Корона океана

      Так потекли дни исследования меня. Владение человеческой речью значительно облегчало и научные процедуры, и мою жизнь в принципе. Для достоверности меня снимали почти все время, потому что доказать миру, что существует дракон, который буквально месяц назад еще был человеком, будет непросто.       Мне разрешали выбираться на поверхность резервуара, но при условии, что рядом будет исследователь с транквилизатором. Цзин Юань, конечно, долго возмущался и уверял, что я и мухи не обижу, но слова новичка в месте, где отстаивались интересы сразу нескольких стран, большого веса не имели. Даже мои просьбы удовлетворялись лишь из-за заинтересованности в изучении абсолютно нового явления. Кормили меня прекрасно. Не знаю, откуда они брали свежайшую рыбу и морских гадов — наверное, вне этого биома, — ведь вокруг станции и растения, и животные почти все вымерли или, в моменты открытия шлюза для выхода судна снабжения из биома, как мурены, сбежали, но такую превосходную пищу я еще ни разу сам не ловил.       Каждый день шел по привычному сценарию. Утром до завтрака у меня брали замеры и материалы для анализов. Как раз здесь я при хорошем свете увидел, что кровь у меня теперь была очень густой и темной. Тогда, после нападения Мурены, я в полумраке да и из-за положения раны, наверное, не смог этого рассмотреть, теперь же вглядывался с интересом и легкой боязливостью. Брали кровь у меня в двух состояниях — в драконьем и человеческом. У меня брали слюну, волосы, слезы, на второй день осмелились и согласовались взять эпидермис и фрагмент мышцы, разумеется, брали и продукты выделительной системы. Если представить, что ты в больнице, то относиться к ситуации, где от тебя, как от хлебного мякиша все время что-то норовят отщипнуть, было проще. Заставляли кстати все это делать Цзин Юаня. Но так было даже лучше.       После завтрака у меня вновь брали кровь, давали мне, если того не требовали условия обследования, передохнуть, а потом начинали гонять по разным аппаратам и приборам. Большинство из них я даже не знал, для чего служат и как работают. Был бы перед ними любой другой дракон, они бы ни за что не решились на половину из всего того, через что я за эти дни прошел. Самым неприятным, наверное, все же было забор желудочного сока, материалов мышцы (раны у меня, конечно, быстро заживают в силу природы, но не очень приятно, когда у тебя конечность распарывают пусть и под анальгетиком) и исследование репродуктивной системы. Последнее было больше унизительно. Если сравнивать это с каким-то другим опытом, то ближе всего будут походы к проктологу и урологу. То же напряжение, неловкость и понимание, что за самым «сокровенным» местом наблюдает кто-то незнакомый. Да, они залезли даже в «межподвздошную сумку», как они назвали место, куда скрыт второй репродуктивный орган. Что вы знаете об отсутствии личного пространства и границ…       Заканчивался каждый день интервью со мной. Несколько исследователей садили меня перед камерой, заставляли отвечать меня на несколько типовых вопросов о моем имени, дате съемки, времени, самочувствии, а потом переходили к новым вопросам. Они заставили меня повторить историю моих родителей, причины и процесс обращения в дракона, спрашивали о стайности драконов, их привычках, истории, роли вожаков, иерархии, способностях. Я отвечал честно все, о чем знал. Иногда я начинал сомневаться: а стоит ли отвечать на некоторые вопросы, которые касаются культуры драконов, истории этого места? Но все же отвечал, решив для себя, что, может, как раз понимание сакральности этого места поможет нам, драконам, примириться и вернуться домой. Может, это место даже сделают охраняемым, ведь драконы, а именно самцы, вымирают. Пусть и медленно, но численность моих братьев сокращается. Возможно, недалек день, когда последний самец падет на океанское дно. Ну или, может, что еще хуже, в отчаянии они начнут обращать и мужчин, разбавляя кровь драконов, уходя от истоков, мельчая и забывая, кто они на самом деле.       Со мной обходились нормально. Я понимал их излишнюю осторожность, ведь с моими клыками, когтями и силой тела человек конкурировать не мог. Не так мучительны были и исследования, они действительно напоминали больше обследование у врачей. Никаких повреждений, которые не затянулись бы за несколько дней, мне не наносили. Но мне было плохо.       Главным образом меня не отпускала головная боль. Как Понтий Пилат, который не знал, чем унять ее, который мечтал о моменте, когда она прекратится, я погружался в ледяную воду, надеясь, что она охладит мою голову, я глотал все человеческие и звериные лекарства, которые могли бы мне помочь, я зажимал уши и глаза, чтобы оградить себя от света и звуков, которые только больше растревоживали боль. В первые дни, мне казалось, что я смогу потерпеть, что рано или поздно, но боль утихнет. Я даже предполагал, что она вызвана разлукой с Дань Хэном. Но на третий день, когда от боли я не мог уже спать, когда мое раздражение и тошнота стали невыносимыми, я понял, что еще несколько дней для меня обратятся мукой. Я стал молчаливее, более вялым. Я просил все новые и новые лекарства, надеясь, что хоть одно сможет помочь мне. Цзин Юань с сочувствием предлагал мне их, но легче не становилось.       Утром третьего дня, когда боль не только не прекратилась, но еще и усилилась в несколько раз, я не выдержал. Наверное, это можно назвать психозом. Я даже не помню этого, но Цзин Юань сказал, что в один момент я вышел из своего апатичного состояния, в котором до этого просидел полчаса, почти не реагируя на исследователей, которые записывали показания приборов, и начал бушевать. Я заметался, схватившись за голову, закричал не своим голосом, а потом стал биться о стены и пол. После чего обратился в дракона. Меня быстро обездвижили, пока я не успел нанести ущерба, транквилизатором, после чего отказали в длительном нахождении вне резервуара.       Исследователи вообще разительно отличались здесь от команды Цзин Юаня в экспедиции. Они не вредили мне, но я и не чувствовал в них той тревоги и заботы о подопечных. Быстро и механически они проводили все манипуляции, лишнего раза не подходили к резервуарам, только в предусмотренные часы. Помню, что хотя бы днем, когда усталость не сваливала бедных студентов, они по нескольку раз в первые дни особенно, даже во время обеда подбегали к Дань Хэну, чтобы проверить его состояние. Здесь такого не было. Я не совру, если скажу, что они смотрели на меня только как на материал, образец. Даже наличие разума не повышало меня в их глазах.       После того моего полубезумия долгими дискуссиями было принято решение на ночь вводить мне дозу транквилизатора. Я был в отключке, но боль и тогда не уходила. Но это все же было чуть лучше, потому что я хотя бы мог отдохнуть. Я был уверен, что на меня влияет что-то со стороны. Это точно было не влияние отсутствия вожака, я уверен. Тоску по Дань Хэну, его нехватку, одиночество я чувствовал больше в эмоциональном плане. Это больше выражалось в ощущении и мыслях о бессмысленности. Я понял теперь, почему самки перестали со временем двигаться, есть, даже пытаться бороться со мной за Дань Хэна. В определенный момент эта тщетность просто тебя захватывает. Без вожака пропадает причина всего. Ты неподвижно сидишь, испытываешь голод или усталость, но ничего не делаешь. В голове и в груди сидит настойчивая и горькая аксиома: твоему вожаку нет до тебя дела, твоя жизнь теряет смысл без его любви. К чему жить, если самое дорогое, что только может быть для тебя, даже не смотрит в твою сторону, не приходит, не ложится рядом с тобой, не одаривает теплом?       И ты полностью соглашаешься с этой мыслью. В первые два дня они были ненавязчивыми, их легко было прогнать, легко было убедить себя аргументами и обещаниями. Но с такой же прогрессией, как росла моя головная боль, росло и это отчаяние, безнадежность.       Это стали замечать и исследователи. В их интервью стали вкрапливаться вопросы о моем состоянии, причине упадка моего духа, снижения подвижности. Я отвечал. Медленно, с большими паузами, словно слова до меня доходят крайне долго, уже даже не размышляя о том, стоит ли что-то им говорить или нет, может ли это кому-то навредить. Наверное, если бы я владел какой-нибудь архиважной тайной, в этом состоянии я ее выдал бы, даже не заметив.       Все значительно изменилось как раз после третьего дня. Наверное, если бы этого диалога не состоялось, не произошли бы и последующие события. Вечером того дня вновь было интервью. Были типичные вопросы, несколько из них о моем состоянии. А потом исследователи перешли к вопросам о том дне, когда меня выловили. Они спрашивали, почему мы лежали на камнях, почему стремились сюда, почему это для нас важно.       Я честно отвечал, потому что на тот момент от головной боли и внутренней апатии из-за отсутствия стаи иначе уже не мог. Я рассказал о тянувшем сюда нас всех древнем чувстве долга, потребности вернуться сюда, о важности для нас и в историческом отношении этого места. Рассказал я им и о том интуитивном, инстинктивном чувстве, которое, наверное, зародилось в каждом из нас, которое требовало и направляло нас, заставляя лечь на эти камни. Я не знал зачем. Может, знали другие драконы, но я просто последовал за этим внутренним настойчивым указом. Эта порода тянула нас к себе внутренней и древней памятью драконов, но при этом причиняла нам страдания.       И вот после этих слов на следующий, четвертый день, исследования приняли другой ход. Они принесли ту самую породу, волновой камень. Мне и без того было дурно, но от его близости и контакта пусть и с малой частью его стало в разы хуже. Я опустился на пол, в уме помутилось, я был на грани обморока. За моим состоянием следили, записывали показатели. Потом камень забрали и унесли. Я не знал, о его дальнейшей судьбе, но после обеда видел, как исследователи начали переговариваться друг с другом взволнованно. Мне ничего не говорили, но я и не спрашивал. Мне было дурно. Я лежал на дне, буквально уткнувшись лбом в стекло пола и безвольно раскинув конечности. Слабо в моей голове вставала картине, где Дань Хэн лежал точно так же, когда я надолго из обиды оставил его. Если бы я знал тогда, что именно он чувствует, я ни за что не бросил бы его.       Грудь сжимало от тоски, в ней лежало что-то тяжелым камнем, я чувствовал почти детскую обиду и брошенность. Хотелось плакать, и я еле сдерживался. Внутренняя жестокая установка, которую отчего-то внушают всем мальчикам мира о том, что плакать им не к лицу и запрещено вовсе, не давала мне проронить этих слез. Я хотел, я грезил о том, как Дань Хэн, Жен, Хый Дзин и другие драконы внезапно прорываются сюда, как они открывают резервуар, как Дань Хэн прижимается ко мне, а потом мы все вместе сбегаем отсюда. Я закрывал глаза, чтобы видеть эту неисполнимую мечту отчетливее. Когда же глаза снова открывались, становилось только холоднее и хуже, потому что я видел только исследователей, которые суетились даже больше обычно.       Перед окончанием рабочего дня ко мне поднялся Цзин Юань и принес еду. Я неохотно встал и подплыл к выходу. Друг заботливо выгружал рыбу в большую емкость. Я стал драконом и лег рядом. Мне не хотелось есть не только из-за дурного самочувствия, но и из-за того давящего кома в горле, который норовил пролиться слезами. Временами я невольно думал: настолько сильна моя привязанность к Дань Хэну или это постоянная головная боль и тошнота ускорили процесс?       Меня мутило от одного запаха рыбы, в голове был туман, который тормозил мысли. Тут не до еды. Я лег рядом с емкостью, не прикасаясь к еде и прикрыл глаза. Я вспомнил, как Дань Хэн приносил мне рыбу, когда я был в процессе обращения, как он следил за тем, чтобы я питался. Почему он не следит теперь, почему теперь это ему не важно? Почему он не боится, что я умру от голода?       Слабо я пытался перебить поток этих мыслей, пытаясь отругать себя за такое мнение о Дань Хэне. Если бы он мог, он был бы здесь, он бы спас меня. И он явно переживает обо мне, он столько страдал без стаи из-за меня, теперь он не может, не тревожиться. Да в конце концов! Неужели я желаю ему новых страданий в неволе?! Неужели я хочу, чтобы он вновь мучился без своих супруг?! Как я могу так эгоистично скулить?!       А из глаз все равно потекли слезы. Одна за другой медленно покатились по неподвижной драконьей морде.       — Так… Ну вроде все. Тут семга, лосось… о, сегодня кстати привезли одну белугу! Обязательно попробуй. Креветок не так много, сегодня больше осьминогов и кальмаров. Ты почему не ешь? — Цзин Юань, который старательно выгружал еду и бубнил себе под нос, повернулся ко мне и замер. — Блэйд? Ты плачешь? Что случилось? Настолько больно?       Я тяжело выдохнул, если бы был в теле человека, это было бы всхлипом, и закрыл глаза, но слезы от этого течь не перестали.       — Блэйд, стань человеком, прошу. Я должен знать, отчего тебе плохо. Не рви мне душу.       Я полежал полминуты без движений, Цзин Юань был рядом и осторожно гладил меня по щеке рукой. Так он делал только хуже. Этот жест, он так напоминал тот жест Дань Хэна, как он терся щекой о мою. Но запах не Дань Хэна. Это не Дань Хэн!       Я стал человеком и отстранился от ладони Цзин Юаня. Лицо было все мокрым. Я судорожно вытирал его сгибами кистей, но по лицу катились все новые и новые слезы.       — Что случилось? Я могу ведь как-то помочь?       — Его нет… Он не приходит. Почему Дань Хэн не приходит! Зачем он обратил меня, если я теперь один! Мне плохо одному! — так горько я плакал только ребенком.       Цзин Юань опешил, его рука, которую он протянул к моему плечу замерла, он отдернул ее назад, но потом вновь протянул и осторожно положил мне на плечо. На моем хладнокровном теле она была невероятно горячей.       — Эй, дружище, ну ты чего… Мы выпустим тебя уже послезавтра утром! Нужно потерпеть всего сутки! Ты отлично держишься! Завтра проведем последние исследования и ты вернешься к Дань Хэну! — он пытался говорить бодро, но я слышал, как дрожит его голос, может от сочувствия, может, от неуверенности. — Хочешь я тебе по секрету кое-что скажу? Наши радары засекли позавчера неподалеку от входа одну особь дракона. Она приплывала рано утром крутилась неподалеку от входа, поднималась на поверхность, крутилась у камней, потом вновь спускалась. Под вечер приплыли еще две особи, они долго пробыли тут, а потом уплыли вместе. Я уверен, что это Дань Хэн. Он ждет тебя, хочет попасть сюда, но пока не выходит. И я уверен, когда мы тебя через день выпустим, по дороге домой ты встретишь его. Ну, не горюй так!       Я лег на поверхность резервуара, продолжая плакать, и сжался. Мне холодно, даже для хладнокровного холодно. К еде я так и не притронулся, как ни упрашивал Цзин Юань. Через время он вернулся уже с другими исследователями, я не реагировал на них. Они быстро осмотрели меня, о чем-то переговорили и ввели транквилизатор. Лучше уж головная боль, чем это одиночество.