделял ему внимание, чтобы улыбался, чтобы носил его подарочки, чтобы ел конфеты, которые Сокол дарил, чтобы прикасался к лицу, заправлял волосы за уши, реагировал на отправленных котиков и рассказывал обо всём, что тревожило его душу. Чтобы поцеловал и не испугался этого. Сам приблизился, сам позволил себе маленькую вольность. Господи. Ему действительно нравился учитель. Ему... блять. Это... Сука ебучая, ему правда нравился блебучий классрук. В смысле, как человек. Но не человек. Как мужчина. Точнее... как мужчина нравится девушке, а девушка мужчине, но тут мужчина... мужчине... и... Блять. Сокол сильнее стиснул ткань джинсов, ошарашенно глядя перед собой и ощущая себя таким... неправильным, испорченным уёбком, что хотелось помыться, избавиться от собственной грязи. Это не могло быть реально. Разумеется, это временное помутнение рассудка, оно ничего не значит, Сокол нормальный, и все эти действия — просто придурковатость, всё пройдёт. Должно пройти. Но что делать сейчас? Так хотелось написать Владимиру Александровичу и вывалить всё это говно, чтобы он подсказал, как с этим существовать. Чтобы он помог, поддержал. Однако всё, что учитель сделает, это скажет обратиться к психологу, а лучше сразу к психиатру, ведь такой клоунизм нихуя не лечится народными способами, если только его не решат отпиздить ремнём. Наверное, это даже хорошо — он заслужил это, заслужил боль, страдания за нездоровое влечение, достойное лишь осуждения. Порицания. Ненависти. Понятно теперь, почему Владимир Александрович не желал с ним общаться. Он ведь нормальный, а Сокол... ебланище тупорылое. — Ты в порядке? — спросила Маша, наблюдая за тем, как друг дрожал. — Эй, Кость? — Я в порядке. — Ты не в порядке, — вмешался Толик. — Ты выглядишь пиздец хуёво. — Иди нахуй, — устало и по привычке бросил Сокол, не поднимая головы. — Тебе вообще лучше заткнуться. — Ну да, ну да. — Толик закатил глаза. — Может быть, со своей внезапной любовью ещё к математику будешь шары катить? Заебенная химия получается. — Завались, Толик. — Маша бросила на него хмурый взгляд. — Это уже перебор. Если ему нравится один человек, это не значит, что ему нравятся другие. — Ага. Типичная пидорская залупа. — Это называется «влюблённость». И если Костя влюблён в учителя своего пола — в этом нет ничего зазорного. — Ну да, всего лишь взрослый и подросток. Ребёнок и взрослый. — Давай начнём с того, что Костя не ребёнок, ок? — зло отозвалась Маша. — Ему семнадцать, а не двенадцать, и это не то, к чему ты подводишь. — То есть ты отрицаешь, что подобные отношения — больные? — хмыкнул Толик. — Я знаю, что они неэтичны, но всё остальное — очень субъективно. Харе делить мир на чёрное и белое. Сокол, ссутулившись, особо даже не вслушивался в мини-перепалки Толика и Маши. Он чувствовал себя куском вонючего такого дерьмища, который случайно забыли смыть, и он своими миазмами источал убийственный шмон. Внутри Сокола всё кипело, переворачивалось, смешивалось в какую-то токсичную бурду — от неё хотелось то ли блевать, то ли биться башкой об стену в смутной надежде проломить себе черепушку, вытащить мозг и выбросить его к ебеням. Множество мыслей скакало в голове, и единственное, что сейчас ему было необходимо — это уйти домой. Он ведь правда не пидорас. Он не может быть пидорасом. Он же… ну, он же нормальный. Ему девочки нравились. Ну, почти. Ну, хотя бы не избегал. Ну, они были симпатичными. Иногда. Очень редко. А тут — мужик. Учитель. Блядский классрук, от которого внутри начинали порхать не только воображаемые бабочки. — Если моя помощь не нужна, я лучше домой пойду, — выдавил из себя с трудом Сокол. — Кость, хм... — Маша сделала глубокий вздох. — Ты только не беспокойся сильно, ладно? И ты можешь... всегда мне написать. Я ничего не скажу. И Толик не скажет, да? — Ага. — Я не знаю, о чём ты думаешь, но ты можешь... не считать себя плохим, пожалуйста? — Да всё ок, отвяньте. Сокол поднялся и направился в коридор, отказываясь продолжать обсуждать всю катавасию, которая никого, кроме него, не касалась. Ему не нравилось, что его заметили, однако это лишь повод вести себя... сдержаннее. Да, ему определённо не хватает быть более спокойным. Наверное, стоило просто прекратить оставаться после уроков и сосредоточиться на переписке? А лучше вообще игнорировать, чтобы всё прошло и прекратило его донимать. — Кость! — крикнула Маша, выходя за ним в коридор. — Иди нахуй, — огрызнулся Сокол, обуваясь. — И не смей больше пиздеть мне. — Кость, я не... — Нахуй иди. И Толик тоже идёт нахуй. Не надо меня втягивать в свою пидорскую хуйню. Больные, блять. — Костя. Сокол показал ей средний палец и, прихватив куртку, вышел в подъезд, посылая нахуй, следом за Машей и Толиком, весь мир. Лишь бы только Владимир Александрович не узнал про эту ситуацию, ведь тогда... Сука, тогда даже сложно представить, как он отреагирует. Наверное, уволится и перейдёт в другую школу, чтобы его больше не донимали, но... Сокол так этого боялся. Пожалуйста, пусть Толик и Маша заткнутся. Пусть они отстанут от него. И от Владимира Александровича. Пусть всё снова будет хорошо. Пожалуйста...

***

— Черныш, угомонись! Кот орал, как сумасшедший, и пытался выбраться и спастись, пока Владимир держал его одной рукой за пушистое (хотя уже мокрое) тельце и старался параллельно подвести грязную и вонючую попу к смесителю. Ощущения, конечно, были сказочными. Особенно доставляло удовольствие возюкать пальцами по шерсти, чтобы буквально вырывать эти зловонные кусочки, которые как будто намертво приклеились и никак не отмывались. И среди этого гомона с орущим Чернышом лепту вносили уведомления на телефоне — от него Владимир, задерживающий дыхание, испытывал такое раздражение, что хотелось кого-нибудь придушить. И точно не Черныша, начавшего активно вырываться. — Милый, я знаю, правда, но не надо! Подожди! — взмолился Владимир, видя, как кот безуспешно вцепился когтями в край ванны и теперь стоял на двух задних лапах со вздёрнутым хвостом, пока ему продолжали намывать попу. — Давай так, ладно? Пожалуйста. Мне ещё немного осталось, потерпи. Черныш, напрочь игнорируя голос разума, издал душераздирающий вопль, будто его не мыли, а потрошили заживо. Владимир закатил глаза и нервно выдохнул, перехватил кота поудобнее и сильнее придвинул его под струю тёплой воды. Черныш на секунду заткнулся и уставился на хозяина с таким выражением, словно тот предал все кошачьи идеалы, а потом опять заорал. Пришло ещё одно уведомление. — Черныш, тише. Черныш начал снова буксовать, надеясь выбраться из ловушки, но Владимир его не отпускал. Он нащупал на шерсти особенно крупный вонючий кусочек и, моля всех богов, схватил его пальцами, стараясь одновременно и отодрать, и промыть. На удивление, это получилось, только вот раздалось ещё одно уведомление, и ещё, и Владимир, стиснув зубы, поводил немного по попе Черныша и, больше ничего не обнаружив, отпустил его. Кот, ощутив свободу, вскочил на бортик, не вписался в размеры, поскользнулся, свалился на лапы обратно в ванну, кинулся вперёд, назад, а затем додумался вбок — и всё это за пару секунд. — Господи, — сказал Владимир, с шоком наблюдая, как Черныш, оказавшись на ковре, начал трясти тельцем, чтобы избавиться от излишков воды. — Господи боже мой. Раздалось ещё одно уведомление. Владимир, ненадолго закрыв глаза, схватил полотенце и принялся вытирать это уже не очень пушистое недоразумение. Черныш продолжал вырываться, хотя это не особо ему помогало — попу всё равно по мере возможности вытерли. Аллилуйя. Владимир открыл дверь, и Черныш, весь мокрый и с горящими от обиды глазами, немедленно умчался в спальню под кровать. И снова звук уведомления. Владимир, сохраняя завидную невозмутимость, желая закончить все дела, прежде чем отвлекаться на что-то... менее важное, промыл ванну от шерсти и прочего мусора, убрал грязь туалетной бумагой с сеточки, вытер пол тряпкой от воды и затем — уже руки. Только потом он схватил телефон и увидел десять сообщений от Соколова. @sokol_xer — Здравствуйте — Владимир Александрович — Ага — Мне было сегодня очень грустно, да и сейчас мне тоже грустно — И я не знаю, к кому мне обратиться, чтобы стало лучше — Я не хочу вас мучить правда, но можно ли с вами поговорить? — Вам не обязательно соглашаться если что я пойму — Просто ну — Типа — Да короче Владимир закатил глаза, борясь с невыносимым желанием удалить переписку и заблокировать контакт раз и навсегда. Нет, правда. Десять сообщений. Десять сообщений о том, что подростку грустно, и он не знает, к кому обратиться. Владимир прочитал монолог ещё раз, потом третий, затем перечитал первое сообщение, поскольку оно было самым безобидным в потоке безудержного сознания. Всё начиналось с «здравствуйте», а заканчивалось обычно тем, что Владимир мечтал вскрыть себе вены от безвыходной ситуации, в которую вновь и вновь попадал по вине Соколова. Сказочное веселье. — Хорошо, — сказал вслух Владимир, потирая переносицу. — Хорошо, такое бывает. Он, собрав всю силу воли в кулак, прошёл на кухню и взял шоколадную конфету-вафлю, и только потом, спустя минуты две, заставил себя вновь открыть диалог и изучить переписку. Честно говоря, желание писать у него напрочь отсутствовало. Ему хотелось выбросить телефон в окно, собрать вещи и уехать обратно в Нижний Новгород, где точно не будет Соколова с его щенячьими глазами и странными вопросами. Где, он очень надеялся, не будет учеников, которые называют учителей горячими, целуют и дарят конфеты. Где вообще не будет людей, потому что люди — это сплошная головная боль. Но Владимир Александрович был взрослым. Ответственным. Учителем, в конце концов, обязанным реагировать на любые тревожные звоночки от своих учеников. Поэтому он написал: @averad — Добрый вечер. Что случилось? Владимир потянулся к ещё одной конфете и уставился в экран, ожидая, когда в переписке появятся три точки. Они появились почти сразу. @sokol_xer — Я не знаю, как это сформулировать — Мне просто — Я не знаю — Ладно — Я правда не знаю зачем решил вам написать, мне кажется вы единственный кто меня понимает, хотя я понимаюч, что это тупо — Понимаю — Сукч три раз повтор понимаю пипкц Владимир нахмурился, замечая поразительное количество ошибок как в пунктуации, так и в орфографии — эти опечатки были настолько бесящими, что Владимиру пришлось сдерживаться, чтобы не зачитать основы русского языка. В конце концов, навряд ли Соколов одобрит очередную лекцию, тем более в таком состоянии. Кажется, он и правда очень переживал, пускай Владимир даже не догадывался из всего сумбура о причине волнения. Возможно, отправить ученика к психологу было бы хорошей идеей. Только вот психолог, как и фельдшер, вечно пропадали невесть где. @averad — Мне нужна конкретика. Что случилось? @sokol_xer — Я хочу поговорить с вами — Вы можете рассказать что-то забавное? — Пожалуйста, мне очень это важно Владимир на секунду прикрыл глаза, беря уже третью конфету и полагая, что не откажется как минимум ещё от двух. Что забавное он вообще мог рассказать? Ничего. Ну, кроме того, как Черныш только что драпал из ванной, скользя на мокрых лапах и врезаясь в косяк. Но делиться подобной бытовой ситуацией с Соколовым? Абсолютно точно нет. Это уже явный перебор. @averad — Я не клоун. Владимир отправил и сразу же почувствовал укол вины за свою резкость. Это звучало… по-свински. Равнодушно по отношению к страдающему человеку. Владимир вовсе не стремился ёрничать или оскорблять Соколова, обесценивать его чувства, но… Боже, как же он устал. Ему совсем не до чужих проблем. @sokol_xer — Я не подразумевал ничего плохого — Мне одиноко, наверное — И мне жаль, что я вас донимаю — Я не хочу быть обузой, но вы единственный, кто всплыл у меня в голове, когда стало не оч — Я тупой Владимир честно старался понимать этого человека, но каждый раз терпел поражение. В один момент Соколов производил впечатление нагловатого парня без тормозов, а в другой — неуверенного, краснеющего подростка, не способного сформулировать предложения. Сейчас он наверняка тоже краснел. Почему-то Владимир в этом не сомневался. @averad — Ладно, я расскажу, как Черныш сегодня устроил потоп. @sokol_xer — Прям потоп? @averad — Почти. @sokol_xer — Он перегрыз трубы??? К счастью, до такой радости Черныш не додумался и навряд ли когда-нибудь додумается, в противном случае Владимир не переживёт. Разбираться с соседями, оплачивать им ремонт — кому это счастье вообще нужно? @averad — Нет. Он плохо сходил в туалет, и мне пришлось его мыть. Он орал. Теперь он ходит мокрым по всей квартире и трясёт лапами. — Когда он высохнет, у него будет кудрявая попа. Черныш, будто почуяв своё упоминание в переписке, появился на кухне с видом оскорблённой королевы. Он немного походил, понюхал корм, а потом просто сел и начал себя вылизывать. Замечательно. @sokol_xer — ПЗПХП — Бедный Черныш — То есть бедный вы — Но это дико угарно — И мило — Черныш лапушка @averad — Он действительно такой. @sokol_xer — Вы его любите? — Вы же его как котопапа, а он ваш котосын Владимир улыбнулся, глядя на Черныша, продолжавшего себя старательно вылизывать. Он не задумывался о том, что являлся для него «котопапой», хотя такое определение казалось по-своему милым и очаровательным, ведь Черныш имел для него огромное значение. Владимир готов был даже пренебречь своим здоровьем и благополучием ради того, чтобы Черныш не голодал и питался исключительно качественным кормом. Нет ничего важнее… счастья котосына, да? @averad — Люблю. @sokol_xer — Это круто — Мне интересны ваши мысли, Владимир Александрович — И Черныш — Спасибо, что ответили. Мне стало легче @averad — Хорошо. @sokol_xer — И вы тоже — Ну — Милый — Типа мне кажется, что когда вы мыли Чернышу попу, это было мило — и тупо — Но мило Владимир потянулся к ещё одной конфете, перечитывая эту странную браваду, не сулившую ничего хорошего. В принципе, оно и логично: когда тебя называют милым — это всегда плохо. Когда Настя, с которой он жил в одной квартире, назвала его милым, она его поцеловала. А здесь это писал ученик, однажды уже поце… Владимир прокашлялся. Он не желал развивать эту мысль. На самом деле, он вообще не хотел думать обо всей ситуации, считая, что если игнорировать, то станет легче. Или проблема не будет такой острой. Довольно детская позиция, но она помогала не сойти с ума. Ему сейчас не нужны разбирательства, конфликты и прочие внешние угрозы, мешавшие хотя бы просто существовать. Дожить до момента, когда Черныша не станет, чтобы точно прикончить себя и больше никуда и никогда не ходить, никого не терпеть, ничего не ждать и не испытывать это вечное опустошающее и тяжёлое чувство, напоминавшее огромную гирю внутри тела. И каждый раз она тащила на землю, лишала и так последних сил, которые непонятно каким образом оставались во Владимире. Возможно, ему стоило снова начать принимать таблетки, но для этого надо найти психотерапевта — хотя бы онлайн. А сил не было даже на эту простую и банальную задачу. В конце концов, это ведь не самочувствие Черныша. Ради него он поедет хоть на край света. @averad — Спасибо, хорошо. @sokol_xer — Я надеюсь, вы сможете отдохнуть — и мне правда жаль за сегодняшнее с отцом — я зря это задумал простите @averad — Я знаю. @sokol_xer — Вы теперь будете обижаться на меня, да? @averad — Я не обижаюсь на тебя. @sokol_xer — Вы будете со мной общаться? — Пожалуйста — Хотя бы иногда? Это очень важно для меня — Простите Владимир съел ещё одну конфету — быстрый дофамин творил чудеса и делал зависимым от него, и это было ужасно. Но ужаснее то, что он нервничал и испытывал страх от просьб Соколова, от его сомнительной потребности общаться с ним. Владимиру ведь совсем не до этого. Ему не нужно общение. Ему не нужны друзья среди учеников. Ему никто не нужен. @averad — Я не буду отвечать на твои вопросы. Мне нужно идти. До свидания. Он сел на пол с телефоном, чувствуя себя ещё более разбитым и никчёмным, чем когда пришёл домой. Черныш направился к нему и принялся обтираться бочком о руки хозяина, тихо мяукать и мурчать, и Владимир запустил пальцы ему в пушистую шёрстку, чтобы почесать кота, сделать ему хотя бы немного приятнее. — Это ты виноват, — сказал он. Черныш обиженно моргнул, а Владимир, перечитав своё последнее сообщение и оставшись недовольным тем, как плохо и холодно оно звучало, зачем-то отправил ещё одно: @averad — И не грусти больше. — М-да, — прошептал он, откладывая телефон, подбирая ноги ближе к телу и опуская на колени голову. — Какой стыд. Кот на это заявление только мяукнул, словно соглашаясь, и, будучи ещё мокрым и немного вонючим, упал на бок, растянувшись на всю длину. Когда он высохнет, у него будет кудрявая попа, хотя сам Черныш совсем не кудрявый. И Владимир очень любил своего кота, но иногда, в такие непростые моменты, как сейчас, он думал, что без Черныша было бы проще. Ведь если бы не кот, он бы явно не переписывался со своим учеником, который в совершенно будничной манере назвал его милым. И если бы не кот, Владимир бы уже наверняка лежал в могиле, и ему не приходилось бы каждый день заставлять себя вставать с кровати и идти на любимую работу, где виделся с любимыми учениками и преподавал им любимые предметы. «Я ненавижу эту жизнь», — спонтанно подумал Владимир, укладываясь на пол и бессмысленно смотря в потолок под тихое урчание Черныша, забравшегося к нему с мокрой попой прямо на грудь.